Клариче не знала, сколько времени прошло.

Только шёпот волн и плеск весла, а больше ничего не слыхать. А потом снова зазвучали над водой смех и пение, но на сей раз так неразборчиво и смутно, словно во сне долетели они до Клариче.

Лодка ударилась о причал. И дворец, поднимавшийся скалой в ночном мраке, распахнул ворота перед юным Фортеска.

Ещё до того как сестра вошла, музыка, неистовая и лёгкая, окатила её волной. И два ливрейных арапа согнулись в низком поклоне перед господином, который даже юношей не был.

Дом встретил Клариче совсем по-другому, нежели в первый раз. Там, где раньше царили безмолвие и тишина, нынче свет горел так ярко, что зала, где очутилась моя сестра, показалась ей раскалённой добела. Музыка ликовала будто бы совсем близко, но вокруг никого. Только отражение молодого синьора Фортеска скользило в бесчисленных зеркалах и, озираясь по сторонам, то и дело недоуменно поглядывало на Клариче.

Справа от моей сестры распахнулась дверь. Клариче хотела как можно скорее пройти насквозь зеркальную залу и выйти, как прежде, во двор с каменным драконом, но вдруг остановилась. Дверь будто ожидала её, а музыка вела за собой.

Сразу за зеркальным залом удивительный сад открылся перед Клариче: в огромных кадках росли лимоны и апельсиновые деревья, лавр и миндаль. Воздух был пряным, сладким и душным, словно в теплице. Но едва коснулась сестра апельсиновой ветви, как обомлела: листья были твёрдыми, словно камень, а плод, никогда не видавший солнца, показался совсем ледяным.

«Золото», – догадалась Клариче и продолжила путь.

«За такое сокровище голодный человек не даст и горсть настоящих тосканских маслин! – размышляла с грустью моя сестра. – Странные потехи у здешней хозяйки».

Так и шла Клариче, будто во сне или в странной сказке, ступая по разноцветным коврам с неведомыми надписями и по мозаике каменных плит. Одни покои сменяли другие, чудеса и красоты меркли перед новыми, ещё более прихотливыми и редкостными.

А музыка, неотступная и навязчивая, утомляла и притупляла разум, словно зубная боль.

За мёртвым садом следовали комнаты, похожие больше на лавку старьёвщика, хотя в одном отличные: здесь не было ни пыли, ни печального сожаления о том, что люди ушли, а вещи остались.

Диковинные вазы и раковины со дна моря, статуи из мрамора и слоновой кости… В одном зале чудовищные звери, рогатые, крылатые и даже о шести лапах разглядывали Клариче с высоких шпалер. Рты у них были раскрыты, глаза выпучены. А посреди залы бил фонтан, и вода журчала так, что хотелось прилечь и забыться сном.

Но больно странно смотрели глаза неизвестных чудищ. Будто дай им голос, и все они в одночасье воскликнут: «Пить».

Клариче поспешила покинуть этот зал, благо слуга в наряде турка угодливо распахнул следующую дверь.

Сестра уже не знала счёта комнатам. Казалось, путешествию не будет конца. Какой же каприз, какая прихоть, пусть даже самая пустячная и безумная, могла бы не исполниться здесь? Клариче не ведала. От благовоний и музыки, от красок и позолоты у неё начинала кружиться голова.

«В Тоскане лучше, – твёрдо повторяла Клариче. – Скорей бы домой!»

Так моя сестра не заметила, как очутилась в новом зале, не похожем на предыдущие. Здесь, в прохладе и полутьме, на стенах, обтянутых шёлком, мерцали редкостные цветы, вышитые серебром. И птичьи клетки покачивались на цепях, свисающих с потолка, а в клетках дремали птицы. Клариче подошла к одной из таких клеток. Увы, и птица была ненастоящей и неживой.

Золото? Да нет же, медь. И всё равно металл петь не может.

– Интересно, которая из этих птиц скажет мне правду? – с горькой усмешкой прошептала Клариче, вспомнив старинную сказку. – Ни полёта, ни голоса. Велика ли радость синьоры Грации?

