Старик отпрянул, не то в страхе, не то в крайнем замешательстве. Ещё бы! Он уже взялся за тяжёлый засов, а тут знатный молодой ухарь предстал перед ним, еле дыша от волнения.

«Откройте!»

Наглец!

Как будто тайну, сокрытую от глаз, ему должны поднести на блюде! А кто её, тайну, выведет на божий свет?

Но как выдворишь такого? Проклятый мальчишка вытворяет всё, что ему заблагорассудится, и вечно бежит туда, куда ведёт его пустая голова! Но в глазах…

В глазах неведомого юноши ярое, высокое пламя жизни пылало так, что чародей невольно поёжился. Ибо нашлось на земле нечто такое, чего он ещё не видал.

Исмаил странно улыбнулся, будто предвкушая никому не ведомую радость, и с поклоном произнёс:

– Входите, входите, синьор! Мой дом будет рад благородному гостю.

Старик отступил в сторону. В последний раз перепуганный насмерть Дзани прошептал над ухом моей сестры:

– Синьора, синьор!

Наверное, он был совершенно сокрушён, сознавая, что привёл её сюда сам. Но ничего не мог поделать. А Клариче не могла отступить.

В убогой лавке было тесно от ненужных, богом забытых вещей. Пыль и паутина, плесень и моль.

«Святая Мадонна! – подумала Клариче с негодованием. – Как среди всего этого может жить человек!»

Ветхая рухлядь, жалкие осколки некогда прекрасных статуй, книги с пожелтевшими страницами, полные могущественных слов… И вдруг над кипой фолиантов – крохотная шкатулка, из которой выглянул уголок письма. Сколько тут подобных вещей, некогда драгоценных и любимых!

Действительно, трудно было поверить, что кто-то приходил сюда в поисках юности. Во всём этом убожестве только красноватый огонёк свечи внушал надежду. Но свеча почти прогорела, и на грубый деревянный стол слезами капал золотистый воск. А рядом с этим несчастным огарком на тонком подсвечнике песочные часы возвышались крепостной башней. Огромные, овитые паутиной, они будто простояли тут целую жизнь, и никто ещё не посмел сдвинуть их или… Перевернуть, дабы вспять побежал песок.

Кавалер Домино стоял позади Клариче, поодаль, в тени, а не у самого плеча, как прежде. Были тому виной его воспоминания о господине Скьяри, или он боялся, что земной огонь может изобличить его, как небесный, я не знаю. А может, таким образом Дзани себя готовил к тому, что, схватив за руку мою сестру, сбежит от чародея. И тогда тень Клариче поможет им вместе нырнуть в его родную стихию – темноту.

Медленно, чуть подволакивая ногу, обошёл старик вокруг стола, поставил голову болвана рядом со свечой, а затем, точно ворон, опустил тощую руку на восковой лоб своей разбитой игрушки.

– Ну-с, – то ли прошептал, то ли пропел он, – о чём вы решились спросить Исмаила? Того, чьё создание вы разбили и погубили прежде, чем пришёл бы срок ему упасть! Говорите, юноша…

И в голосе старика, дребезжащем и слабом, ледяной струной зазвенела ненависть.

– А как же ваш драгоценный срок? Вы его разве ведаете?

Хе-хе-хе! А вы спрашиваете о сроке брата своего? Ещё с давних времён повелось: никто никому не сторож. Потому сначала я потребую ответа от вас: что можете вы дать за голову моего слуги? У него и своего огня не было, только уголь, и тот потух по вашей вине!

Думаю, Клариче снова ощутила тоскливую резь у самого сердца, противную до тошноты.

Она кротко сказала:

– Просите, чего хотите, синьор, кроме души и чести. Душа моя принадлежит Господу и Мадонне, а чести своей я негодный слуга.

– Чего хочу?! – встрепенулся Исмаил, едва не подскочив, и, шаркая ногами, подошёл к моей сестре. – И получу просимое?

– Таково моё слово, – тихо ответила Клариче и вдруг подняла голову и шагнула чародею навстречу, будто охваченная незримым огнём. – Просите! Вы слышали, что я сказал! Ужели моего слова не довольно?

Голос её в тишине запустения зазвенел как серебряная труба. Чародей будто бы растерялся, но в следующий миг гадкая гримаса исказила его лицо.

