Дзани стоял к ней спиной, там, где лежала разбитая кукла чародея.

Клариче подбежала к нему, но в последний миг все горячие слова, которые она хотела сказать, встали у неё комом в горле.

– Ваша маска… – вымолвила она.

– Ваши пятнадцать сольдо, – тихо произнёс Дзани.

Они обменялись. Но кавалер Домино не спешил снова надеть свой «птичий клюв». Какое-то время никто ничего не говорил.

– Дзани! – произнесла Клариче. – Разве можно верить тому, кто уже не различает, где человек, а где истукан? Вы же сами видели: ему всё едино – что голова, что горшок с углём! Ну какой же вы Скьяри? Послушайте меня! Коли человек думает, что знает всё, так он и говорит всё, что хочет!

– Клариче, – тихо произнёс кавалер Домино, – ответьте по совести: вам сказали, что ваш брат жив. Вы поверили тому, что жаждали слышать. И что теперь, откажетесь от доброго знака? Как же мне не печалиться о дурном?

Дзани сделал глубокий вдох:

– Простите… Обездоленные бывают жестоки. Но ведь прав чародей: вы и мёртвого брата отстоите от всех полчищ адовых, а я, дурак, размечтался о том, чего нет и быть не может. О чём же, право, грустить? Тень тени, вот и всё.

Он посмотрел на Клариче и улыбнулся через силу. Старческое лицо на мгновение сморщилось ещё больше, будто вот-вот готово было развалиться на куски. Только глаза оставались ясны и печальны.

– Но я никогда не забуду, что вы хотели мне подарить…

– Да послушайте! – взмолилась Клариче. – Ведь нам же не известно, что может быть на свете, а чего не может! И чародею тоже. Мы – люди! Я вот не знаю: вдруг где-нибудь да найдутся тень тени и птичье молоко…

Моя сестра уже и не знала, что сказать. Дзани все молчал, глядя на мостовую, где лежал поверженный истукан.

– Няня в детстве, – кротко сказала Клариче, – тоже рассказывала мне всякое. Про поющую воду, про птицу, что всякому правду говорит. И я не верила. Сказка останется сказкой, пока не случится с тобой. Потому что слышать – одно, а прожить – другое, Дзани. И поныне королевскую дочь светлее звезды отправляют в служанки. Так вот было и с вами. Встретила чёрта, увидела Тень, а вы всё равно – кавалер!

Дзани горько усмехнулся и что-то неслышно пролепетал. Потом снова нацепил маску.

– Нам бы… Отдохнуть немного, Клариче, – вымолвил он чуть слышно, – рассвет на носу.

Я не могу вам сказать, что моя сестра покривила душой. Никакое пророчество на свете не вправе отлучить человека от его лучшей надежды. Древо, которое нарекут бесплодным, засохнет, даже стоя в цвету.

«И впрямь, что за жестокость! – думала с негодованием Клариче и в ту ночь, и много позже. – Если даже над чучелом, в котором лишь уголёк и тлел, чародей проливал слёзы, то почему моему Дзани было отказано хотя бы в этом? Но, видно, так заведено у колдунов; завораживая других, они более всех зачарованы. А может быть, иначе у них ничего бы не вышло».

И даже пророчество о самой себе не тронуло Клариче, поскольку занимало её иное. Коли вода и огонь расступятся, что ж! Конечно, они не тронут никого, если будет на то милость Мадонны, а человек не захочет кидаться в них сам. Только слова о первенце, рождённом вторым, заставили её задуматься. Это была сущая правда. Клариче первой явилась на божий свет, а я – наследник старого графа Фортеска, пришёл следом. И была она утешением нашего отца после смерти матушки, только не ведала о том.

Клариче очень хотела бы очутиться в гостинице близ церкви Святого Варнавы ещё до того, как прозвонит к заутрене ворчливый колокол. А там, рухнув на кровать, забыться сном, но…

Прежде Дзани там не бывал, а Клариче сочла за лучшее оказаться поблизости от места, где всё и началось. У церкви Спасителя. Ибо кто знает, какие слухи пойдут по городу о молодом дворянине, который вышел с чёртом на бой и пропал?

Кавалер Домино не стал возражать.

Извилистый переулок сгинул, земля ушла из-под ног у сестры. И Клариче погрузилась во мрак с головой, как в прохладную воду. Первыми показались из темноты луна, похожая на огромный дукат, и редкие огоньки рядом с ней, а затем небо сделалось вновь синим бархатом. И Клариче увидела, как возвышается чёрной горой над окрестными домами купол Реденторе.

– Что же, идёмте, – несмело сказала она и потянула Дзани за собой.

Небо, всё ещё полное звёзд, начинало потихоньку бледнеть. Город, не спешивший засыпать, так же не хотел просыпаться.

Дзани укутался в плащ и поднял воротник. Нет-нет да и попадались им навстречу случайные прохожие: влюблённый прижимал мандолину к груди, лодочник торопился к причалу, ведь и раннее утро приносит насущный хлеб, а кто-то просто нетвёрдой походкой тащился из ниоткуда в никуда.

Что поделаешь! Ночь хороша для пылких ухарей и неумных задир. На узеньких улочках частенько обнажают шпаги, а порой можно услыхать и нетерпеливый шёпот:

– Я здесь, Эмилия, взгляни!

Но вниз тут же летит кувшин, а за ним и возмущённые крики:

– Кто такая Эмилия, негодяй?!

Но вскоре гнев сменяется на испуг.

– Ох, простите, синьор, я обозналась!

А когда улягутся страсти и всё погрузится в забытьё, ночной покой нередко тревожат печальные струны любви.

«О, возвратите мне мою юность!»

Порой мне жаль господина Скьяри. Когда весь мир полон живого огня, когда звёзды так низко висят над морем, каждому хочется сиять подобно луне или смеяться вместе с волной, накатившей на причал. А ведь волна живёт поменьше человека. И не скорбит.

– Не бойся, – прошептала Клариче своему спутнику, когда они шли вдоль длинного ряда привязанных лодок. – Мы успеем до рассвета, вон там человек, он нам поможет…

Она закричала:

– Эй, синьор!

И лодочник встрепенулся.

– Не трусь! – шепнула моя сестра кавалеру Домино. – Тебе же доводилось плыть на лодке.

Дзани покорно кивнул. Сестра побежала к лодочнику:

– Постойте, синьор, ради Бога! Возьмите нас с собой! Вот!

И, не глядя, сунула ему две монеты.

Однако оторопев при виде безликой фигуры, закутанной в пёстрый плащ, лодочник отказался от платы.

Они поплыли. Дзани за всю дорогу не сказал ни слова. Меркли звёзды, город окутывала голубоватая дымка.

Клариче вынула из кармана перчатки и протянула их кавалеру.

– Наденьте! Это братние.

Дзани послушался.

А когда на востоке просияла заря, кавалер Домино потянулся было к своей маске, но вовремя одумался, хотя рука его так и застыла у длинного птичьего клюва.

– Клариче! – прошептал он. – Мне страшно, Клариче! Но это очень красиво! Я почти не хочу, чтобы оно остановилось. Даже если меня не будет. О-о-о! Это оно! То, что дарует тень!

В этот миг лодка причалила.

И хотя об этом никто не знал, кавалер и дама сошли на берег и пропали в полумраке улиц. А над крышами дворцов и церквей, над всем миром человеческим, показалось солнце.