Моя сестра покинула покои Грации сама не своя. Хотя общество здешней хозяйки угнетало её, Клариче не могла отделаться от мысли, что допустила какую-то ошибку. Быть может, согласись она совершить подвиг во имя прекрасной синьоры, обманщица открыла бы ей больше.

Но даже странный рассказ, в коем обида и жёлчь звенели в каждом смешке, не так взволновал мою сестру, как дивное видение старого маркиза: два тонких ростка, пробившихся из-под спуда. Случайно или же нет, но так называл нас отец: «Два моих деревца». И всякий раз его суровое лицо, рассечённое шрамом, озаряла улыбка.

«О, если бы он и теперь улыбался так же…» – печально подумала моя сестра.

Сердце её сжалось. Право, за то, чтобы в старом отце вновь засияло юное пламя, а несчастная Тень обрёла лицо, стоило жизни не пожалеть!

Но притворяться трепетным юнцом перед ней… Той, кто от страсти да горя чужого хочет себе добра пожать.

«Брр… – как сказал бы Дзани. Нет уж, пусть лучше ломает голову над тем, как посадить синьора Фортеска на короткий поводок. Ведьма! А ручку ей пускай целует господин Скьяри».

Едва подумав об этом, Клариче обомлела.

«Проклятие!» – едва не выругалась моя сестра, когда распахнулась дверь, ведущая в бальную залу и вошёл юный господин Скьяри. Он явно был не в духе: опустив голову и глядя себе под ноги, быстрым шагом направился щёголь прямиком в покои хозяйки. И едва не налетел на Клариче.

– Синьор! – прикрикнула на него сестра.

Скьяри остановился и отпрянул, взглянув на молодого Фортеска.

На его лице, красивом и бескровном, отразилось крайнее замешательство, будто он увидал свою тень, призрака или ещё кого в этом роде. Выпучив пустые, точно у рыбы, глаза, Скьяри окинул фигуру юноши с головы до ног, и взгляд его остановился на шпаге.

– С-синьор, – вкрадчиво произнёс Скьяри, отвесив лёгкий и довольно небрежный поклон моей сестре, – я крайне сожалею, о том, что вас ввели в заблуждение, назвав моё имя. Но видит Бог, я в том не виноват. И счастлив видеть вас в добром здравии.

Голос этого красавца, ленивый и томный, показался Клариче смутно знакомым. Тот же мягкий говорок, что у Дзани, то же глубокое придыхание, с которым кавалер Домино рассказывал о том, что его томило или смущало, но всё не так. Будто какая-то карикатура на кавалера, да что там, на собственную Тень.

Клариче передёрнуло от отвращения. Биться с таким? Да ему бы скорее жабьей икры наглотаться пристало, как тому негоднику, что побил нашу молочную сестру в детстве.

Клариче даже не поклонилась в ответ.

– Не беспокойтесь, синьор, – холодно сказала она, – Мадонна сберегла и жизнь, и честь мою. А мне с вами сражаться незачем.

Клариче уже хотела пройти мимо, как Скьяри остановил её вопросом.

– Синьор, но я вижу, вы ещё не возвратили моей госпоже её шпагу. Почему?

Заглянув юному щёголю прямо в лицо, моя сестра увидела, как раздуваются его тонкие ноздри.

– Верну, – ответила Клариче, плохо скрывая раздражение, – как только синьора Грация того потребует. А покамест она не спешит забрать назад то, что отдала, не скупясь.

Как и ожидала сестра, господин Скьяри скрипнул зубами.

– Вот, значит, как? – пролепетал он.

Злой огонь блеснул на мгновение в его равнодушных серых глазах. Господин Скьяри вытянулся и положил руку на эфес своей шпаги.

– Ч-у-у-удно! – протянул он и обнажил в улыбке ровные зубы. – Синьора Грация так великодушна и добра! Такая шпага стоит многих имений, а госпожа моя и рада, что сокровище это носит мальчишка. Напомните, синьор, откуда наезжает в наши края ваша славная братия? Из Фьезоле? Или, может, Ассизи?

