А пока Клариче в мужском обличье спешила к церкви Марии Избавительницы, иные из горожан уже отстояли службу и теперь начинали медленно расходиться. Церковные паперти в такой час полны нищих всякого вида и возраста, а на улицах перед закатом попадаются и разбитные гуляки, и великолепные кокетки, закрывшие полумасками лица.

Маску хотела надеть и Клариче. Возможно ли, чтобы на мальчишеском лице блестели напрасные девчачьи слёзы?

Подумаешь, Тень. О чём тут горевать? Молодые дворяне кланялись ей, словно трава на ветру. Сестра только смеялась: «Можно ли уважать того, перед кем готов пополам сложиться?»

Не потому ли так мерзко и холодно на душе, что первый кавалер, перед которым она склонилась, будто ива, сам не смог устоять? Или здесь другое?

Но чем дольше Клариче думала, а что же здесь ещё, тем сильнее пугалась, что от мальчишки – графа, в которого она нарядилась, остаётся всё меньше. Молодой синьор Фортеска, неугомонный и гордый, оказался не прочнее яичной скорлупы.

Да что же это? Мадонна!

А над городом уже вовсю звонили колокола. Золочёное небо, совсем как на ветхих картинах, казалось ей раскалённым.

Напротив паперти Марии Избавительницы стояла старуха-нищенка, которую другие бедолаги отогнали от входа в церковь.

Клариче никогда не любила низкие поклоны и льстивый лепет этих людей. Как только не придётся согнуться человеку ради чечевичной похлёбки и корки сухой! Для чего же нужно было Светлым небесам водворить на земле такое унижение?

А нынче, будто желая успокоить совесть, моя сестра подошла к нищенке и хотела вытащить из кармана монету. Но там ничего не было. Ладонь оказалась пуста.

Старуха затянула по-заученному:

– Благослови вас Бог, синьор.

Смутившись, Клариче пошла дальше.

Да, ради похлёбки можно склониться и перед тем, кто даже не синьор вовсе.

«И чем же Тень хуже меня, – подумала Клариче с грустью, – или я чем хуже… Нет!»

Она остановилась. Ей захотелось, забыв обо всём, побежать обратно в гостиницу. Не позволил только жгучий стыд. И потом… сказанного не воротишь.

Мимо скользили нарядные господа и дамы; город, окончив труды, готовился погрузиться в забавы вновь. И Клариче подумала с тоской: а что, если все эти великолепные вельможи на самом деле сродни размалёванной вывеске, на которой начертаны имя и титул, учтивость и спесь? А позади – пустота. Только длинные тени тянутся по земле за господами. И всё растут, растут, растут, пока не опустится солнце над опьянённым городом. Клариче сделалось страшно. Вполне вероятно, она – не более тени для этих людей. И так ли важно, что им не приходилось ни перед кем заискивать, льстить, словно…

Дзани!

Нет, конечно, его не было здесь и быть не могло. Напрасно оглядываться. Поздно озираться по сторонам. Откуда возьмутся благородные люди там, где ни черта не дают, а только требуют?

А на причале мерно качалась прекрасная гондола, где уже поджидал мою сестру гребец, безмолвный и жуткий, ибо его потешная маска была черна и полностью закрывала лицо. Скамьи, обитые синим бархатом, золотая резьба вдоль высокого борта… Огромный фонарь горел на носу чудесной лодки, но Клариче охватило желание пройти мимо, не оглядываясь.

Пусть синьора Грация знает, что её милость нынче не в цене, но… Моя сестра ступила на борт. Не говоря ни слова, стараясь не смотреть на ухмылку сарацинского гребца.

Лодка тронулась. С большей радостью Клариче вошла бы вновь в унылое жилище чародея.

Город плыл вместе с ней, всё глубже погружаясь в ночную темень.

«А гребец – настоящий Харон! – подумала про себя моя сестра. – Но, видать, так и надо!»

А Сарацин меж тем знал своё дело, искусно правил великолепной ладьёй. Она скользила призраком среди прочих лодок на Гранд-канале, где вечно царит столпотворение. Звенели струны лютен и гитар, в одной и той же гондоле люди смеялись и плакали. А под весёлые возгласы гуляк музыкант на корме тянул печальную кантату:

Но скоро стихли голоса гребцов, смех горожан и бренчание музыкантов. Вода и небо почернели, слились воедино так, что и не понять было, где плывёт одинокая ладья. Огромные золотые окна дворцов походили на карты.

И ничего нельзя было узнать.