Впервые моя сестра ощутила что-то вроде омерзения перед здешними чудесами.

– Ну и как же мне тут быть? – тихо молвила она, спрашивая у себя одной. Но услыхала в ответ:

Сестра вздрогнула и схватилась за шпагу.

Никого! Только маленькая медная птичка, приоткрыв клюв, смотрела глазами-рубинами на Клариче. Сестра качнула клетку.

С лёгким дребезжанием тонкий голосок вновь затянул:

– Хлеб не есть…

Клариче бросилась к соседней клетке и толкнула её. И всё повторилось:

– Вина не пить!

Снова и снова от каждой птицы один и тот же ответ:

– Кто по собственной по воле…

– Замолчите! – закричала моя сестра.

Голоса медных птиц слились в разноголосый бред. Это походило на страшный сон, но, как ни странно, Клариче стало легче, она будто ждала чего-то подобного, но не знала, сойдёт ли чудовище с гобелена, чтобы напасть на неё, или покажется из-за угла изменник Скьяри с льстивой улыбкой и ничего не выражающим лицом. Как хорошо, что Дзани сейчас не здесь! Господи, как хорошо, он ведь и так натерпелся!

Вмиг всё стихло. Даже неугомонная музыка отступила.

– Синьор, синьор!

Клариче будто очнулась, когда кто-то потянул её за полы кафтана. И тут же вздрогнула. Это был карлик-арап с лицом, похожим на грецкий орех.

– Подарок турецкого принца, – шепеляво произнёс лакей, не переставая тянуть, – тринадцать медных соек и один соловей. Чудесно поют, но вечно одно и то же!

Карлик криво усмехнулся:

– Аллах запретил вино для правоверных. Идёмте, синьор! Нечего тут страшиться.

Клариче обернулась: неживые птицы дремали в своих клетках, и тишина кругом была такая, будто разом захлопнулась дюжина музыкальных шкатулок.

Клариче глубоко вздохнула:

– А почему же хлеб не есть? – спросила она строго.

– Идёмте, синьор! – пропищал карлик. – Ждут, ждут, ждут-с…

И моя сестра направилась к двери, за которой уже начинался новый тур незнакомого танца. Быстрая пронзительная мелодия набирала силу. И карлик распахнул дверь перед Клариче.

На миг моей сестре почудилось, что она ослепла. Горящие свечи, зеркала, золотое и серебряное шитьё. Всё это переливалось и сверкало, сбивая с толку.

Говорят, путешественники в пустыне нередко видят мерцающие дворцы с весёлыми фонтанами. И, даже почуяв неладное, не могут отвести от видения восхищённого взгляда.

С моей сестрой было нечто подобное, только она бы сказала иначе: будто попала в страну, где всё вокруг из миндаля и колотого сахара. Только рот открывай.

Через эту страну беззаботности и веселья, где сроду не жали, не сеяли, Клариче прошла, не успев толком оглядеться. Очень уж ей не хотелось упускать из виду своего провожатого, с важным видом семенившего мимо ломберных столов, танцующих пар и гогочущих вельмож, стоящих полукругом. Лица гостей скрывали маски: от самых скромных до причудливых на редкость. Так что никто здесь не опасался быть узнанным.

Так, миновав оркестр, карлик-арап откинул занавес, за которым притаилась новая дверь, и, распахнув её, вошёл первым. Клариче ринулась за ним и очутилась в небольшой комнате, где, кроме самозваного синьора Фортеска и его странного провожатого, не было больше никого.

Позади шумел праздник, а вот впереди…

Карлик в почтительном поклоне склонился перед моей сестрой и пролепетал:

– Ступайте, ступайте, синьор, вас ожидают.

Сестра в этот миг поняла, что на неё смотрит последняя дверь. Открыть её предстояло самой Клариче. Только вот ноги не желали идти. После всего увиденного моей сестрой в душе её поселилось какое-то отвращение к здешней хозяйке… Но делать нечего.