– Ядумал, ты должна быть в школе, – говорю я.

– Я думала, ты должен быть в академии, – парирует Нила.

Она уже накрашена: чёрные стрелки, россыпь капель «крови» на лице.

– Джеймс, ынтоарче-тэ ля шкоала, – повторяет Нила. – Ну везь кэ-з окупатэ? [46]

Она подходит к машине Листера, садится на капот. Выразительно смотрит на Джеймса:

– Плэтеск[47]. Он такой дурачок. Надо понимать, когда девушка говорит твёрдое «нет», да, Алин? Не волнуйся, его английский ужасен. Джеймс!

Джеймс признаёт поражение. Говорит что-то водителю – и машина сдаёт назад.

– Твой поклонник? – хмыкаю я.

Нила усмехается.

– Поклонник? – Она будто пробует это слово на вкус. – Да, поклонник… Что-то в этом роде. Можно сказать, он мне поклоняется. Но его можно понять, правда?

– Так почему ты не в школе? – интересуюсь я.

– Потому что я была со своим поклонником, Алин, – закатывает глаза Нила. – У меня были планы получше, чем школа. А теперь всё и вовсе идеально.

Она заглядывает внутрь пакета, морщит нос.

– И он думает, что я всё это съем? Сумасшедший.

– Полагаю, он считает, что интеллектуальная работа требует большого расхода калорий, – говорю я, и Нила вскидывает на меня недоумевающий взгляд. Я поясняю, сдерживая усмешку: – Что ты проголодаешься, пока будешь учиться.

– О, Алин, – тянет Нила. – Dio mio[48]. Вот это фразочки. Это из-за них у тебя столько высокородных… поклонниц? Я думала, из-за твоих томных зелёных глазок.

Она подтягивает одну ногу к груди, покачивает другой – и умудряется вложить столько неприкрытой чувственности даже в это небрежно-ленивое движение.

– К сожалению, не все женщины понимают, когда мужчина говорит твёрдое «нет», – многозначительно говорю я.

– М-да? – Нила выгибает бровь. – А ты действительно говорил им это «нет», домнуле Фунар?

Её тёмные глаза – мягкие и манящие, ироничные и умные – смотрят в мои. Что-то происходит внутри меня – тёплая волна щекочет живот и грудь, дурманит голову. Я хочу ответить Ниле в тон, пожонглировать ловкими в светской скользкости фразами – но что-то мешает мне. Нила гипнотизирует меня внимательным взглядом.

– …нет, – говорю я.

Нила торжествующе фыркает. Я моргаю – и всё возвращается на круги своя. Просто Нила, просто цветные линзы, просто пакет с едой на капоте красной машины, просто старая пивная с грубой скамейкой у входа.

– Что и требовалось доказать, – заявляет Нила. – Женское внимание всегда лестно, даже если в основном оно из-за твоих шнурков. Но бывают и исключения.

– Исключения? – рассеянно спрашиваю я.

– Да, есть женщины, которым плевать на шнурки, Алин, – кивает Нила. – Встречал когда-нибудь такую?

– Тебя подвезти до школы?

Улыбка Нилы становится чуть менее сладкой. Кажется, я нашёл её стоп-слово. Школа. Что ж, если ей так портит веселье напоминание о том, что она школьница, я буду делать это как можно чаще.

– Мы как раз успеем к концу твоей перемены, – продолжаю я. – Кстати, где ты учишься? В Брашове или поближе? У тебя отличный английский для… в каком ты классе? Двенадцатом?

– Десятом, – цедит Нила. – Я поздно пошла в школу. Но…

– Десятом, – тяну я. – Тогда твой английский просто великолепен. Для десятого класса и восемнадцати лет.

– Почти девятнадцати, – вставляет Нила. – Мне будет девятнадцать в ноябр…

– Девятнадцать – отличный возраст, – перебиваю её я. – Помню, когда мне было девятнадцать… два года назад…

– Алин, – мрачно говорит Нила. – Хватит. Я помню, что тебе скоро двадцать один. Ты такой…

Она раздосадованно машет рукой, соскакивая с капота. Подходит ко мне.

– …несерьёзный, – вдруг заканчивает она, с вызовом скрещивая руки на груди. – Это твой единственный способ отшить малолетку? Иногда стоит быть прямолинейнее. Если ты хочешь добиться результатов.

– Я верю, что умный собеседник поймёт всё без лишней прямолинейности, – мягко отвечаю я. – А уж собеседник, в восемнадцать лет в совершенстве владеющий английским…

– «В совершенстве»? – фыркает Нила. – Минуту назад мой английский был «отличным». Как же полезно общаться с носителями. Обязательно похвастаюсь учительнице в школе, где я учусь в десятом классе, на следующем уроке английского. Она наверняка согласится, что это великий прогресс для восемнадцати лет.

– Почти девятнадцати, – улыбаюсь я.

– Ха-ха.

Нила сверлит меня глазами.

– Я не собираюсь возвращаться в школу, – говорит она. – Так что…

– Алин!

Мы с Нилой вздрагиваем.

– О боже, – говорю я.

По узкой дорожке между холмистыми пастбищами и редкими домиками спешит… Июлиана. В безразмерном кожаном плаще, чьи полы задувает назад, и в лучах солнца приветственно сверкают прикреплённые к подкладке клинки.

– У вас закончилась пара, – задумчиво сообщает Нила.

– Не лучший вид для прогулки за пределами академии, – отвечаю я сквозь зубы.

