В прохладе и тишине было так хорошо и спокойно. Ах, до того хорошо, что почти не думалось ни об отце, ни о брате.

Страшный дом, полный плачущих статуй, неживых деревьев и птиц, канул в темноту, будто и не было его вовсе. Только вот откуда этот жар? Непонятно. Будто горячий коготь оставил след на теле.

А ещё чей-то голос не унимается: шепчет, нудит, просит:

– Помогите мне, синьора, ещё немного, вот так!

Нет, какой несносный! Неужели нельзя просто оставить её в покое в этой темноте? Нет, надо всёвремя тянуть и тянуть! Мучить. Да кто он такой? Тень? Глупости! У тени даже голоса нет. Это все знают.

В конце концов Клариче провалилась без остатка в забытьё, похожее на глубокий сон. Там не было ни красок, ни голосов, ни птичьего пения. Только от нанесённой раны тело медленно горело.

– Пить! – прошептала Клариче.

И поняла, что нечем остудить этот голодный жар, что за глоток воды она отдала бы сейчас и перстень, и голову, и свободу. Но пить было нечего.

И зачем она отказалась от кубка, полного несказанной прохлады и неги? Даже взгляда на этот чудесный нектар было достаточно, чтобы душа навеки потеряла покой. Ради одного глотка этого вина, бледного, сверкающего, как солнце в янтаре, не жаль было ни золота, ни корон, а вкусившим его не страшны никакие муки и преступления. Что на свете может быть слаще нектара, неслыханного, бесподобного птичьего молока!

Но его больше нет. Клариче отказалась. Да нет же: выплеснула, погубила чудесный напиток! А теперь вся горит, и нечем унять раскалённую рану. Разве такова должна быть свобода?

– Пить! – вздохнула она.

Все царства земные за каплю дождевую, за глоток из канавы застоявшейся воды!

– Пить! – эхом повторили вокруг глухие и тихие голоса.

И вот мрак поредел. Клариче вновь очутилась перед фонтаном в доме синьоры Грации. Во сне ли, в бреду, она не знала. Но, бросившись к воде, сестра увидела, что фонтан высох, и мраморные плиты его потрескались от времени.

Жар не утих, но отчаяние отступило. Дивный нектар, освобождающий от забот и тягот, не питьё человеку. Клариче знала, каковы на вкус мирные воды Арно в жаркий летний день, знала и ледяную сладость родников, от которой зубы сводит.

Нет. То, от чего раз отказался – вернуть нельзя. Даже если это собственная тень, даже если это избавление от всех печалей.

И последний раз заплакали и застонали шестилапые чудища и драконы на ветхих шпалерах.

– Пить… пить… пить!

И сестра догадалась: тоска их была о человеческом питье, а не о драконьей жажде. Просто не было там в помине ни капли воды. Не было. Клариче медленно опустилась возле пересохшего фонтана. Мрамор был так прохладен! Жар потихоньку стихал.

Когда Клариче открыла глаза, ей почудилось, что она дома, в своей спальне, в полумраке ночном. Пахло деревом, прохладным свежим ветром и чистотой льняного полотна, выстиранного добела. А ещё добрым теплом от железной жаровни и чем-то неуловимым, не сладким, но сладостным.

Этот запах был лучше всех, бодрящий и сытный; от него хотелось вскочить на ноги и танцевать; не так, как в доме Грации, а хохоча и хлопая в ладоши, как плясала Клариче со своей молочной сестрой без всякой музыки.

Моя сестра попробовала приподняться и встать.

– Лежите, лежите, синьора! – пролепетал над ней испуганный голос. – Вам ещё нельзя вставать.

Голос этот очень походил на голос нашей нянюшки. Клариче покорилась.

– Вот… – прошептала женщина, подходя ближе, – вы ведь просили пить.

Сестра оторопела. Быть может, это новое наваждение, но тот самый запах исходил от кружки. Он был такой земной, простой и знакомый, что Клариче припала к питью.

Нет, не вода… Молоко! Подлинно, молоко; как же прав был всё-таки негодяй Скьяри: вот напиток слаще всех нектаров.

Сестра едва не рассмеялась, но тогда ей пришлось бы поперхнуться.

– Ваш отец совсем извёлся, – грустно сказала женщина, – вторую ночь не спит и не ест.

Сестра похолодела.

– Отец?! – прошептала она.

