Со стороны преподавательского корпуса доносится какая-то музыка.

Неторопливая, текучая, как журчащий в полуденный летний зной ручей. Арфы, мягкие колокольчики, свирели, неспешный ритм.

– Чё, хочешь сходить? – интересуется Сильвана.

Мы вышли на внутреннюю территорию академии через двор – погашены огни во всех студенческих и преподавательских окнах, кроме одних, далёких-далёких: Листера и Нилы. Прикрывшаяся пуховым одеялом ночи академия словно сонно приоткрывает на эту мелодию один глаз: ну что, что такое?

– Давай, – пожимаю я плечами. – Я не против прогуляться.

Мелодия раздаётся из телефона, лежащего на ступеньках преподавательского подъезда.

А в паре шагов от него танцует Нила.

Сильвана присвистывает, попадая в такт одной из свирелей.

На Ниле, освещённой лишь рассеянным мерцанием телефонного экрана и собственными окнами, что-то лёгкое, воздушное и белое. Почему-то на ум сразу приходят древнегреческие хитоны. Мягкая, свободная ткань совсем не скрывает плечи и доходит до колен. Босые ноги. Струящиеся по плечам вишнёвые волосы. Такой же вишнёвый полупрозрачный шарфик.

Нила кружится по лужайке, не глядя ни на меня, ни на Сильвану – только в беззвёздное пасмурное небо. Растянут между руками шарфик, плавно покачивается в такт мелодии голова, переступают по тёмной зелени травы босые ноги, вычерчивая в воздухе невесомые круги.

– О, домнуле Фунар, – говорит она, заметив меня, но не прерываясь. – Как вам нравится мой танец? Я слышала, вы любите авангард.

Сильваны для Нилы сейчас явно не существует – как и едва ли существую для неё я. Нила словно здоровается со мной так, ради приличия – чтобы я не расстраивался.

На её лице нет ни капли макияжа. В её движениях нет ни капли фальши, хоть они и не всегда следуют ритму – Нила просто танцует, а танец Нилы просто есть. Как есть звёзды где-то за облаками, как есть клинки в моей охотничьей куртке, как есть лукавая полуулыбка на её губах – всё-таки представление это было устроено для меня.

– Ну ладно, – понимающе говорит Сильвана, тоже явно считавшая эту полуулыбку. – Я пошла. Алин, ты только на всю ночь не пропадай.

– Ага, – отвечаю я.

– Да, я бы с удовольствием показала свой танец не только вам, – задумчиво продолжает Нила, вскидывая шарфик над головой и прикрывая глаза. Влево-вправо, вправо-влево, плавно движется всё её тело за шарфиком. – Но к сожалению, меня пока не пускают в высшее общество – вот была бы я, скажем, домнуле Фунар, маленькой птичкой, я бы проскользнула в двери вместе с вами и летала, летала, летала бы под потолком…

Она взмахивает шарфиком, совсем как крыльями, – и вдруг накидывает его на мою шею, приблизившись с неуловимой, парящей быстротой.

Мои глаза встречаются с её. Моих губ касается её дыхание.

Наступит ли когда-нибудь момент, когда Нила сдастся?

Явно не сегодня.

– Надеюсь, это был не танец Саломеи? – спрашиваю я, улыбаясь. – Боюсь, я не смогу принести вам в благодарность ничьей головы, домнишоара Даскалу.

– Ну зачем же мне чья-то голова, домнуле Фунар, – легко ведёт плечом Нила. – Я не так кровожадна, как ваша сестра. Мне будет достаточно исполнения одного маленького желания…

– Да, именно так Саломея и сказала, – улыбаюсь я шире.

Нила закатывает глаза. Подходит к концу неспешная мелодия. Я замечаю лежащие на траве неподалёку белые кроссовки. Никаких грубых ботинок с алой шнуровкой – просто белые кроссовки.