Конечно, мэгуровцы знают, что над ними расположен некий «румынско-американский институт», но Июлиана не похожа на врача или спортсмена. Что это за ужасный плащ? Реверанс одежде предшественников, когда-то действительно охотившихся в таком виде? Но где она собирается охотиться так в наше время? В дебрях Амазонки, надеясь, что местные полнокровники не заметят оружия, выглядывающего из-под плаща?

– Алин! – кричит Июлиана. – Сильвана сказала, что ты ушёл с занятий!

– Ну что, – насмешливо смотрит на меня Нила, – скажешь ей твёрдое «нет» или положишься на её догадливость, домнуле Фунар?

– Я понятия не имею, что ей нужно, – цежу я, хотя это ложь.

Июлиане нужны возможности. Возможности проводить со мной как можно больше времени.

– Устал от этого? – хмыкает Нила.

– Более чем, – признаю я. Июлиана приближается. Как бы я хотел сесть в машину Листера и уехать. Подальше от цветочных духов Июлианы, её якобы случайных прикосновений. Это повторялось столько раз на охотничьих собраниях, праздничных балах, приёмах в моём доме – и вот Июлиана находит меня здесь, её глаза сияют решимостью, а губы расплываются в обворожительной улыбке. Уверен, ею бы крайне очаровался Флорин. Или Влад. Или Давид.

Но нет – очарован всегда должен быть я.

– Тогда время отдыхать, – говорит Нила.

Я не успеваю ни задать ей вопрос, ни взглянуть на неё. Нила вдруг хватает мою руку – и срывается с места.

А я, по инерции, за ней.

– Эй! – выкрикиваю я – но Ниле плевать. Нила подхватывает пакет с капота, тянет меня за собой – и я повинуюсь. С разбегу прыгаю через покосившуюся деревянную изгородь и мчусь вниз по холмистому склону, к стаду грязноватых овец.

– Алин?.. – доносится до меня изумлённое.

Хлопают в воздухе штанины Нилы. Раздувается по ветру её свитер. Улетает за спину вишнёвая коса. Нила несётся впереди, и её рука крепко сжимает мою, а в другой подпрыгивает пакет. И так легко было бы вырваться из её хватки. Остановиться. Вспомнить о правилах приличия. Не оставлять Июлиану одну.

Но…

– Нила! – окликаю я. – Нила!

Она поворачивает ко мне смеющееся лицо, замедляется.

– Что? Что-то не так, домнуле Фунар? Вы уже устали?

– Я…

Мы врываемся в овечье стадо – Нила хохочет, лавируя между животными и попадая пакетом по их бокам. Я чуть не врезаюсь в одну из овец – приходится перескочить и через неё.

– А вот и прыжки через козла! – кричит Нила. – Ха! Ха! Ха-ха-ха!

Её смех звонкий и громкий. Солнце бьёт в глаза. Зелень травы мешается с красными волосами Нилы, чёрные кудряшки овец – с её светло-серым свитером. Откуда-то доносится ругань пастуха.

И я смеюсь сам.

Мы вырываемся из овечьего оцепления, мчимся дальше. Новая изгородь, двор, заваленный старым инвентарём, короткая грунтовая дорожка – и снова холм. Нила не останавливается – судя по всему, у неё великолепная физическая подготовка.

– О, я вижу, вы опьянели от горного воздуха, домнуле Фунар? – выдыхает она, разворачиваясь ко мне. – Я думала, вы смеётесь так только после хорошей бутылки румынской цуйки!

– Нет, – выдыхаю и я. – Я…

Мои губы расплываются в улыбке, из горла вырывается низкий смешок.

– Я просто соскучился по пробежкам, – говорю я. – Дома я бегал два раза в…

Теперь мы прыскаем одновременно. Это удивительное чувство – смеяться с кем-то вместе, пусть мы знакомы всего два дня. Я не могу вспомнить, когда чувствовал себя так хорошо и свободно в последний раз. Может, с Томой? Или с Ивоной?

Я даже не знаю, где мы: все изгороди исчезли, в паре метров – горный лес без тропинок. Академию я вижу, но она далеко.

И тут у Нилы звонит телефон.

Я растерянно моргаю.

Песня мне знакома: «Не покидай меня» Жака Бреля. Медленная, тягучая и печальная – и такая… неподходящая для Нилы.

– Листер, – бормочет Нила, резко переставая улыбаться. – Так… Ehi, papà, come va? [49]

– Ti ammazzo[50], – шипит Листер. – Dove sei, una fottuta bugiarda? [51]

– …a scuola[52], – говорит Нила обречённо.

– Отличная попытка. – Листер переходит на английский. – Тогда дай мне Алина.

Лицо Нилы светлеет.

– Да пожалуйста, – заявляет она, протягивая мне телефон.

– Алин. – Голос Листера всё так же зол. – Где эта маленькая дрянь? Мне только что позвонила её классручка и сказала, что она опять сбежала с уроков. Вы в Мэгуре?

Нила усмехается. Кажется, она думает, что взбучка миновала, так и не начавшись.

– Да, в Мэгуре, – спокойно отвечаю я – и усмешка застывает на Нилиных губах.

– Алин, – говорит она еле слышно. – Нет, нет, скажи ему, что…

– Я не собираюсь врать твоему отцу о том, что и так очевидно, – предупреждаю я, зажав микрофон ладонью. Возвращаюсь к разговору с Листером. – Мы пересеклись у пивной, я собирался ехать в её школу, но…

– Великолепно, – выплёвывает Листер.

