Чародей поставил подсвечник на стол и заскулил, как побитая собака:

– Проклятый! Проклятый! Ушёл от меня! Оставил только жалкую тень, от которой без толку требовать ответа! Негодный Скьяри!

Клариче показалось, что Исмаил плачет. Но что можно прочесть в глазах старика, подслеповатых, бесцветных? Они всегда влажны.

После всего услышанного моя сестра уже не надеялась, что в сердце чародея найдётся место жалости.

– Да, я тень! – заявил Дзани, и голос его сорвался. – Что, лысый чёрт? Возьмёшь с меня оброк? Попробуй. Поищи теперь шестнадцать сольдо на пустом месте! То-то…

Глядя на то, как кавалер Домино злорадствует над Исмаилом, Клариче внезапно подумала, что Дзани вполне искренне доволен собой. Да, да! Давно ли сам он был безвольным рабом? А теперь ликует, ведь кукла чародея ему не чета. И ничего не взыскать за её гибель.

Это сильно смутило мою сестру. Видать, и правда господин Скьяри всё ещё властен над благородным кавалером.

– Где ты видел, старый осел, – насмехался Дзани, – чтобы у тени можно было отрезать хотя бы палец?

Меж тем чародей стал уже багровым от гнева.

– А даже если и возьмёшь, какая будет удача! Все черти позавидуют тебе в аду! Славная добыча! Тень от тени! Ничего от никого.

– Довольно! – вырвалось у Клариче, но было уже поздно.

Исмаил вплотную приблизился к Дзани.

– А если я возьму?! – не то прошипел, не то пропел Исмаил. – Ведь даже если господин Скьяри весь и вышел, разве его рука, ухо или же тень – это не он? Отвечай мне, разве ты можешь быть чем-то иным?

Дзани побледнел, если так вообще можно сказать о тени. Он отступил и хотел было снова нацепить свою птичью маску, но рука его замерла у груди.

– А что ты думал? – вопросил чародей, странно улыбнувшись. – Можно потерять руку или ногу, истаять вконец так, чтобы только тень осталась! И всё равно человеку приходится платить по счетам.

Дзани был совсем плох. Он стоял как ребёнок, опустив голову, будто оцепенел.

Но тут на помощь пришла Клариче. Ничего иного не пришло ей в голову, как, встав меж двух стариков, заявить:

– Я отвечу за своего слугу! И дам вам за него выкуп. Вы получите свои шестнадцать сольдо, коли так настаиваете, сеньор, хотя мой Дзани ничего вам не должен! Надеюсь, после этого вы оставите его в покое?!

После этого Клариче вывернула свой тощий кошель. С жалобным звоном рассыпалось по столу серебро. Его оставалось совсем немного. Что-то она издержала в пути, но большая часть разошлась по карманам тех, кто мог видеть меня, её брата, или же лгал, что мог видеть.

– Дзани! – охнула она. – Мои сольдо, ты помнишь? Сюда их, скорее!

– Сеньор-р-р-а… а-а-а-а, что же вы будете есть? – еле вымолвил он.

– Не возражай! – прикрикнула на него Клариче. Ей было горько от того, что невольник не поймёт, но по привычке подчинится, поэтому твёрдым голосом она добавила: – Сейчас же!

Дзани бросил на стол две монеты. Моя сестра не хотела показаться ему скупой, когда посылала за сухой лепёшкой и кувшином воды.

– Та-а-к! – протянул чародей. – Пятнадцать сольдо! Не хватает одного…

– А тридцать ты не хочешь? – закричал Дзани. – Ты их сейчас у отца займёшь, Иудин сын!

Лязгнула шпага, но кавалер Домино не успел её выхватить.

– Дзани! – воскликнула Клариче и посмотрела на него так, что бедняга совсем сник.

– Простите моего слугу, – торопливо заговорила она, обращаясь к чародею, – совсем забылся. Сейчас, сейчас…

Медлить было нельзя, и моя сестра сделала то, чего не могла не сделать. Она сняла с руки драгоценный перстень. Золотой, с крупным топазом. Печать нашей семьи была вырезана на нём, а на ободе начертано славное имя Фортеска.

– Вот! – сказала Клариче. – Один этот камень лучше десяти кошелей. Теперь довольно? Больше нет у меня ничего! Разве только голову мою возьмите.

Дзани так и обмер.

Но старик потёр сухие сморщенные ладони, будто силился их согреть, и вдруг улыбнулся, но не так, как улыбался прежде. Его лицо, безучастное и суровое, как само время, просияло.