– Я… из женщины! – отвечала Клариче, прилагая немалые усилия, чтобы сдержать смех и не выбранить Скьяри на чём свет стоит. Ишь, как сжимает кулаки!

«Осёл! Даже в золотой шкуре всё равно ослом ты останешься!» – не без удовольствия подумала сестра.

Ещё бы! Старый бес, отмывший себя от времени добела, всё не мог успокоиться. Вечно же будут те, кто моложе и свежей! Разве может прекрасная синьора Грация позабыть о целом свете?

И вот теперь, глядя на мальчишку из деревни, хорошенького, словно Амур, и дерзкого, как молодой лев, господин Скьяри если не пылал, то явно тлел, как прогоревший уголь. Но ничего поделать не мог.

– Но вы угадали, – продолжала Клариче, гордо вскинув голову, – честная Тоскана – моя колыбель. Мать мудрецов, мастеров, поэтов. Светлый край, хранимый единой Госпожой моей, Марией Неувяданной!

Неживое лицо господина Скьяри стало наливаться краской.

– Воистину! – наигранно рассмеялся щёголь. – Цветущие флорентийцы стали пятой стихией! Куда ни глянь, повсюду они распускаются, как цветы, жаль, быстро вянут, как выйдут флорины.

Шутка эта показалась настолько грубой Клариче, что она даже оторопела. Вероятно, и явная глупость уже за остроумие сойдёт у этого человека. А какова тогда дурость у него?

Сестра в этот миг не ответила только потому, что вспомнила о кавалере Домино. Всё, что поведала тень о своём хозяине, было правдой, но Дзани, должно быть, не рассказал и десятой доли о негодяе, что изуродовал его.

Клариче сжала кулаки, на лбу у неё выступил пот. Лев и улитка, Тень и человек. Как она могла перепутать? Как назвала сладкое гадким? Даже в свой худший миг Дзани – всё-таки господин и кавалер, а этот Скьяри… Когда не мерзок, то мерзок сверх всякой меры.

Лицо щёголя озарилось торжеством при виде чужого замешательства. Вероятно, господин Скьяри решил, что одержал победу, хотя его всего лишь презирали, и с довольным видом направился в покои своей госпожи.

– Тьфу! – выругалась Клариче, когда за ним захлопнулась дверь. – Как им не тошно вдвоём?

Ещё содрогаясь от омерзения, сестра поспешила туда, где кипел сверкающий праздник. Будто он мог смыть грязные оскорбления господина Скьяри и унять ноющую тоску у самого сердца.

От света и музыки у Клариче закружилась голова. Теперь, когда некуда было спешить, сестра смогла наконец оглядеться. Но с каждым мгновением праздник всё больше и больше походил на волшебную грёзу; зал будто вырос перед ней, и конца ему не было.

Потолка словно не стало, музыка лилась отовсюду, точно пели сами стены и колонны из мрамора.

Клариче показалось на миг, что она вновь стоит на площади Сан-Марко, но не было тут того воодушевления, которое охватывает всех, пусть даже удручённых, людей при виде чужой беззаботной радости. За карточными столами и в танцевальных парах, за вином и за пиршеством никто будто не замечал ближнего. Это было воистину странно.

Клариче видела, как ставят на кон алмазы и золото, проигрывают и начинают всё заново: ни сожаления, ни радости. Точно менялы, занятые своим ремеслом. Про танцы моя сестра сказала бы так: можно танцевать, не зная ни единого па, нельзя, не слыша музыки.

«Господи, да в деревенской девке, что давит виноград, больше грации, чем в здешних грациях, – подумала Клариче с грустью и добавила про себя: – И благодати больше, чем в здешней госпоже».

– Синьор, почему вы так печальны, синьор?

Сестра вздрогнула. Первый человеческий голос, что к ней обратился, принадлежал пареньку в рогатой маске сатира с венком невянущих цветов на голове.

– Я скучаю по дому, – честно призналась Клариче и спохватилась. – Граф Алонзо Фортеска к вашим услугам, синьор.