И вдруг задаёт странный вопрос:

– Она поела?

– Эм… Нет. Нам пришлось… пробежаться. Было не до еды.

– Пробежаться? Ротару, перестань меня преследовать! У тебя ещё две свободные минуты, потрать их на себя, а не на меня! И в честь чего была пробежка?

– В честь Июлианы Соломон, – нехотя отвечаю я. – Она откуда-то узнала, где я. И видимо, захотела поговорить.

– А ты, видимо, нет, – хмыкает Листер. – Ладно. Разбирайся с кандидатками на роль доамны Фунар сам. Дай мне Нилу.

Я возвращаю телефон насупившейся Ниле. Похоже, кто-то считает меня предателем – но что мне оставалось? Выдумывать сказки о том, как я вдыхаю воздух не горного леса, а школьного двора? Это не в моём характере. Тем более что Листер всё равно рано или поздно узнал бы об этой лжи.

Нила демонстративно убавляет громкость на телефоне – но я прекрасно понимаю, что из динамика обрушивается целая тирада. Нила слушает хмуро и молча. Время от времени вставляет короткие фразы на итальянском, на английском, на румынском – а то и вовсе на их непереводимой смеси.

– Dio mio, Листер, – изредка сердито говорит она, – mi hai già spezzato[53] своей едой! Mangerò qualsiasi cosa[54], кальмязэ-те, бине?[55] Иди к своему Ротару! Как же он мне надоел!

Она выключает телефон. Смуро смотрит на меня.

– Это очень подло, Алин. Тебе так трудно было подыграть?

– Я не подыгрываю в семейных делах, – качаю я головой. – Извини, такое у меня воспитание. Но кажется, Листера в любом случае больше волновал твой обед?..

– Кажется, кого-то воспитали ещё и менять тему с неудобной на удобную, – язвительно замечает Нила. – Да, конечно, он одержим этой чёртовой едой. У меня гипорексия с детства. Это когда…

– …нет чувства аппетита, – киваю я. Нила поднимает брови. – У моей старшей сестры такая же проблема из-за болезни.

– О, – говорит Нила. – Забавно. А что у неё за болезнь?

– Сахарный диабет.

– О, – повторяет Нила. – Ясно.

– Именно поэтому она…

– …не поступила в академию, – заканчивает Нила. – Я в курсе, Алин. Листер буквально разработал более-менее нормальную версию этой убийственной хрени, неужели ты думаешь, что я не знаю, какие у неё противопоказания?

«Убийственная хрень» – так сыворотку при мне ещё не нарекали.

– Что ж, гипорексия – это большой стресс для членов семьи. Я понимаю, почему Листер так…

– О боже. – Взгляд Нилы становится теплее и насмешливее. – Ты иногда говоришь как лекторы в дурацких супертолерантных роликах, Алин. Мой «член семьи» стрессует из-за моей гипорексии с перебором, а это уже стресс для меня. Я не умру от пропуска обеда в школе, и мне точно не нужны контролёры. «Дай мне Алина» – совсем поехал, за мной и так носится половина училок, желая убедиться, закинула ли я в себя вовремя пирожок!

– Листер хотел, чтобы я проконтролировал тебя? – улыбаюсь я.

– Ха, дай ему волю, и он приставит ко мне долбаного малокровника из своих пажей, чтобы он стрелял в меня едой из пушек, – фыркает Нила. – Неважно, это совсем не интересно. Только попробуй напомнить мне об обеде.

– Прости, но я попробую, – мягко возражаю я. – Я же говорю, у моей Ивоны та же проблема. Это… что-то вроде рефлекса.

– М-да, – кисло говорит Нила. – Скольких проблем можно было избежать, если бы моя мать обращала внимание на кого-то кроме вампиров.

– Я не совсем…

Я осекаюсь. Грубо. Очень грубо. «Я не совсем понимаю, о чём ты», – разумеется, о её матери. Погибшей, когда Нила была ребёнком. Отвратительная тема для разговора.

– Всё в порядке, Алин, – вздыхает Нила. – Это… м-м-м… дебри секретов Даскалу. Или нет. Но вроде тянет на секрет.

– Тогда тебе не стоит…

– Всё нормально, – прерывает меня Нила. – Пойдём, я покажу тебе одно симпатичное место и расскажу одну несимпатичную историю. Чтобы ты не удивлялся, когда первой фразой Листера будет: «Нила поела?»

– Я понимаю его и так, – замечаю я. – А как же школа?

– А как же Июлиана? – в тон мне отвечает Нила.

– Общение с Июлианой не входит в мои обязанности, – хмыкаю я.

– Зато в них входит посещение занятий, на которых тебя тоже почему-то нет, – парирует Нила. Она уже ловко взбирается по крутому склону, цепляясь за выступающие корни деревьев. – Кстати, как это домнуле Фунар умудрился прогулять пары?

– Пришёл на пару к домнуле Даскалу, – бормочу я, хватаясь за корень.

– Так-так, – тянет Нила, провисая на руках. – Давай-ка поподробнее.

– Всё, – выдыхает Нила. – Подожди секунду, мне нужно отчитаться надзирателю.

Она звонит Листеру, направляет камеру на судочки, раскиданные у ног, – в кадр попадает и кусочек вида перед нами.

