– Доводилось ли вам слышать о доме столь благородном и славном, – начала Грация, – что предки его, судя по разговорам, срывали золотые яблоки в Утреннем царстве и добыли поющую воду в источнике, над которым денно и нощно проливает слёзы всякая несытая тварь? Говорит народ, что были то королевские дети; они-де, затерянные средь чёрного люда, добыли сии чудеса, вернув себе имя и честь. Было их двое. Сестра и брат. Солнце и Звезда утренняя. Дети Провино-короля.

– Это сказка, – твёрдо произнесла Клариче, чувствуя, как неприятная дрожь пробегает по телу.

– А что с того? – перебила её дама. – Верят же люди, что можно воскресить погибшее, а ветхое одеть красотой? Верят, что яблочки золотые из старого ворона ястреба сотворят. И недаром поют поныне актёры на площадях:

Дама усмехнулась:

– И ведь ищут, вкушают и не раз ещё вкусят, покуда бьётся в людях живое сердце, жаждущее и жадное. Так всегда: сначала желание – потом исполнение его. Но важно другое.

Синьора Грация кисло улыбнулась:

– Дом, о котором я говорю, мог похвалиться любыми благами на всякий каприз и прихоть. Казалось, никогда не иссякнут вина на столах благородных князей и маркизов и не смолкнет весёлый смех. Гобелены не трогала моль, и не знали увядания диковинные сады, орошаемые весёлой поющей водой, а птицы в клетках рассуждали разумнейшим образом, христианам под стать.

Поговаривали остряки, что вечное утро загостилось в доме старого маркиза делла Стелла. Беззаботным веселием одаривал каждого сей господин, не считал золотых цехинов, почитая их за ничто, а людям говорил, что розданное в чести вернётся к нему сторицей.

Но однажды благородный хозяин увидел сон.

Будто остался маркиз один посреди онемевшего дворца. Тщетно звал он своих дочерей, ни одна не ответила. Немудрено: обе старшие дочери давно были замужем и редко наведывались к нему, осталась одна, но и та ждала день за днём жениха, сгорая, как свечка.

Пройдя все комнаты насквозь и не узнав ни единой из них, маркиз подумал во сне, что видит, быть может, не собственный дом, но пустой и пугающий призрак. Засох дивный сад в его покоях, замолчал фонтан, поющий о неге нездешней, а вещие птицы утратили речь.

– Кто-нибудь, отзовись! – взмолился маркиз в надежде проснуться.

А в ответ ему голос без тени и образа:

– Кто ты?

– Я – маркиз делла Стелла, – воскликнул хозяин, – я – господин в этом доме. А кто ты?

– Ты лжёшь, – хмуро ответил голос. – Взгляни на себя, человек, дом этот больше не твой, и тебя самого не осталось.

И тогда маркиз выхватил шпагу, дабы покарать наглеца, но вокруг не было никого. Лишь пожилой дворянин глядел на него со всех зеркал.

– Как ты смеешь! – зашипел человек. – Я воин и муж совета… я…

– Был воином, был мужем совета, – прошелестел голос, бескровный и тихий.

– И всё ж вы в моём доме! – взвился старик.

А в ответ ему смех:

– Был твоим, был! А теперь поклонишься, словно ива, новым князьям. Больше ты здесь не хозяин.

Ужас охватил маркиза при этих словах. Впервые подумал он, что богатство и великолепие, накопленные годами, достанутся невесть кому. Утечёт в карманы менял и ростовщиков иль будет проедено кутилами – уже не столь важно. К чему была вся его жизнь, трудам и чести посвящённая, если слава его достохвального рода погибнет после него?

– Покажись! – воскликнул маркиз делла Стелла. – Злобный ворон, наглый обманщик! Я не верю тебе.

– Идём, – отвечал голос, – я покажу тебе новых господ.

Маркиз обошёл весь дом в поисках неуловимого духа и обещанных новых хозяев; казалось, его путешествию не будет конца, но повсюду лишь одиночество встречало его. Только сквозняк повторял: «Идём, идём, идём!» И постепенно отчаянье овладело маркизом. А когда он увидел вновь зимний сад, безвозвратно погибший, то остановился и горько заплакал.