– Я понятия не имею, кто такая Саломея, Алин, – заявляет Нила. – И моё желание совершенно безобидно. Поедешь со мной отметить окончание этого проклятого учебного года? В Брашов.

– Окончание учебного года? – поднимаю брови я. – В Брашов, почти в двенадцать часов ночи? Нила, обычно ты стараешься больше. Кроме того…

– Да-да, кроме того, мудрый и беспристрастный мастер Хэнрик запретил дисциплинированному домнуле Фунару высовывать нос за ворота академии до конца второго семестра и приставил к нему бдительную сторожевую сестру, а ко мне папочка для схожих целей приставил Ферку, – перебивает Нила. – Но, ой, второй семестр уже закончился, мастер Хэнрик занят своими делами и явно не заметит твоего отсутствия, твоей сестры здесь нет, как и Ферки, а мой папочка явно не выберется проверить, сижу ли я в квартире, в ближайшие три-четыре часа, потому что его взяли в осаду выпускники и отпускать не собираются. Я слышу их вопли даже отсюда.

Я прислушиваюсь. Лично я никаких воплей не слышу.

Ну ладно. Чёрт с ними.

– И где Ферка? – спрашиваю я.

– О, Алин, только давай без этого, – морщится Нила. – Не знаю. Я без понятия, где Ферка. Свалил куда-то – и я не спрашивала, куда и зачем. У него, знаешь ли, сейчас не самые простые деньки.

– О да, – говорю я. – В самый раз, чтобы получить облегчение от живительной дозы сыворотки. Она как раз залечит все переломы…

– …и мне будет абсолютно плевать, если завтра он явится со здоровым носом и сросшейся лучевой костью, – заканчивает за меня Нила. – Я уже не могу слушать его стенания о том, как он не может дудеть из-за этого перелома в свой най и какая Томочка стерва. Я скажу тебе больше, – быстро добавляет она, – можешь считать стервой и меня, но мне также абсолютно плевать и на вашего Дана, и на то, что он там чуть не умер, и на то, что это всё из-за Ферки, и Ферка – козёл, но Томочка тоже не должна была бла-бла-бла… Всё. Хватит. Никаких Томочек, Ферок, Данов. Мои одноклассники собрались в свободной квартире одной из моих подружек этой ночью, чтобы повеселиться. Твои высокородные домнуле, доамны и домнишоары – в бальном зале академии, и, если ты здесь, а не там, значит, они уже опостылели тебе так же, как мне – Ферка. Я спрашиваю тебя ещё раз, домнуле Фунар: ты хочешь послать всё к чёрту и отправиться на окраину Брашова в полную подростков двушку, чтобы выйти вдвоём на балкон, запереться и встретить рассвет под мои планы на летние каникулы? Подумай над ответом хорошенько, Алин. Потому что я буду там через час – с тобой или без тебя.

Отец обязательно заметит, что меня нет. Если не сам, то с помощью зорких доамн. Листер обязательно позвонит Ниле, чтобы проверить, где она, – а её телефон, как обычно, будет на беззвучном режиме. Я так и не обнял Ивону, так и не поинтересовался у Галена, когда конкретно у них всё это началось – и почему никто из них не удосужился поставить меня в известность.

Но устаревший нашейник сжимает мне горло с того самого момента, как я его надел, а белые кроссовки продолжают лежать на траве.

– Мне нужно зайти в апартаменты и переодеться, – говорю я. – Полагаю, твоим одноклассникам не будет особого дела до моего внешнего вида, но лучше перестраховаться.

– Хорошая идея, домнуле Фунар, – усмехается Нила. – Синий всё равно вам не к лицу. Наденьте что-нибудь зелёное – в тон глазам.

– Нила, – говорю я в такси.