Мы сидим на скальном карнизе, а под нашими ногами Мэгура – зелёная, холмистая и яркая, с монументальным каменным памятником-академией вдали. Так она выглядит куда приличнее: ни дыр в стенах, ни птичьего помёта на кладке, ни мрачной деревянной крыши. Вид отличный – Нила не обманула. Единственным минусом был получасовой поход по девственному лесу, обступающему нас со всех сторон.

– Вот, пожалуйста, – говорит Нила нетерпеливо. – Любуйся. Салат, суп, мясо с какой-то овощной отрыжкой. Доволен?

Вместо ответа Листера мы слышим возмущённый вопль Флорина, звон выбитого на каменный пол клинка и полудемонический хохот Сильваны.

– Проклятье, Сильви! – жалобно восклицает Флорин. – Мастер Даскалу, она опять мешает нам с К…

– Я – второй вампир!

– Вампиры не носят клинков!

– Я забрала клинки у твоей партнёрши, жалкий охотничий недомерок, – с пафосом заявляет Сильвана – и это совершенно волшебно в сочетании с её обычной флегматичной неспешностью. – А теперь закрой рот и сражайся со мной, паршивый пёс, если не хочешь, чтобы этот клинок торчал в твоей…

– Ковач, иди сюда, – лениво говорит Листер. – Я вижу, тебе нечем заняться?

– Листер! – повышает голос Нила. – Ау! Я вообще-то занята!

– Да, да, – рассеянно откликается Листер. – Я вижу. Умница. Где ты сейчас? На вашем с Феркой месте?

– Ага. Показываю его Алину.

– Хорошо, – отвечает Листер ещё рассеяннее. Вновь звенит чей-то клинок. Листер чертыхается. – Обедать – это хорошо, прогуливать школу – плохо, мы поговорим об этом позже, будь дома к четырём и заставь Ферку приготовить тебе что-нибудь, я задержусь в академии до ночи, ti amo[56].

– Ага, до встречи, – отвечает Нила, сбрасывая звонок.

Телефон она выключает не сразу, и контакт «Дристера» предстаёт передо мной во всей красе. Я задерживаю взгляд на фотографии.

– Сколько ему здесь лет? – озадаченно спрашиваю я.

– Гд… А. Здесь…

Эту фотографию Нила явно поставила сама – и мой вопрос так же явно её смущает.

– Как будто чуть больше двадцати, – говорю я.

– Ну нет, – неохотно отвечает Нила. – Меньше. Лет восемнадцать.

Я не понимаю, что не так с этим снимком, пока Нила не разворачивает его на весь экран.

Листер выглядит ещё моложе, чем на миниатюре. Ещё не сформировались выступающие скулы, нет усталости вперемешку с колкой иронией во взгляде, мягче и ухоженнее волнистые светлые волосы, спадающие на щёки. Листер лучезарно улыбается крошечному существу на руках.

Существо улыбается Листеру в ответ. У него (неё) шапочка жёлто-серых волос, тёмно-красные глаза. Это жутковато – но ребёнок смеётся так искренне, что пугающий эффект быстро исчезает.

– Это… – моргаю я.

– Ага, это я. Жуть, да? Как из фильма ужасов.

– У тебя альбинизм?

– Ну… – Нила выключает экран. – Похоже, но у меня нет проблем со зрением или солнцем. Просто такая мутация. Может, какой-нибудь недоальбинизм.

– Но ты не выглядела так на балу, – вспоминаю я. – Когда тебя представляли как члена рода Даскалу. Кажется, у тебя были светлые…

– Линзы и краска для волос, Алин, – фыркает Нила. – Не особо весело в восемь лет, но лучше так, чем: «Ой, посмотрите, неужели это из-за того, что её безродная мать перебарщивала с сывороткой? Я слышала, у таких рождаются уродцы, ей ещё повезло!» Ты бы выпустил ребёнка в таком виде на охотничий бал?

– Я не вижу ничего плохого в твоих особенностях, но понимаю, почему Даскалу перестраховались, – тактично отвечаю я.

– О да, я заметила, как у тебя выкатились глаза, – усмехается Нила. – Полное «ничего плохого», Алин. Но, знаешь, мне нравятся мои глаза. Кто-то выпрашивает у родителей деньги на цветные линзы, а я…

Она хвастливо подмигивает мне, и я улыбаюсь.

– А вот с волосами посложнее. Наверное, они были бы тёмными, как у матери, – но все натуральные цвета такие скучные, не представляю, зачем перекрашиваться в…

– Листеру там восемнадцать? – перебиваю её я.

Я пытаюсь кое-что подсчитать, но ни черта не сходится. Листеру сейчас тридцать три, Ниле – восемнадцать. Если Листеру на фотографии восемнадцать, то Ниле там должно быть около четырёх лет. С этим проблем нет: ребёнок выглядит на этот возраст.

Но восемнадцать – это первый год обучения в академии. Некоторые ждут младших братьев и сестёр, как я, однако о Листере я такого не слышал.

Первый курс – и… фотография с маленькой Нилой? Значит, Листер знал её мать уже тогда?..

– Ты сейчас сломаешься, Алин, – цокает языком Нила. – Что, запутался?

– Немного, – признаю я.

Нила удовлетворённо кивает. Подпирает голову руками и смотрит на меня.

– Почему-то все думают, что Листер встретил мою мать после академии, – говорит она. – Но… вообще-то нет. Они начали встречаться, когда он учился. А познакомились до академии.

– Нила.