– Ужели всё так? – произнёс с тоской человек. – И древо, которое я посадил мальчишкой, и розовые кусты, за которыми ходили мои дочери, – все умрёт. И единственным хозяином будет дух запустения и злобы? Печальный и гнусный призрак былой красоты! Нет! Не верю! Ты обещал показать новых господ, кто бы они ни были! Ты дал слово. Кто ты? Отзовись.

Но вокруг стояло молчание.

Грация презрительно скривила губы и не то сказала, не то выплюнула:

– Правда, не на всякую мольбу небеса ответят, покуда человек не откроет глаза.

И вот благородный синьор огляделся. И заметил меж каменных плит два тонких росточка. Жалких, но всё-таки живых, пусть и не ведавших мягкой почвы. Один золотой, а другой серебряный.

И тот же голос, строгий и бескровный, шепнул человеку:

– Смотри!

Быстро подрастали худородные стебли и покрывались листвой. Вскоре затмили они и лимоны, и лавры, вспоённые от поющих вод. И вот уже вместо крыши былого дворца шумели два дерева под самыми звёздами, и шёпот их листьев подобен был юному смеху.

В страшном смятении проснулся благочестивый синьор. Понял он, что великая честь и слава покроют его благородный дом, но случится это не его руками. А лишь после того, как не станет самого синьора делла Стелла.

И с тех пор оставил маркиз свою верную шпагу. Отныне говорил он так: «Что может знать неверный и лукавый род о богатстве и славе, которых трудами своими не заслужил? Коли их не хранить, погибнут они, обратятся в пошлость, покроются ржавчиной суеты».

Не знал человек: имя тому наглецу, что смутил его сердце, – Время. О, этот лукавый старец вечно тревожит людской покой! И если уж он постучался в ворота замка, редкий пир не окончится сей же час.

В голосе Грации прозвучала насмешка.

«Разве это смешно?» – про себя возмутилась Клариче. До сих пор и вздохом не смела она потревожить хозяйку, ловя каждое слово надменных уст. Но столь явная зависть звенела в рассказе Грации о счастье былых господ, что Клариче стоило немалых трудов держать в узде своё сердце. Увы, только крепче сжимать эфес зачарованной шпаги да призывать в уме Мадонну – вот и всё, что моей сестре оставалось.

– Так и здесь! – продолжала обманщица, прицокнув языком. – Смолкло веселье в доме. Ни гостей, ни кубков. Не пели человеческим языком учёные птицы. И не смели слуги хоть слова сказать поперёк своему владыке. Умирали деревья в саду, но никто не решался посадить на их место новые. Ибо разве сравнится с гладким высоким стволом уродливый тонкий росток?

Но втайне, тяготясь увяданием, юная дочь маркиза день за днём обрывала засохшие листья так, что деревья казались живыми. Мечтая о дивной стране тёмных рощ, где живые источники поют веселее фонтанов.

И всё чаще поглядывал старик на младшую дочь, как скупец, не желающий отдавать на упокой цехина.

Вот-вот должен был воротиться жених. И старый маркиз хмурился всё сильнее. Кто сбережёт береженное им, если даже последнее сокровище у него отнимают? Дочь посветлее зари. И при виде того, как исполняет песни красавица, подыгрывая себе на мандолине, сердце вельможи наполнялось жгучей ненавистью к юноше. Ни имени, ни состояния… Жалкий молокосос, да что он ведает о любви, которая так и плывёт ему в руки!

«Нет, дочь моя останется со мной! – порешил старик. – Никому в целом свете не могу я доверить её!»

Но природу не изменить.

Дама скорчила презрительную мину:

– Владычица Любовь своё дело знает. Она и арапку отмоет добела и паче царицы оденет, просто так, ради могущества своего. А тут краса из красавиц. Всё ждёт, не надышится, на того, кто никак не придёт. Даром что и невежа-актер, и дворянин, и купец равно прославляют её белоснежную ручку. Так бы и выпорхнула девчонка за колонны отчего дома, словно птичка, на руки жениху.