На подъезде к Брашову грянул дождь – очередной майский ливень, плавно переходящий в июньский. Дождь хлещет по окнам машины тяжёлыми, размашистыми косыми плевками, магнитола играет негромкий джаз, автомобиль старый, пропахший дешёвыми ароматизаторами, каркас прохудившегося кресла впивается в позвоночник на каждом повороте. Меня сразу же начало подташнивать – я думал, из-за тяжёлого запаха. Я думал, из-за тряски. Из-за джазовой композиции, повторяющейся снова и снова и не думающей сменяться другой. Из-за массивного распятия, висящего на зеркале заднего вида, – серебряного, сверкающего при каждой вспышке фар редких проезжающих машин – и подпрыгивающего вместе с автомобилем на всех неровностях дороги.

Но когда машина начинает замедляться, въезжая во дворы очередных новостроек, я понимаю, что это была не тошнота.

Моё сердце бьётся быстро-быстро. Распятие перед глазами, серебрящееся уже беспрестанно от ленивого света уличных фонарей, плывёт в сторону, хотя такси едет прямо. Горло нестерпимо сдавливает. Лёгкие – тоже. Трудно сделать вдох. Трудно заставить себя сделать выдох.

У меня начинают мелко подрагивать руки. И ноги. И всё остальное тело.

– Ни-ла, – повторяю я, неимоверным усилием размыкая губы и принуждая себя произнести эти два слога.

Нила сидит в телефоне. Чёрная толстовка наброшена на плечи, закинута нога на ногу, покачивающаяся белая кроссовка то и дело задевает моё колено.

Нила поднимает на меня недоумённый, слегка раздражённый взгляд:

– Что? Алин, я тут немного занята. Джеймс мне вообще не отвечает. Никто мне не отвечает. А я понятия не имею, какой там этаж. Мне что, обзванивать все квартиры подряд? И он ещё делает после этого мне какие-то намёки? Ха, да с таким отношением единственное, что ему светит, – это…

Такси останавливается.

– Ох, ла драку, – говорит таксист.

Таксист говорит ещё что-то. Кажется, спрашивает на румынском, точный ли мы дали ему адрес.

К асфальтовому квадрату перед подъездом не подъехать.

Скорая, полиция, ещё пара государственных машин. Колотится сердце, сжимается горло, трясётся всё тело, слепит глаза серебро распятия. Тротуар заполнен подростками. Людьми в форме. В машину скорой помощи загружают носилки. Бледная девочка с окровавленной фиксирующей повязкой на шее. Ровесница Нилы. Глаза открыты. Лицо заливает усиливающийся дождь.

«Беги, беги, беги, – надрывается инстинкт. – Беги, беги, беги. Беги, беги, беги. Беги, беги, беги, чёртов идиот, беги!»

А в стороне, у соседнего подъезда, под мечущимися в фонарном свете росчерками ливня, стоит Павел Стан.

Нила пытается выйти из такси, но я вдавливаю её в сиденье так резко, что она охает. Выдергиваю свободной рукой из её пальцев телефон. Переключаюсь на камеру, вжимаю кружок видеозаписи. Снимаю ещё не скрывшуюся в машине скорой помощи девочку. Перевожу объектив на Павла Стана. Приближаю его. Таксист начинает недоумевать, почему мы не выходим из машины. Я рявкаю название нового места сначала по-английски – одно название, без адреса, – таксист недоумевает. Беру себя в руки. Перехожу на румынский, вспоминаю адрес.

Таксист трогается, бормоча что-то об ужасе и бедных детях. Я всё ещё снимаю. Выгибаюсь всем телом, продолжая снимать Стана и через заднее стекло. Стан поворачивает за машиной голову, словно провожая нас любопытным взглядом, – но его глаза скрыты за привычными чёрными очками.

Позже, многим позже, когда мы подъезжаем к новой точке Х, Ниле удаётся дозвониться до Джеймса и я узнаю, как всё произошло. Девочка пошла в туалет, пропала там на час – никто этого и не заметил, пока туда не понадобилось другому Нилиному однокласснику. Он и забыл, что там кто-то сидит, – просто прожал дверную ручку, а потом закричал во весь голос: девочка с перерезанной от уха до уха шеей лежала на полу, рядом валялся покрытый уже подсохшей кровью нож для бумаги, но больше крови нигде не было.