– Он говорил, что ему было лет… четырнадцать? – Нила смотрит на меня, словно я могу ей подсказать. – Да, около четырнадцати. Она заявилась в поместье Даскалу, и он увидел её, и…

– Нила.

– Ну что?

– Секрет Даскалу, – говорю я – и Нила закатывает глаза. – Нет, послушай. Это важно. Нельзя рассказывать такие вещи о своём роде, не уточнив, что это секрет. А лучше вообще ничего не…

– Алин, знаешь, я догадалась, что ты не будешь трубить об этом на каждом углу, – отмахивается Нила. – По тебе это видно.

– Нет, не видно, – качаю я головой. – И ты не можешь сказать наверняка. Многие приятные и надёжные на первый взгляд люди с удовольствием нашепчут всё, что ты им наговоришь, в ближайшее любопытное ухо. Никогда не доверяй человеку только потому, что тебе хочется ему доверять. Это приведёт к крайне нежелательным последствиям.

– И что, ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что формула секрета придумана не просто так. И ты должна использовать её в таких разговорах. Это обезопасит тебя и твою семью.

– Это звучит как долбаная лекция для пятилетних детей.

– Ну это действительно то, что стоит знать с ранних лет. Вспомни наш разговор с Листером – он не соглашался ни на что, пока я не согласился хранить секрет Даскалу.

– Алин, я знаю, как работают чёртовы секреты. – Нила морщит нос в лёгком раздражении. – Может, не с пяти лет, но…

– Тогда тебе стоит воспользоваться своими знаниями прямо сейчас.

– Или что? – язвительно интересуется Нила. – Побежишь искать «ближайшее любопытное ухо»?

– Не исключено, – пожимаю я плечами.

Нила щурится. Подаётся ко мне.

– Секрет Даскалу, – говорит она, звонко и чётко выговаривая каждую букву. – Секрет Даскалу. Секрет Даскалу? Секрет Даскалу! Секретдаскалусекретдаскалусекретдаскалусекрет…

– Что – «секрет Даскалу»? – усмехаюсь я.

– Всё – «секрет Даскалу», – сверкает глазами Нила. – Абсолютно всё, домнуле Фунар. Всё, что вы услышали. И увидели. И… почувствовали? Всё. Секрет Даскалу. И не смейте его выдавать! Знаете, что вам за это будет?

– Нет, – спокойно отвечаю я. – А вы?

– О, что-то воистину ужасающее, домнуле Фунар. Иначе бы все не строчили этими секретами, как пулемётными очередями!

Нила торжествующе молчит – ждёт ответа. Я молчу тоже – жду продолжения.

– Ну? – не выдерживает Нила. – Так какая же великая общественная кара грозит вам и вашему роду за излишнюю болтливость?

– Великое общественное порицание, – отвечаю я. – И великое общественное нежелание… ну, например, соединять семьи с моей.

– С родом Фунаров? – поднимает бровь Нила.

Я лишь легко веду плечом. Не скажу же я: «Ну да, на моей семье это вряд ли сработает – кто в здравом уме откажется породниться с основоположниками?»

– В общем, это обычная… – начинает Нила.

Я качаю головой.

– Нет. Это не «обычная формальность». Даже учитывая то, что мы не из последних семей, я бы не советовал проверять, как далеко мы можем зайти и сколько чужих секретов разболтать, прежде чем это начнёт вредить нашей репутации.

– Ты же понимаешь, что я «не из последней семьи» лишь формально, Алин? – прищуривается Нила.

– Как и Тома – из моей. Но никто не осмелится сказать в лицо кому-либо из наших родов, что вы…

Я заминаюсь. «Не настоящие Фунары и Даскалу»? Это уже звучит как оскорбление.

– Да-да, – скучающе кивает Нила. – Я тебя поняла. Но есть проблемка, верно? Та, из-за которой на меня никогда не позарится кто-то из твоего рода, а на Тому – кто-то из моего. Увы, хорошая генетика не передаётся с новой фамилией.

– Ты ошибаешься насчёт Томы, – замечаю я. – У неё очень неплохая генетика. Конечно, не на уровне Ковачей или Соломонов, но в её роду было достаточно поколений охотников, чтобы…

– …выставить её на ярмарке фунарских невест? – ухмыляется Нила. – Да, наверное, ты прав. А одно «поколение» охотницы-идиотки, не дожившей и до сорока, считается, как ты думаешь?

В её голосе звучит яд, глаза испытующе сужаются. Настоящий день проверок от Даскалу – не от Листера на скорость реакции, так от Нилы на умение вести щекотливые диалоги.

– М-м-м… – тяну я. – Мне нужно больше генеалогической информации для точного ответа. Твой отец случайно не был охотником?

– Мой отец?..

Похоже, Нила не ожидала, что я ввяжусь в эту игру на полном серьёзе.

– Да, – отвечаю я, откидывая руки назад и упираясь в землю. – Видишь ли, это действительно интересный вопрос. Конечно, обычно наследникам родов первого порядка выбирают парнёршу из родов не ниже третьего, а если рождается девочка, то предпочитают отдать её в семью основоположников. Но мы все понимаем, что бесконечно это продолжаться не может, иначе приведёт к банальным кровосмешениям. Генетика в нашем деле очень важна, любая примесь свежей крови – вероятность снизить толерантность к сыворотке. Но не всё так фатально. Есть безродные с хорошей врождённой переносимостью – как… Ферка, например. Учитывая количество поглощаемой им сыворотки, я уверен – у него отличный потенциал, иначе он бы умер или… переродился. Да. Возможно, если бы он окончил академию достойно и вовремя, то без труда пристроился бы в среднюю семью, нуждающуюся в обновлении крови. Но мы говорим о тебе. Я бы поставил на то, что тебе в любом случае будут рады в семьях потомственных охотников благодаря твоей фамилии – но статус этих семей зависит от нескольких факторов. Как было с переносимостью у твоей матери? Был ли твой отец охотником? Если да, то в каком поколении? Если в первом – как было с переносимостью у него?