– Слова? Слова?! – прошипел он со злобой. – Ваше слово, юноша, в цене, лишь пока вы молоды.

Исмаил сухо рассмеялся:

– И не успели себя запятнать. Потом уже слово бывает ни на что не годно. Честь проходит быстрее, чем юность.

В словах чародея зазвучала горечь.

– Вот что, синьор, – произнёс Исмаил с усмешкой, – коли вы хотите, будь по-вашему. Что, если я попрошу у вас шпагу? Чудесную шпагу, что разбивает всякую личину, как яичную скорлупу? Да, да, или вы думаете, я не вижу, что она одна стоит всех корон и престолов на свете. Согласитесь?

Дзани охнул.

Наступило тягостное молчание, и, наконец, Клариче печально произнесла:

– Не могу, синьор! Я не могу отдать вам чужое. И не по заслугам ношу такой клинок. Вы попросили о чести моей. Просите ещё…

– Вот как! – взвился старик. – А что ещё взять с негодного мальчишки? Что вы дадите за жизнь безропотной твари, моего слуги, которому вы снесли голову?

Исмаил затих и, поглядев на Клариче тяжёлым взглядом, протянул:

– А что, если я попрошу за голову моего слуги вашу? К чему она вам, юноша, ведь ваша голова пуста?! Ну, как теперь слово? В цене?

Тут кавалер Домино закричал что есть мочи:

– Смотри сюда, чёртов сын! Я тебе нужен!

И, забыв обо всём на свете, встал вровень с Клариче. Без маски. Как есть.

Пламя свечи пощадило его, и потому Клариче могла видеть сморщенное гневное лицо старого господина Скьяри с огромным хищным носом и впалыми щеками.

«Совсем человек!» – подумала она и воспрянула духом.

– Это я разбил твоего истукана! – дрожа от гнева, произнёс Дзани. – Слышишь? Я! Забирай мою голову, старая рухлядь! Голову юноши захотел?! Ишь…

Старик выпучил глаза и прямо-таки затрясся от восторга.

– Ты?! Явился, значит, Скьяри! Плешивый пёс, сырой огарок! О-о-о, я говорил тебе, скважина худая, напрасно штопать дыры, когда кафтан распускается по швам. Ну как? Кудри пропали, и волос не лезет? А ты шестнадцать сольдо пожалел, скряга! Погоди! Вот я тебя согну дугой – будем тогда в расчёте! Как ты меня назвал?

Клариче обомлела. Два старика, худых и сморщенных, смотрели друг на друга так, будто готовы вот-вот сцепиться.

– Это я с тобой рассчитаюсь! – воскликнул кавалер Домино. – Чернокнижник, бес!

Страшный сон, да и только!

– Дай на тебя погляжу, – прошептал Исмаил и, схватив подсвечник, направился к Дзани, – развалина!

Кавалер Домино не дрогнул. Но вдруг… Сестра воскликнула, положив руку на эфес:

– Этот человек никакой не Скьяри! Это, это…

Клариче замялась, но медлить было нельзя.

– Это мой слуга, и я ручаюсь за него! Нет у него ничего общего с господином Скьяри, кроме подобия! Нечего вам с него взыскивать! Шпага моя подтвердит!

Она говорила легко и пламенно, будто речь обжигала её изнутри. Дзани совсем растерялся, но не растерялся чародей.

– Ой ли? Слуга? Да при шпаге? Вы что же, юноша, принц, чтобы вас охранять? Или старцы теперь склоняются перед юнцами? Не-е-ет!

Исмаил тихо рассмеялся:

– Разве не Скьяри я велел своему слуге привести сюда? И Скьяри явился. Что, старый хрыч? Уплатишь мне долг шестнадцать сольдо в придачу с головой? А то мальчишка того и гляди тебя повершит!

– Хочешь за своего болвана получить человека?! – вне себя воскликнул Дзани. – Ну-ну!

Кавалер Домино шагнул вперёд, прямо навстречу свету, но, стоило ему приблизиться к чародею, как Исмаил охнул и тут же отступил.

– Ты? Ты что же такое? Ты – не Скьяри! Он обманул меня!

И тут Клариче поняла, в чём дело. У тени господина Скьяри своей тени не было и быть не могло.