Сестра с великим трудом сдержала поток брани, готовый вырваться на волю. Друзей у неё здесь не было, зато лукавых глаз хватало.

Но, разумеется, стерпеть оскорбление она не собиралась. Более того, едва подумав о том, что эта нечисть держала в повиновении благородного кавалера и до сих пор Дзани ещё не свободен до конца, Клариче ощутила бодрую львиную ярость.

Гнев – это слабое пламя, что будоражит тело и дух, но есть огонь иного рода. Сила его такова, что ум становится ледяным, а душа вспыхивает пожаром.

– Я же сказал вам, синьор, – отвечала Клариче с лёгкой усмешкой, даже не касаясь своей чудесной шпаги. – Я не буду биться с вами. Вы упустили возможность скрестить со мной клинок. Так зачем же бежать вслед уходящему дню?

Она с удовольствием отметила, что Скьяри будто сник.

– Конечно, я понимаю, – лукаво продолжала сестра, – очень великодушно было не принять вызов мальчишки. Но попрекать дитя мальчишеством грешно. Ужели вы, синьор, забыли: тонкая ветка вспыхивает быстро, только сырая головня долго коптит…

Скьяри начал багроветь. Это было очень странно: краска если не стыда, то гнева проступала на лице, как пятна на штукатурке.

– И всё не хочет догореть. Как по мне, лучше быть сухим углём, чем едким дымом. Но это к слову… Лучше вспомните, синьор, как давно вы сами были мальчишкой вроде меня?

Каково это, быть молодым?

Клариче была довольна собой, она уже собиралась уйти: пусть потом этот щёголь объясняет, как и зачем оскорбил юношу-графа.

Но Лодовико Скьяри преградил ей дорогу.

– Вы, вы не смеете! – произнёс он в полнейшем смятении. В этот миг молодой красавец чем-то вновь напомнил моей сестре кавалера Домино. Но сходство было, а подобия – нет.

– Что вам угодно? – вежливо улыбнувшись, спросила Клариче. – Мне провожатых не нужно. Раз мы с вами друг друга не приветствуем, так и прощаться нет нужды. Не так ли?

– Вы что себе позволяете? – прошипел Скьяри. – Кем вы возомнили себя, нацепив шпагу? Это благородный дом… А вы тут потешаетесь над… над…

Скьяри замялся.

– Над почтенными людьми! – выдохнул он наконец.

– Я, синьор? – не на шутку развеселилась Клариче. – Я? Упаси меня Господь и Мадонна от подобной дури. Им одним видны сердца наши, им решать, кто достоин почёта, а кто почтён без нужды.

Скьяри снова скрипнул зубами, а сестра невозмутимо продолжила:

– Вы же не станете отрицать, синьор; частенько нас обманывает зрение. Иное яблочко не стыдно и королю подать, ан нет, – внутри гнило. А сколько во всякое время в людском обществе ненагулявшихся старух, молодцев, закрасивших седины, толстяков, затянувших брюхо в корсет так, что дохнуть нельзя.

Говорят, во Франции один кудесник пришил разбойнику нос. И ничего, женился тать на графской дочке. Что вы молчите? Наверняка вы слыхали о таком?

Шея господина Скьяри сделалась совсем багровой, а вот недавняя краска совершенно сошла с лица. Только нижняя губа дрожала, словно у лошади.

Ярость Клариче сменилась радостью. Остановиться она не могла. Глядя на то, как трясутся руки молодого щёголя, а голова опускается вниз, Клариче позабыла обо всём на свете.

– Вот так, синьор, чужая кожа прирастает намертво. Чудеса, да и только. И ворона павлином заделалась и клюёт настоящую паву. Точно завистливая бабка юную красавицу, чистую, как родник Кастальский.

– Замолчите! – выдохнул Скьяри.

– И так повсюду, синьор, – самозабвенно продолжала Клариче, – завистливый бездарь помыкает художником, дурак и безбожник учит жизни честных людей…

– Вы меня слышите или нет?! – взвился Скьяри.