– Всякое видел Исмаил, но такого…

И бесцветные глазки чародея сощурились в улыбке.

– Чтобы кто-то поручился за негодного раба именем и головой, не бывало доселе. Хе-хе-хе!

Оставьте себе свои сольдо, молодой человек. Много золота и серебра кануло в море и канет ещё. Я стар, и нет мне проку в земных сокровищах. Имени вашего довольно. Один только перстень возьму я в залог. А голова вам самому пригодится! Только не спешите её сложить.

– Ага! – возмутился Дзани, начиная приходить в себя. – Сокровищ ему не надо? А кто натравил на меня ходячую свалку? «Шестнадцать сольдо!»

Старик хмыкнул:

– Запомните, сеньор Тень, я спрашиваю с каждого ровно столько, сколько он может дать. А с господина Скьяри не взять и гнилого финика!

И сморщенная рука старика накрыла драгоценный перстень.

«Здесь он и останется, – печально подумала Клариче, – в этой лачуге, полной забытых вещей».

– Нет! – покачав головой, возразила она. – Пусть уж всё моё серебро останется вам. Видит Бог, нечего мне больше дать, хотя я имения не пожалел бы, если бы вы, господин, знающий тайное, мне помогли. Есть у меня брат, рождённый со мной в один день. Я ищу его и никак не могу найти. Скажите мне…

– Он жив, – перебил мою сестру чародей. – Эту тайну я даром отдам. Вы и сами это чуете, просто сердце ваше слишком утомилось. Но если бы я сказал, что он мёртв, вы бы не поверили мне, дорогая синьора. И тогда хоть чертям в аду, хоть ангелам на небеси пришлось бы с вами ох как нелегко!

Исмаил кашлянул и довольно улыбнулся, будто пригубил дорогого вина в хорошем обществе.

А Клариче вся затряслась.

– Как? Как же вы? – вымолвила моя сестра, и голос её, мягкий, чуть испуганный, выдал бы в этот миг её тайну любому случайному встречному, окажись Клариче, скажем, у Сан-Марко, а не в хмуром логове чародея. Ибо не камзол и не платье делают человека Клариче или Алонзо, но голос души; его невозможно подделать.

Моя сестра вдруг поняла, как глупо было надеяться утаить свою природу от человека, что ведает чужие сроки и пути. Но теперь уже обратно не повернуть.

– Не бойтесь, – рассмеялся Исмаил. Впрочем, видно было, что ему польстило такое изумление. – Я не болтлив. И не столь любопытен.

Чародей обошёл вокруг стола:

– Ты, дочка, держалась молодцом, но догадаться немудрёно. Кто, как не женщина, даже голову заложив, станет спрашивать о живом брате. И кто, как не женщина…

Тут Исмаил посмотрел на Дзани с ухмылкой:

– Примет чужую тень за целого человека. Не обижайтесь, сударыня.

Дзани поспешил нацепить свою маску снова. И Клариче видела, как длинный птичий клюв сокрушённо опустился.

– Тогда, – произнесла моя сестра, – могу ли я просить вас о помощи, синьор?!

Она поклонилась, низко, но без всякого подобострастия.

– Где мне искать Алонзо? Что с ним? Ответьте мне!

И вновь чародей нахмурился из-за того, что редко-редко приходилось ему видеть, чтобы свет надежды сиял так открыто и бесстрашно в человеческих глазах.

– Сударыня, – произнёс он строго и глухо, – вы сегодня хотите одним ударом поразить две цели. О, если бы это было просто и для меня! Ужели другого человека, пусть он с вами одной крови, я должен подать на блюде? Нет, боюсь, и не вправе, и не могу. Не могу, потому что он – не ваш Дзани, не тень, и никому не принадлежит. А не вправе, потому что его радость и горе – не ваши.

Клариче хотела на это возразить, но, увидев непреклонное, будто окаменевшее лицо старика, сказала совсем иное, нежели хотела сначала:

– Я покоряюсь, синьор. Хоть вы, сдаётся мне, и не знаете…

Тут она запнулась и с трудом произнесла:

– Впрочем, милостью Мадонны, я уверена, мой брат не будет оставлен. И я ещё увижу его.

– Да, увидите, – согласился чародей, – в этом я могу вас уверить.

И вдруг будто смягчился:

– Дайте мне вашу ладонь, синьора. Чужие тайны я раздавать не вправе, но вашу могу вам подарить. Тут лиха не будет.

И Клариче подала ему руку. Скажу по чести, сколько юношей в наших краях хотели бы её коснуться! Но увы, острый язык моей сестры никого ещё не щадил. И меня тоже.