Таксист отвозит нас в самый центр Брашова – здесь, в одном из низких исторических зданий, совсем недалеко от бывшей школы Нилы, располагается КРВВК, Комитет разрешения вопросов вампирского контроля, тот самый Кровавик, посещение которого я хотел отложить до следующего года.

– Право первого обращения, – выдыхаю я пожилому мужчине за стойкой регистрации, рассеянно поднявшему на меня глаза. – Алин Фунар. Право первого обращения. Полнокровник в Брашове. Я требую немедленного созыва комитета. Прямо сейчас.

Брашовский Кровавик почему-то маскируется под круглосуточную стоматологию – на плакате над стойкой ослепительно улыбается девушка со слегка удлинёнными клыками, – но сейчас мне совсем не до шуток.

Пожилой мужчина перегибается через стойку. Окидывает взглядом мои ботинки, задерживается на кроссовках Нилы.

– Полнокровница – юная леди? – невозмутимо интересуется он.

– Нет, – отвечаю я. – Юная леди – домнишоара Даскалу, дочь Листера Даскалу. И она тоже…

– М-м-м, нет, – задумчиво прерывает меня мужчина. – Нет-нет-нет. Обращения принимаются только от совершеннолетних. Вам ведь уже исполнилось восемнадцать, домнуле Фунар? Очень хорошо. Будьте добры, подпишите пару документов…

Я слышал, что Кровавик – это дикая бумажная волокита, даже хуже, чем в надзорных и классификационных ведомствах, но мне почему-то удаётся всего этого избежать. Не приходится заполнять бесконечные бланки отчётов, обводить кружком нужный вариант ответа и упихивать в предложенное поле свой, если не подходит ни один из вышеперечисленных. Подмахнув несколько явно типовых документов, я коротко сообщаю о случившемся – мужчина делает за мной записи.

– Понятно, – тянет он, когда мой рассказ заканчивается. – Понятно… Хорошо, домнуле Фунар, я вас понял. Пройдёмте, пожалуйста, за мной – вам нужно будет немного подождать у зала заседаний, пока не прибудут члены комитета. Думаю, это займёт не более часа. Нет-нет, домнишоара Даскалу, только домнуле Фунар. Мы как раз успеем с вами поговорить – это очень поможет делу.

Мужчина проводит меня на второй этаж: это место уже не напоминает стоматологическую приёмную, зато отчётливо отдаёт духом устаревшей позолоты и поддельных средневековых гобеленов Лазареску. Неудивительно – на высоких ботинках провожатого переливается золотая шнуровка.

Я понимаю, что совсем не подумал о том, как буду демонстрировать комитету заснятое видео. Устало опускаюсь на помпезную скамью слева от двери, ведущей в один из, видимо, судебных залов. Потом до меня доходит, что телефон с видео, который я всё ещё сжимаю в пальцах, Нилин – и что Нила даже не сможет связаться с Листером.

Хотя, наверное, Ниле поможет в этом местный Лазареску.

Дрожь понемногу отпускает. Хотя огромная, от пола до потолка, картина, распростёршаяся перед глазами, к спокойствию не располагает – на ней корчится приговорённый к ликвидации полнокровник.

Местный Лазареску возвращается ровно через час, как и обещал; я слышу внизу какой-то шум, слабый звон колокольчика над входной дверью, голоса – но не могу разобрать ни слова.

– Идёмте, – всё так же спокойно говорит мне мужчина, отпирая дверь. – Все уже здесь. Спасибо за своевременное обращение, домнуле Фунар. К нам скоро подойдут. Нет-нет, пожалуйста, следуйте за мной, вам лучше сесть поближе, у балконов.