Вновь зашуршал драгоценный шёлк, стоило только синьоре Грации отвернуться.

Клариче захотелось немедленно встать и покинуть злосчастный дом. Такого отвращения и затаённого яда в голосе женщины она не слыхала с тех пор, как рассталась с дуэньей, старухой сварливой и вредной, даже в невинной улыбке всегда находившей подвох. Но было и что-то ещё, то, что заставило мою сестру ощутить, как смутный страх подымается в глубине души. Что-то неведомое укололо её тончайшей иглой. Похожее на стыд, но совсем не горькое.

И впервые «юноша Фортеска потупился перед женщиной. Как раз потому, что юношей не был. Благо, хозяйка никого не замечала, кроме себя.

– Когда возвратился юноша, – продолжала синьора Грация в каком-то недобром упоении, – три дня и три ночи проплакала дочь маркизова, узнав, что отец ему отказал. Напрасно взывала она к чести и совести, умоляя не идти против данного слова. Но против хотения бессильна честь, маркиз был непреклонен.

«В самом деле, о чём же плакать, коли всё лучшее и поныне с тобой? – удивлялся старик. – А ты ничего не теряешь. Этот безызвестный рубака мне и тебе чужой!»

Но девушка вскоре исчезла. О том и поныне судачит народ на галерах; площадные актёры в десятках комедий высмеивают глупого старика. Ищи да свищи красавицу, точно ветра. Даром, что ветер у неё в голове!

Но никто и не думал, как, прикрыв баутой лицо, уплывала краса в червонной лодке прочь из умирающего дворца. Имя своё оставив, сердца не пожалев.

В бессильном гневе бродил маркиз по собственным комнатам. Не видели его больше ни в церкви, ни в славной Сеньории. Даже смех людской замирал возле когда-то богатого и обильного дома.

И день за днём один лишь вопрос тревожил одряхлевшего старца: «Кому?» да «Кому?»

Если уж родная дочь презрела его сокровища, славу и выставила на посмешище ради… ничего… Пусть не вкусит она яблочка из его сада и капли водицы свежее спокойного сна. Ибо уже не достойна.

Грация притворно вздохнула, а Клариче вздрогнула, услыхав странную весёлость в голосе дамы:

– Вот так умирают принцы и королевичи, один за другим, пустеют дворцы и короны падают. Их некому больше носить, и никто из людей не может поспорить со Временем, как бы ни был он горд и свиреп.

И когда не осталось уже никого: ни преданных слуг, ни друзей, пришло маркизу письмо. Пришло из далёких земель, где тенистые рощи и родники поют в молодой траве. В нём сказано было, что душа его дочери покинула землю.

И тогда впервые увидел старик, что дом его нем и пустынен, а то, что он так берёг, понемногу истлело. И нет никого, кто разделит его печаль. А единственное сокровище, которое стоило бы хранить, отняло…

– Подлое время, – плакал старик, – где исполнение моей надежды, где всё то, что я сеял и сохранял? И не сберёг лишь самого лучшего. Время, отдай!

Он зарыдал, как прежде ещё не плакал. О, почему ни одна птица не сказала ему правду, а вода не умоет от слёз?

В полном молчании обошёл старик свои траурные покои, и лишь запустение встретило его. Понял маркиз, что вся былая слава и величие их рода уж, верно, погибнут с ним вместе. Если бы можно было не умирать, если бы вновь возвратилась весёлая юность в его опустевший дом!

Но у высоких зеркал почудилось человеку, что вновь вопрошает неведомый голос:

– Кто ты?

Лишь зеркало знало ответ.

Грация хмыкнула, как будто услышала неудачную шутку, приевшуюся от повторений. Но Клариче даже не рассердилась. Совсем не о хозяйке думала в то мгновение моя сестра. Совсем не о ней.

– Говорят, – не то прошептала, не то прошипела Грация, – незадолго до смерти он взмолился в последний раз, этот свирепый и гордый человек: «Возвратите мне мою юность!»