– Не знаю, во что вы ввязались, – продолжала женщина хмуро, – но дело то скверное. Каким только оружием подлости ранили вас? И рана-то неглубокая, а кровь всё течёт, течёт, течёт…

Тут Клариче заплакала от бессилия и страха:

– Скажите, что с ним, где он? Я сейчас же к нему приду…

– Лежите!

В этот миг женщина склонилась над ней, и сестра поняла, что перед ней совсем не старая няня.

Лицо незнакомки оказалось кротким и худым. И невыразимо прекрасны были высокий лоб, тонкие черты и чёрные глаза газели. Куда там синьоре Грации!

«Мати смоковница!» – вспомнилось вдруг Клариче, и сестра опустилась на подушку.

– Кто вы, синьора? – мягко спросила она, уже предчувствуя ответ. – Как вы меня спасли?

– Я не синьора, – ответила женщина с ласковой улыбкой, – я – Мариам. Ваш отец вынес вас на руках из боя. Его благодарите.

– Где он?! – пролепетала Клариче севшим голосом. Рубашка на ней была свежа, рана перевязана и омыта, но что-то тёмное и страшное чернело на скомканной груде тряпья, лежавшей на полу.

Вдовье жилище ничего не ответило ей. Только женщина, склонившись над жаровней, сняла горшок.

– Ждите! – вымолвила она. – Синьор должен уже вернуться.

Ничего иного не оставалось. Сколько же времени Клариче лежала в тишине и покое вдовьего дома вот так, сгорая, но не горя? Бедный Дзани! Иной раз господа не прочней былинки. Тень и то долговечней.

Лунный свет падал из окон, узких, словно бойницы. Клариче успела поесть. То была простая похлёбка из всего, что припасено на чёрный день, но сестра даже не заметила, как съела всё до конца.

Время тянулось медленно. Вдова ни о чём не спрашивала Клариче, только иногда ворошила угли. Сестра даже задремала снова. А проснулась от того, что услыхала совсем рядом:

– Вот, с-синьора, я принёс…

– Её одежда?

– Да.

Молчание. А затем встревоженный шёпот:

– Чужое платье?! Опять? Так недолго и беду навлечь!

Вновь тишина. Глубокий вздох.

– Другого пока нет.

Голос Дзани был таким усталым и тусклым, что Клариче не сразу узнала его. «Будто и впрямь старик», – подумала она и ощутила сразу и жалость и страх. Так что глаза открыть не решилась.

– Ложитесь спать, Мариам, я посижу с ней. Вы и так…

– Она уже проснулась, синьор, поела, попила и уснула опять, – ласково сказала женщина; так уговаривают ребёнка, который испуган.

– Я посижу, – упрямо повторил Дзани и добавил: – Пожалуйста! Мне бы только посидеть рядом с ней…

– Хорошо, – согласилась вдова, уступая, и тихо добавила: – Только не забывайте и себя.

Только когда стихли шаги, голоса и шорохи, сестра приоткрыла глаза.

Всё оставалось прежним: скромным и простым, словно никогда в утлой вдовьей каморке женщина не говорила с Тенью.

Лунный свет лежал длинными белыми полосами. Посреди комнаты на бельевых верёвках сушилось бельё. Сама вдова спала прямо на полу, постелив себе ветхую циновку и укрывшись грубым полотном. Сон её был безмятежен и чист, она улыбалась.

Но тут Клариче увидала того, на кого ей было горько взглянуть.

Дзани сидел на краешке её постели. Маску он держал в руках, будто не зная, что с ней нужно делать. И если так можно сказать про существо, что юности не знало, он будто ещё больше постарел. Дунешь – и рассыплется. Одно слово – Тень.

Но боюсь, даже меня не желала так увидеть в тот миг моя сестра.

– Дзани, – прошептала она, – Дзани!

Нет ответа. Неожиданно старик вздрогнул и посмотрел на неё. Глаза его слезились, губы дрожали.

Клариче привстала на кровати, бледная в свете луны, укрытая белым покрывалом.

– Господи! – прошептал Дзани, счастливо улыбаясь. Его морщинистое лицо чем-то напомнило сестре ветхие портреты древних князей и графов, изрытые трещинами, но не утратившие былой красоты.

– Как хорошо!

Кавалер Домино протянул было руку, но, словно испугавшись, вдруг отдёрнул её и резко встал.