Я моргаю. Тускло освещённый амфитеатр, неведомым образом скрытый в компактном трёхэтажном здании, тотчас мажет по глазам пустыми рядами красного дерева. У стен возвышаются ложи, на трёх центарльных балконах вырезаны девизы, по одному на каждый: наш «Грязный меч – чистая совесть», «Знание дороже золота» Лазареску и «Слушай» Даскалу.

– Прошу прощения, домнуле Лазареску, – говорю я, замирая в дверном проёме. – Но я… Право первого обращения. Да, спасибо за оперативность, но… Насколько я помню, всё не должно… То есть разве это не открытый судебный процесс?

– Конечно, открытый, – кивает мужчина. – Что вас смущает, домнуле Фунар?

Меня смущает то, что в зале никого нет.

Конечно, я потребовал немедленно созвать комитет. Конечно, было бы глупо полагать, что в этом зале круглосуточно сидят высокородные охотники, ожидая очередного сообщения о полнокровнике, обнаруженном каким-нибудь востроглазым Алином Фунаром.

Но всё происходит как-то… быстро. Слишком быстро, неестественно быстро – я только приехал, и вот я уже в судебном зале. Где… что-нибудь? Малейшее бюрократическое препятствие, малейшая задержка, малейшая очередь, долгожданное «О, конечно, домнуле Фунар, мы зарегистрировали ваше заявление – слушание назначено на двадцатое число следующего месяца, надеюсь, вы ещё будете в Румынии?»

А ведь на это я в своё время и рассчитывал. Новости разлетаются в охотничьем сообществе с невообразимой скоростью, и на заседание с обратившимся в Кровавик Фунаром набился бы полный зал.

Если только это заседание не проводится в три часа ночи того же дня, когда новость не дойдёт ни до чьих ушей, потому что все просто спят. Или догуливают на балу у Генри Лазареску.

– Я бы хотел немного уточнить… условия предстоящей процедуры, – говорю я. – Правильно ли я понимаю, что заседание начнётся прямо сейчас? У меня есть фотографии и видео, которые я хотел бы показать. И… да, пожалуй, я также хотел бы пригласить сюда несколько свидетелей из своего учебного заведения. И Нила Даскалу – мне нужна Нила Даскалу. Не могли бы вы…

– Комитет рассмотрит при необходимости все ваши материалы и вызовет свидетелей, домнуле Фунар, – мягко прерывает меня мужчина. – В том числе и Нилу Даскалу.

– Но они сейчас все в…

– …вашей академии, я понимаю. Ничего страшного – мы подождём, если понадобится. Идёмте, идёмте. Всё вот-вот начнётся.

Деревянный пол скрипит под ногами, пока я спускаюсь по проходу между безлюдных рядов. Мужчина подводит меня к самому первому. Ждёт, пока я сяду на скамью. Садится рядом. Опирается локтями на потрескавшийся лак длинного деревянного стола, достаёт телефон, заходит в заметки.

– Протокол, – поясняет он, поймав мой взгляд и улыбнувшись.

Я оглядываюсь на двери, через которые вошли мы. Почему-то жду, что весь обещанный комитет тоже войдёт через них.

«Комитет». Боже правый, «комитет». Каким смешным становится это громкое «комитет» через несколько минут.

«Такая фунарская непосредственность, – весело сказал Листер когда-то давным-давно. – Как я люблю за это ваш род…»

Не знаю, в ком ещё из моего рода Листер нашёл эту «непосредственность».

Явно не в моём отце, выходящем на левый балкон.

На центральный вплывает Генри Лазареску собственной персоной.

А на правом, самым последним, появляется Листер.

«Ну зачем, Алин, – устало мажет по мне его взгляд. – Ну зачем ты это устроил».

Зачем, зачем, зачем…

Слушай, слушай, слушай…

Я понимаю сразу – слушать меня здесь никто не собирается.