– Алин, – тянет Нила после короткого молчания. – Тебе точно нужно идти в лекторы.

– Может быть, – не спорю я. – Но у меня другие планы.

– Какие?

– Думаю, это слишком личное даже для секрета Фунаров, – улыбаюсь я. – Так что там с переносимостями и поколениями?

Я не очень понимаю, что отражается в задумчивых, всё ещё прищуренных глазах Нилы – но яда в них больше нет.

– Ну там полное дерьмо, Алин, – говорит она. – Мой отец – цивильный итальяшка, который звонит по католическим праздникам, скидывает Листеру пару сотен евро и считает, что родительский долг выполнен. Я не думаю, что он сывороточный самородок – а даже если так, мы всё равно никак это не узнаем, потому что вампиров он видел только в кино. А моя мать… у моей матери была отвратная переносимость сыворотки, и именно из-за этого она и откинулась. Что?

Я искренне стараюсь не выдать удивления, но, похоже, выходит слабовато.

– Ничего, – отвечаю я. – Просто я слышал немного… отличную версию.

– Да, потому что эта версия находится под секретом Даскалу, – склабится Нила. – Кому-то всё-таки стало интересно?

Честно – я никогда не испытывал желания копаться в чужих секретах, но вся эта история с Листером, Нилой и её матерью даёт фору даже истории Томы, тоже в своё время ставшей сенсацией.

– Нере́за Торрегро́сса, – говорю я, – выпускница неаполитанской академии, безродная. Изначально была приписана к какому-то итальянскому отделу отлова и обезвреживания – по обязательному для безродных распределению после обучения, но отработала положенное время и переехала в Румынию. Стала охотником-добровольцем, имела неплохую репутацию, соглашалась на самые опасные операции. Но в основном прославилась тем, что сожительствовала с Листером, как только он окончил академию. Листер отказался возвращаться в родовое поместье, устроил лабораторию в Брашове, там и обосновался. Это не было большой потерей для рода, братьев и сестёр у Листера предостаточно, но это был сильный репутационный удар. А то, что у Нерезы ребёнок, стало ещё большим потрясением. Все узнали о тебе после её смерти – о которой род Даскалу сообщил довольно лаконично. Неудачная охота. Учитывая частоту Нерезиных вылазок, это никого не удивило. Это всё, что я знаю. Никаких подробностей о сыворотке. Но я полагаю, что…

– Можешь не полагать, Алин, – машет рукой Нила. – Всё, что ты сказал, – правда, но усечённая настолько, что я бы не назвала её и полуправдой. А на самом деле…

Должен ли я остановить её?

Напомнить о секрете Даскалу, намекнуть, что некоторые вещи не стоит говорить даже под его защитой?

Наверное.

Но я не делаю ничего – и Нила рассказывает.

И я слушаю, рассеянно глядя на академию вдали.

Нереза появилась в поместье Даскалу в день посещений – обычная практика для родов-основоположников, мы тоже устраиваем такие раз в сезон, и чаще всего посетители не впечатляют. Моя семья издавна занимается созданием охотничьего оружия и снаряжения. Устаревшие кожаные костюмы, в которых Флорин, Элиза и Сильвана предстали в первый день, тоже когда-то вышли из-под рук моих предков. Клинки, приспособления для крепления, устройства для фиксации и быстрого введения сыворотки – всё это разработано нами, и каждые три месяца на наш порог прибывает толпа величайших оружейных экспертов, жаждущих поделиться с родом Фунаров блестящими идеями.

А благодаря Даскалу была открыта сыворотка – и профессиональных химиков в этот день у их дверей едва ли меньше.

Кто-то стремится в ученики, кто-то – в помощники, кто-то планирует многолетнее сотрудничество; Нереза относилась к последним. Она всегда восхищалась ремеслом Даскалу – и рванулась к ним, как только освободилась из оков обязательного распределения.

Нереза не была сильна в химии или биологии, слабо разбиралась в человеческой и вампирской анатомии – но считала себя идеальной кандидаткой для экспериментов. Нереза была готова к любым испытаниям сыворотки на собственном организме, Нереза постоянно контактировала с полнокровниками, и Нереза была весьма настойчива: разве подойдёт кто-то ещё для изучения новых, улучшенных, усиленных и не слишком безопасных сывороточных образцов?

Нерезу выдворили через несколько часов, деликатно, но твёрдо объяснив, что в подобных услугах род не нуждается. Конечно, это была ложь: на ком ещё испытывать сыворотку, как не на охотниках?

Но что-то в Нерезе отцу Листера не понравилось.

А Листеру – наоборот.

Листер влюбился в Нерезу с первого взгляда, увидев, какой разочарованной и быстрой походкой она выходит из отцовского кабинета и летит к дверям. Догнал её за пределами поместья, перехватил за локоть, и…

И тут-то всё началось.

Естественно, поначалу о взаимной любви речи не шло. Нереза тщилась повлиять на Даскалу через Листера, но вскоре поняла, что это тупик. Однако она поняла кое-что ещё: Листер прекрасно разбирался в тонкостях создания сыворотки.