Вот так вот, в конце возвращаемся мы к своему началу. Вновь открывается нам блаженное царство Утра, где загорается всякая жизнь. А войти – воли нет. И когда в ответ на мольбу старика распахнуло Небо ворота Зари, понял маркиз, что страна эта не для него. Загубив и сад, и самое бережёное своё, ничего не оставил он на земле, кроме тени.

Прекрасная хозяйка провела рукой по блестящей столешнице.

«А ты и того не оставишь!» – подумала моя сестра, глядя, как под ладонью лукавой синьоры течёт красноватый свечной свет.

– И так страшен был отблеск того неземного огня, – продолжала Грация, – что старик не решился пойти за ним, а может быть, устыдился. Жаль.

Но не было сожаления в её голосе, только печаль и скука человека, вынужденного говорить то, что принято.

– До сих пор та самая дверь, за которой пылает юное солнце, распахнута настежь. Молитва повисла в тиши покоев. Только вот умер маркиз, оставив всё, что берёг. И некому отозваться на голос, вопрошающий каждого.

Закончив речь, дама посмотрела на мою сестру так, будто душу хотела вытянуть из Клариче. Но она молчала, крепко задумавшись.

– Потому-то печальный сей дом, – молвила напоследок Грация, – и стал мне прибежищем и надеждой. Вновь распахнутся врата в царство Утра перед храбрецом, который от света не отвернётся.

И тут моя сестра поднялась с тахты и быстро заговорила; слова полились потоком, словно Клариче вновь торопилась пересказать учителю братний урок:

– Сударыня, я смущён, вы просите о неслыханном и славном деле! Ужели пламя, о котором твердят поэты и философы, таково, как вы говорите? Ужели его можно коснуться? Ужели можно сгореть? Если это так, сколь дивные вещи вы мне открываете! Но если встану супротив такого огня, как это вам поможет? Разве не вы жаждете тень обрести?

Тут Клариче похолодела. Лицо красавицы, спокойное и гордое, исказила страшная гримаса. Горечь, страх, отвращение или, быть может, боль…

– Нет, – ответила Грация очень печально, – мне бы хватило и случайной искры, чтобы получить желанное. Но поймите, как выстоит против пламени жизни тот, кто, тот, в ком…

Дама запнулась и сурово взглянула на Клариче.

– Так и быть, скажу. Тот, кто сам не оставил тени, такого огня не вынесет никогда.

Клариче пребывала в крайнем смятении. Если бы можно было разорваться пополам, одна её часть бросилась бы бежать к Дзани, ликуя и смеясь. Ведь коли даже Тень ожила от искры пламени, то и Тень тени – вполне может объявиться на земле. Но другая…

Другая часть хотела кричать, плакать и сыпать проклятиями! Нет, подумать только: как долго эта синьора искала человека, готового пойти в огонь за неё. И, быть может, такие были…

– А если я не вернусь? – прошептала Клариче, затаив загоревшийся гнев. И тут же подумала она о старом отце, который в последнее время совсем исхудал, подумала и обо мне, потерянном брате.

– Разве есть на свете человек, способный вот так, без всякого страха встать перед истиной?

Клариче учтиво поклонилась:

– Боюсь, вы слишком высоко меня оценили. А я грошик простой.

Моя сестра еле заметно улыбнулась. Но дама, будто не заметив отказа, кротко сказала:

– Нет, синьор, человек не может знать свою цену. И вы не знаете. Но это пока…

Синьора Грация улыбнулась, так мягко и ласково, как улыбаются только те, кто видит счастливый сон.

– Благодарю вас, мой сердитый львёнок! Вы долго слушали о горьком, но и сладким я хотела бы угостить. Ступайте на праздник. Без вас он будет пуст и печален, как могильный холм. Я скоро приду.

Клариче вновь нехотя, но легко и гордо склонилась перед хозяйкой здешних чудес. Синьорой, не имеющей только самого скромного блага – тени.

– Как знать, – усмехнулась женщина, – не быть ли вам вскоре великим Львом Адрии?