Меня просто втянут в очередной, может, даже отрепетированный заранее спектакль. Никакой бумажной волокиты. «Комитет», срывающийся с бала по первому свистку. Всепонимающая, всепрощающая улыбка Генри Лазареску. Золотая шнуровка на ботинках пожилого работника Кровавика. Никакой Нилы в зале. Никаких лишних людей. Возможно, Генри разработал эту стратегию давно. Очень давно – сразу после того, как я ворвался к нему в кабинет с историей о развлекающемся в Брашове полнокровнике, и Генри подумал: ой-ёй. Мальчик что-то слишком распалился. Мальчик может пойти дальше. Поэтому нужно сделать его путь быстрым и тупиковым.

– Нет, – говорю я, вскакивая на ноги. – Я отказ…

Теперь на меня смотрит отец.

А я смотрю на него. Неестественная бледность кожи. Суженные зрачки зелёных глаз. Серость кровеносных сосудов на лбу, на висках, на подбородке.

«СЯДЬ», – гремит в моей голове его оглушительный, строгий, ледяной голос – и мои ноги подкашиваются, а тело грузно падает обратно на скамью.

– Йоан, – резко говорит Листер. – Может, не так сразу? Он всё ещё мой студент. Не нужно насылать на моих студентов вампирский гипноз, как на…

– Довольно, – прерывает его отец. – Алин потребовал заседания. Так пусть сидит, а не пытается сорвать его в первую же секунду.

Я впервые вижу отца в вампирском статусе.

И уж тем более впервые отец применяет ко мне вампирский гипноз.

Мой рот немеет – я не чувствую языка. Мои глаза насильно переводятся на Лазареску. Я физически ощущаю, как приливает кровь к ушам, как чужая, злая, очень недовольная мной воля приказывает: «Мастер Хэнрик. Ты хотел комитет, ты хотел разбирательства, ты хотел устроить всё это, ты хотел быть здесь? Пожалуйста. Мастер Хэнрик будет говорить, а ты будешь слушать».

– Йоан, – повторяет Листер ещё резче. – Йоан! Прекрати сейчас же, или я выволоку тебя с этого балкона за…

– Ну полно, полно, – мягко говорит Лазареску. – Листер, пожалуйста, не вмешивайся. Йоан не делает Алину ничего плохого – просто немного помогает сосредоточиться. Мы все согласились, что заседание должно закончиться как можно скорее, чтобы Алин больше не мучился переживаниями и сомнениями, верно? Если Алин возьмёт слово первым, а он любит поговорить, мы не выйдем отсюда раньше обеда…

– Я не давал разрешения на то, чтобы моего студента приколачивали к скамейке, как кривой гвоздь, – выплёвывает Листер. – Я не собираюсь на это смотр…

– Мне не нужно разрешение на какие-либо действия с моим сыном, Листер, – холодно говорит отец. – И мне уж точно не нужны советы человека, который не в состоянии справиться с собственным ребёнком. Пожалуйста, не заставляй меня сообщать твоему отцу о роли твоей дочери в этой истории. Я поверил, что ты сам проведёшь с Нилой должную воспитательную беседу, но могу легко передумать. Будь любезен, предоставь слово Генри. В противном случае я приглашу твоего отца сюда – всё-таки ты занимаешь сейчас его место чисто символически.

Я замечаю краем глаза, как Листер дёргается. Дёргаются его губы, нос, даже пальцы, сжавшие перила, – на мгновение мне кажется, что он перепрыгнет через балкон Лазареску прямо на моего отца, но в следующую секунду Листер расслабляется.

– Хорошо, – ровно говорит он. – Хорошо, Йоан. Может, сойдёмся на небольшом компромиссе? Я не скажу больше ни слова, если ты слегка ослабишь над Алином контроль. Держи его на месте, приклеивай его язык к нёбу – но позволь ему хотя бы смотреть туда, куда он хочет. Погляди на него – у него уже лопнули все капилляры в глазах. Дай ему поблажку.