Первые секретные разработки Листер начал в фамильной лаборатории, когда ему было шестнадцать. Возможно, не будь родители так погружены в воспитание его младших братьев и сестёр, они бы заметили листеровские махинации – но ему очень повезло. Нереза поселилась недалеко от поместья Даскалу, периодически ездила на родину – и после одной из таких поездок у неё появилась Нила. Ещё до того, как Листер поступил в академию.

Листер пользовался плотным графиком родителей, выскальзывая в деревеньку близ поместья, а когда поместье сменилось академией, всё стало ещё проще. Нереза перебралась в Брашов, Листер…

…фактически, тоже.

Нила знала его с рождения; Нила знала и других, в основном – охотников, гораздо реже – обычных мужчин; мужчины в их крошечной квартирке не переводились никогда, но Листер был каким-то… особенным. Постоянным. Приезжающим почти каждый день – официально Листер жил в академии, никто и не подозревал, с чем связаны его частые исчезновения до ночи, а то и до утра. Вырвавшийся из фамильного дома юный высокородный, думали все: парень просто почувствовал свободу.

Нереза и Листер не начали встречаться, когда он поступил на первый курс. Не начали и на втором, и на третьем. Но что-то переменилось на четвёртом: Ниле было лет пять, и все мужчины вдруг исчезли. Нила помнит: она всё поняла и очень обрадовалась. Листер уже был для неё если не отцом, то дядей или старшим братом; Листер, по правде говоря, занимался ею больше, чем родная мать.

Нила помнит и это. Как надолго уходила мама, как растерянно Нила бродила по квартире, с тоской смотря на кухонные шкафы, до которых не могла дотянуться, и на окна, в которые не могла заглянуть. Как звенел в замке ключ, как вваливался запыхавшийся Листер, окликающий маму – но встречающийся взглядом лишь с радостной Нилой.

Мать не приучала её к горшку, не читала сказок на ночь; разговаривала с ней в основном на итальянском, иногда, не отрываясь от телефона, – на ломаном румынском, и поначалу Нила не понимала, чего хочет от неё Листер. Но появление Листера всегда было связано с чем-то хорошим: он быстро сориентировался, перестал приходить с пустыми руками, приносил еду, игрушки, даже книги – правда, на румынском, но Нила была не против: картинки были красивые, румынский она вскоре стала понимать на слух.

– Думаю, она его не любила, – задумчиво говорит Нила. – Серьёзно, Алин, она просто поняла, что отхватила отличного домработника и няньку. Чистая квартира, ребёнок при деле, да ещё и сыворотка по требованию – наверное, с таким можно и потрахаться, если ему так хочется. А то ещё решит, что тётя не стоит усилий. Ей было под тридцать пять, когда они начали встречаться, можешь себе представить? Безродная с прицепом – и бегающий за ней потомок основоположников.

«Прицеп», впрочем, безродная особо не замечала – в отсутствие Листера Нила всегда была предоставлена себе, а Нереза полностью отдавалась охоте и выслеживанию полнокровников.

Окончив академию, Листер переехал к Нерезе; примерно тогда Нила и осознала, что у неё нет даже приятелей, большую часть жизни она провела в четырёх стенах, а когда Листер, отчаявшись повлиять на Нерезу, стал водить Нилу на прогулки сам, её речь скакала с итальянского на румынский с вкраплениями английского, превращаясь в ту же смесь, на которой говорили Нереза с Листером, – только сверстники Нилу совсем не понимали.

Ещё Нила осознала, что мама, увы, не лучшая мама на свете. Нереза была в восторге от поселившегося в квартире Листера – но это длилось недолго, потому что, как поведала мама шестилетней Ниле, опрокинув в себя бутылку просекко, Листер совсем не умеет отделять главное от второстепенного. Листер не хотел сидеть над сывороткой безвылазно, а потом отправляться с Нерезой в логова полнокровников для полевых экспериментов; Листер пытался сохранить отношения с семьёй, Листер хотел заниматься разработкой сыворотки планомерно и не в одиночку, Листер хотел, чтобы Нереза уделяла больше времени быту, чтобы она заботилась о ребёнке, отдала Нилу в детский сад, а лучше – в подготовительный класс, наняла репетиторов по румынскому, проводила с дочерью время вместо того, чтобы отправлять в свободное плавание по узким брашовским улочкам…

…пустые, пустые, пустые желания. Мама была прекрасным манипулятором: пользовалась слепой любовью Листера, давала новые и новые клятвы – и тут же забывала о них, как только Листер отлучался.

Листеру нужно было навещать родителей, братьев и сестёр; братья и сёстры женились и выходили замуж, братья и сёстры заканчивали академию, у братьев и сестёр проходили ежегодные балы – и ежегодные показательные совместные охоты выпускников, где отсутствие Листера сочли бы за оскорбление от всего рода Даскалу. Листера не бывало неделю или две – и жизнь Нилы, только-только наладившаяся, снова погружалась в пустое четырёхстенное ничто. Исчезали репетиторы и подготовительные занятия, на которые нужно было добираться на машине – машину Листер оставлял всегда, но чаще всего на ней уезжала мама, забив холодильник скоропортящимися продуктами и наспех чмокнув Нилу на прощание.