А тут её крохотная длинная кисть легла на сморщенную широкую ладонь чародея.

Странный блеск появился в глазах Исмаила. Он будто выпрямился, и сестра почуяла, что не дряхлой немощью был этот человек изъеден, нет. Скорее, напротив, – исполнен сил, как древнее дерево, о которое само время разбивается, как о неприступную скалу.

– Имя ваше, – начал он, – исполнится в жизни. Никакая тень вас не сможет затмить, а вода и пламя расступятся перед вами. Так я благословляю тебя, первенец, рождённый вторым, дочь, подаренная в утешение.

В утлом жилище, полном печальных и кротких вещей, слова чародея текли, словно ручей живой воды. И хотя Клариче и было страшно, старческий голос, вкрадчивый и тихий, показался сестре невыразимо прекрасным. Будто заговорили с ней как раньше ласковые рощи Тосканы. И она пожалела, когда Исмаил умолк.

Смущённо она опустила руку и поглядела на молчаливого Дзани.

– Синьор, – робко обратилась моя сестра к чародею, – не сочтите за дерзость, но я всё ещё не хочу забирать свои пятнадцать сольдо. Я прошу вас ещё кое о чём. Если вы продали Скьяри то средство, что могло сделать его моложе, то… продайте и нам!

– Нам – это кому? – подивился старик и улыбнулся вполне искренне, но довольно неприятно. – Юной девушке или тени без тела и образа?

Кавалер Домино будто проснулся от этих слов; он оторопело посмотрел сначала на Клариче, потом на чародея.

– Не подумайте, синьор! – горячо возразила Клариче. – Мне не нужно иной молодости, кроме той, что даруется Богом. Я вовсе не хочу всю жизнь проходить в одной одёжке, но вот у Дзани нет никакого платья, кроме хозяйских обносков!

Тут Исмаил рассмеялся, да так, что ни в жизнь не поверишь, будто этот человек может так хохотать.

– Проклятый чёрт! – тихо прошипел про себя кавалер Домино и в гневе сорвал свою маску.

Искреннюю обиду увидела Клариче на его морщинистом лице и даже удивилась, что и тени, оказывается, могут краснеть.

Дзани понял, что слишком забылся, и отвернулся от чародея. Однако не удержался и спросил:

– И что же смешного?

Исмаил перестал смеяться.

– А то, «юноша», – хмуро сказал чародей, – что людям хлеба несеяного подавай!

И добавил с горьким укором:

– Ты подумай сам: как может меняться тот, кто не взрослел и не рос, кто даже тени собственной на земле не оставил? Или ты хочешь подобно своему господину глотать пилюли и лить амброзию на лысую плешь? А не довольно ли мне одного господина Скьяри?

Я же ещё не забыл, как насмеялся над моей бедностью высокомерный вельможа: «А что ты мне сделаешь, старый пёс, кому побежишь пожаловаться?»

Конечно, коль скоро за прежнее уплачено, как он думал, с лихвой, то и каплю украсть не грех. Особенно если взыскать некому!

Исмаил грустно вздохнул:

– Только вот не учёл старик, что взятое даром проходит, как тень. Да и стыдно уже рыдать из-за дня вчерашнего.

«Что ж, – подумал я, – коли Исмаил – старый пёс, так я тебя за ухо притащу, как дрянного мальчишку!»

И тогда словом тайным, от огня Жизни, что горит во мне, как во всякой твари, раскалил я уголь. И сделал слугу Карбона и повелел ему:

– Иди, Карбон, приведи мне сюда этого наглеца Скьяри! Хоть за шкирку, но приведи! Будет знать мои шестнадцать сольдо!

Злость исказила на миг черты чародея, но потом его лицо вновь стало серьёзным и бесстрастным.

– Я не знал тогда, что от украденной капли только сильнее разгорится голод. Я признаю, Тень, стараниями своего хозяина ты получил-таки пламя Жизни. Но разве Тень господина Скьяри может быть кем-то, кроме него? Не-е-е-т! Это шкура его теперь бродит отдельно!

Вот если бы у тебя была своя тень, но что такое тень Тени? Это химера почище птичьего молока!

Кавалер Домино вдруг сгрёб со стола серебро и, бросив маску оземь, вышел из лавки, ничего не сказав. Это было так внезапно, что Клариче остолбенела.

– А вы жестоки… – прошептала она, глядя с гневом в ледяные глаза чародея. Но Исмаил ничего не сказал.

Клариче подняла маску и бросилась к выходу.

– Дзани! – закричала она.

В ночной темноте ей никто не ответил.