– А негодный трус, – продолжала Клариче, посмотрев с ненавистью на него, – непосильную ношу взваливает на плечи храбреца.

– Мальчишка! – закричал Скьяри.

Неизвестно, что бы произошло в следующий миг, если бы в зале не раздался окрик:

– Синьор Скьяри!

То была Грация. Гости расступались, отвешивая перед ней низкие поклоны. А хозяйка и не глядела ни на кого; подобрав юбки, она шла так быстро, что за ней не поспевали пажи.

Господин Скьяри склонился перед ней, а Клариче осталась стоять.

– Синьор Фортеска! – воскликнула она, ещё не отдышавшись до конца. – Это что же вы затеяли в моём доме, свару или драку? Как вам не стыдно? Вам…

Клариче не прочь была покинуть столь благородный дом, где вдоволь вина и нет ни капли радости. В конце концов, ей не за что было оправдываться. И она промолчала. А зря…

Вместо неё соловьём залился господин Скьяри:

– Любезная госпожа, синьор Фортеска собирался покинуть ваш праздник, никому ничего не сказав. Я хотел образумить его, но… юноша и слушать меня не пожелал.

Клариче оторопела. Верно всё сказал негодяй. Только про себя не поведал.

– Это правда? – дрогнувшим голосом спросила синьора Грация.

– Да! – с вызовом ответила Клариче. – У меня не осталось выбора. В самом деле, не биться же мне посреди бального зала? Если господин Скьяри во всеуслышание назвал меня молокососом, я отвечу ему своей шпагой! В любое время и в любом месте, которое он сам назовёт, но только не здесь!

Скьяри так и застыл с приоткрытым ртом. Клариче была уверена, что после такого её уж точно не станут уговаривать остаться, но вместо этого… Дама рассмеялась звонко и нежно, словно хорошую шутку услыхала в ясный летний день.

– Ах вот оно что? О, мой милый львёнок, умоляю вас, не надо сердиться! У господина Скьяри и правда дурацкие шутки, но глупо ложиться костьми из-за такого пустяка…

– Это была не шутка! – строго сказала Клариче и подумала с отвращением, что синьора Грация стоит своего поклонника.

Впрочем, на господина Скьяри сейчас было жалко смотреть. Но своего слугу притом он нисколько не напоминал.

– Неужели вы будете спорить с тем, что вы и впрямь мальчик, – ласково продолжала синьора Грация, – не знающий первого пушка? У которого впереди и радости, и битвы.

– Синьора, – холодно ответила Клариче, – для Мадонны и Господа все мы дети, но, если человек слишком юн для чести, ему не созреть никогда.

Клариче заглянула в лицо господину Скьяри, но тот даже не посмотрел на неё.

– Уймитесь сейчас же! – с показной злостью воскликнула Грация. – Если бы все так радели о чести, каждый праздник превращался бы в ристалище! Что мне делать с вами!

Дама улыбнулась, лукаво посмотрела на верного Скьяри и хлопнула в ладоши:

– Вот что! Я вас помирю! Если вам, синьор Фортеска, так не терпится принять вызов, пусть господин Скьяри назовёт любую игру, правила которой известны вам обоим.

– Сударыня! – возмутилась Клариче. – Кто же ставкой за ломберным столом или бириби[10] делает честь?! Позвольте мне уйти. Сейчас же!

– Вы скверный, негодный мальчишка! – закричала Грация в непритворной обиде. – Разве я не хозяйка, не дама и слово моё не закон для всякого кавалера?

– Вот-вот, – ожил Скьяри и отвесил моей сестре поклон, – синьор, я сожалею, что ненароком обидел вас. Однако не кажется ли вам, что вы совершаете ту же ошибку, какую приписали мне: уклоняетесь от боя?

У Клариче от такой подлости захватило дух. Ужели тот, кто на бой ни в жизнь не выйдет, будет вот так стоять и ухмыляться?! Ничего не совершив, но одержав победу? Нет уж.

– Говорите! – произнесла Клариче скрепя сердце.

– Бириби, – улыбнулся Скьяри.