Начались ссоры – и по этому поводу, и по другим. Всё шло по уже выученной наизусть схеме: семейное собрание Даскалу – долгие разговоры Листера с Нерезой за плотно закрытой дверью, из-за которой, впрочем, слышно каждое слово, – обещания мамы – серьёзная беседа Листера с Нилой: «Связывайся со мной в любой момент, если что-то пойдёт не так».

Отъезд.

Всё идёт не так сразу – Нила безразлично смотрит на спящую маму (Листер бы уже давно встал, приготовил Ниле завтрак и отвёз на занятия) – мама просыпается ближе к обеду, звонит кому-то, и Нила слышит сплошных «ун вампиро, ун вампиро, ун вампиро».

Мама уезжает ближе к вечеру – или, если повезёт, на следующее утро, запихнув в холодильник продукты прямо в пакетах.

Нила звонит Листеру – или он звонит первым, потому что делает так несколько раз в день, если позволяет связь. Листер пытается дозвониться до мамы – бесполезно. Скрывает злость в голосе. Нила бесцветно перечисляет продукты в холодильнике, и Листер говорит, что с ними делать.

День – второй – третий – неделя. Иногда – ещё одна. Мама приезжает за пару дней до Листера, спешно наводит порядок, ругается по телефону с учителями, настаивая, что десятидневное отсутствие – это ничтожно мало, и Нила может ходить на подготовительные занятия дальше, придумывает удивительные и веские семейные обстоятельства, из-за которых Нила исчезла с образовательных радаров на такой срок. Иногда это срабатывает, иногда – нет. Тогда с подготовительным классом в этом году приходится попрощаться. В школу Нилу не берут тоже: её румынский по-прежнему ужасен, английский чуть лучше, но всё равно недостаточен.

Возвращение Листера – ссоры-споры за всё той же закрытой дверью, – Нила рада не репетиторам по румынскому и английскому, не чтению на ночь и не обедам и ужинам, а просто тому, что будет не одна.

Нила совсем не расстраивается, когда мама умирает.

В тот день Листер вламывается в квартиру чуть ли не с ноги; Листер испуган, почти безумен в своём испуге, и Нила до сих пор не знает почему. Мама умирает во время очередного отъезда – Листер срывается с очередного светского приёма. Для Нилы этот день самый обычный – ровно до того, как появляется глубокой ночью Листер, подлетает к кровати, хватает Нилу за плечи, словно что-то проверяя, – и Нила узнаёт новость.

И чувствует облегчение.

Мама умерла от передозировки недоработанной вариации сыворотки, которую нельзя было вводить без присмотра, тем более – в полевых условиях; мама прихватила её из листеровского кабинета в квартире. Это известно Ниле и всему роду Даскалу – но остальные знают другую историю. Официальная причина смерти – героическая гибель во время уничтожения полнокровников.

– Знаешь, может, он боялся, что она меня сожрала, – говорит Нила. – Чёрт знает, чем она занималась до того, как он её отыскал, да? А далеко она не ушла – даже до своих полнокровников не доехала. Носилась по горам около Мэгуры, отсюда Листеру и позвонили – из пивной, то ли младший брат, то ли сестра. Сами они к Нерезе не полезли – может, не хотели пачкаться в этом дерьме, а может, всё уже было слишком плохо. Потом она смылась – и, когда Листер её нашёл, там уже был просто труп. Я её даже не видела – и слава богу.

– А почему Листер просто не позвонил тебе? – негромко спрашиваю я.

– Нереза не заплатила за электричество, – просто отвечает Нила. – У меня всё тогда вырубилось к чёртовой матери. Даже телик. Я звонила Листеру из таксофона раз в день, врала, что просто сломался телефон. Не хотела его дёргать – он был на дне рождения отца… Знаешь его отца?

– Конечно.

– Ну вот. Он бы разъярился, если бы Листер свинтил. А ему ещё нужно было задержаться, чтобы вписаться в семейное исследование и получить инструктаж по удалённой работе… Нет, я всегда говорила, что всё супер. Он же не виноват, что Нереза была такой безответственной стервой?

– Да уж, – соглашаюсь я. – Не виноват.

– Я знаю, у твоей Томы было похожее дерьмо в семье, – внезапно продолжает Нила. – Только там все играли по-крупному, да? И без смертельных исходов. Забавная история.

– Не особо, – говорю я. – Целый потерянный род. Это никогда не забавно.

– Ну а я считаю, очень даже забавно, – заявляет Нила. – А ещё забавнее то, как всё относительно хорошо закончилось. Смотри – я среди Даскалу, а Тома – среди Фунаров. Не навсегда, конечно, – твои родители быстро найдут, в какую семью её приткнуть, а те и не откажутся, дураков нет. Связать род даже с формальным выходцем из Фунаров – чем не дар небес?

– И мы снова возвращаемся к обсуждению замужеств, – замечаю я. – Это такая важная тема для тебя?

– Интересная, – усмехается Нила. – Но наверное, мне стоит задуматься об этом ближе к делу, когда я поступлю в академию и увижу товар лицом? У меня тоже есть предпочтения, Алин. Твой курс, например, не вдохновляет. Скажем так… пятьдесят на пятьдесят.

На курсе всего два высокородных юноши – я да Флорин. Вряд ли Нила рассматривает Дана или тем более Ферку.

– Не обязательно ограничиваться своим курсом, – ровно отвечаю я. – И теми, кто учится в акад…

Мой телефон вибрирует.

Листер.

И четыре часа дня.

И Петер Саркади, ждущий в дирекции объяснений.

Упс.