– Тсс! – испуганно прошипел сатир, приложив палец к широкой улыбке своей потешной рожи. – Что сказано маской, будет сказано маской. Нечего тут стесняться.

Он лукаво хохотнул.

– К вашим услугам, маска синьора Алонзо.

«Ну вот, дожили! – хмуро подумала Клариче. – А ведь он прав, что ни говори!»

А вслух сказала:

– К вашим услугам, синьор. Только я не маска…

– Тише! – прошептал Сатир и глупо рассмеялся. – Ну конечно, конечно, как скажете.

Не хотите ли вина, синьор?

– Нет, спасибо, – ответила Клариче, хотя в горле у неё давно пересохло. Но словно ниоткуда явился кубок у Сатира, а турок поднёс золотой кувшин.

Плеск вина, алого, как мантия кардинала, привёл Клариче в восторг. Она зажмурилась и вспомнила ледяные ключи, бьющие близ родного дома, и спокойную ласковую Арно.

– Хочу домой, – прошептала Клариче.

– Не печальтесь, – с неподдельным сочувствием сказал Сатир, – выпейте, тоска утихнет.

Сестра приняла кубок, но пить не стала.

– Что вы думаете о нашей хозяйке, синьор, скажите мне, только честно. Ведь я здесь совсем новый человек.

– О, редкая маска Алонзо! – с придыханием начал Сатир. – Госпожа наша Грация – истинное сокровище. Венеция точно обернулась Колхидой, и со всего света плывут особы всякого звания, чтобы поглядеть на прекрасную госпожу.

– Это я… знаю, – усмехнулась Клариче. – И как вы её находите?

– Божественно! Великолепно! – нараспев протянул Сатир. – Во всём мире нет ничего прекрасней!

– Неужто?! – хмыкнула Клариче и улыбнулась.

– Вы сами всё увидите, – наставительно произнёс Сатир и вздохнул, покачав рогатой головой. – А-а-а, вам тяжело пока. На сердце у вас иное!

– Да! – созналась Клариче.

– Так пейте, о чём тут грустить?! Оставьте. Пустое всё.

И впрямь, недолго было взалкать: кто знает, какие радости обещал прохладный шербет или пирожные в миндальной крошке, что возвышались горой над столом?

«Только птичьего молока недостаёт, – подумала сестра, – или даже рагу из-не-могу… Его только Дзани довелось отведать. Интересно, что это такое? Надо бы его спросить!»

И тут Клариче рассмеялась, да так, что от человеческого смеха, живого и обжигающего, едва не вздрогнул весь чудовищный зал.

«Господи Боже! – думала она. – Дурак Бартоло! Дзани прямо сказал ему, что ни крошки съесть не может, а трактирщик и слышать не хотел! Вот ведь ненасытная Тень! Сколько ни подай, всё будет мало! А ничего не нужно, если просишь…»

Клариче хохотала так, что вино принялось танцевать у неё в кубке. А сестра все повторяла:

– Ни-че-го! Ничего! Ни-че-го.

Карты застыли в руках игроков, а танцоры, будто очнувшись, прервали тур. Даже музыка замерла.

Наконец, Клариче затихла, прислушавшись. Вздрогнула. Выпрямилась. Сверкающий морок отступил ненадолго, испуганный тем, что вошло в этот зал вместе с неистовым смехом. А когда смех отзвучал – осталось.

– Заберите, – хмуро сказала Клариче, возвращая Сатиру его кубок, – благодарю вас, синьор. Мне пора уходить. Дело не терпит.

Сестра и впрямь собиралась уйти. Только вот куда лучше отправиться сначала: в гостиницу «Золотое руно» или на остров Джудека, туда, где над вдовьей каморкой… Остановил её голос, ленивый, насмешливый:

– Юный синьор не желает вина?! Материнское молоко слаще любого нектара!

Клариче обернулась, стиснув эфес чудесной шпаги так, что пальцы побелели. А позади стоял Скьяри, прямой и статный, непреклонный и гордый, словно злой рок.