– Хорошо, – отвечает отец.

И невидимые, жуткие пальцы, будто вцепившиеся в мои глаза откуда-то изнутри черепа, разжимаются.

Я не могу смотреть на Лазареску. Я не могу смотреть на отца. Я мечусь бессильным взглядом сначала по дереву стола перед собой, потом – по потолку. Мажу глазами по лицу Листера. Мне страшно. Страшно. Страшно. Моему телу очень не нравится то, что со мной делают, – а инстинкт, должно быть, решает, что в беспомощный стазис ввёл меня не родной отец, а настоящий вампир. «Беги. Беги. Беги, беги, беги». Но я не могу бежать. Я не могу никуда бежать. Я обездвижен, беззащитен, я не могу сделать ничего. Я сейчас… меня сейчас… вампир сейчас…

«Смотри на меня, – говорит мне взгляд Листера. – Алин, смотри, смотри, смотри на меня».

Листер не в статусе вампира – но каким-то образом я понимаю его просьбу так же ясно, как и приказ отца.

И я смотрю. Смотрю в глаза Листера. Тёмно-синий вперемешку с глубоким серым, не отцовский зелёный, пошедший острой изумрудной крошкой, не небесно-добродушный кристально-голубой Лазареску. Только глаза Листера. Я смотрю только в них.

– Да, состав нашего сегодняшнего комитета, – говорит Лазареску – так непринуждённо, словно начинает обычное собрание старост. Хотя даже на этих собраниях Лазареску выглядит серьёзнее, чем сейчас. – Спасибо, что упомянул о нём, Йоан, – думаю, у Алина возник по этому поводу небольшой вопрос. Видишь ли, Алин, это не совсем стандартное заседание – но, конечно, не менее официальное. Просто не совсем стандартное и твоё обращение – поэтому мы решили ограничиться, скажем так, сильно урезанным Советом трёх родов. И как хорошо всё сложилось! Я, твой отец и мастер Даскалу – по одному представителю от каждого рода, и, главное, никаких посторонних, потому что результаты нашей сегодняшней встречи могут быть несколько… Ну да ладно, обо всём по порядку.

И Генри Лазареску действительно следует своему порядку, пересказывая о Стане всё, что когда-то выложил я – сначала в дирекции, а потом, по телефону, отцу.

– …череда презабавнейших совпадений…

– …и снова окно, и снова там кто-то есть…

– …трагическая случайность…

– …юношеский максимализм, у каждого из нас бывали моменты…

– …невинная шутка студентов, которая только укрепила нашего Алина в его подозрениях…

– …и, наконец…

Я продолжаю смотреть Листеру в глаза. Листер бросает многозначительный взгляд на свою грудь. Она движется мерно, глубокий вдох – пауза – медленный выдох. Глубокий вдох – пауза – медленный выдох. Вдох – пауза – выдох. Я не замечаю, как начинаю дышать так сам. Спасибо, что отец хотя бы не контролирует мои лёгкие.

– …и, наконец, сегодняшнее душераздирающее завершение этой грустной, но поучительной истории – не связанной с вампирами, но связанной с другими, возможно, гораздо более глубокими и сложными вопросами. Вопросами о совести, о чести, о разрушительной страсти и о том, что внутри нас всегда есть человек – и что человек этот рано или поздно одержит верх.

Чушь, чушь, чушь. Боже, какая же чушь. Непрерывный поток абсолютнейшей чепухи, бурлящей и пенящейся в собственном идиотизме. Впрочем, ничего нового.

Но Генри внезапно замолкает. Кашляет, явно привлекая моё внимание. Мне не хочется смотреть на него совершенно, но Листер мгновенно стреляет в его сторону глазами.

Хорошо. Хо-ро-шо.

Я безразлично перевожу взгляд на очередной директорский балкончик.

– Павел Стан не был вампиром, – тут же говорит Генри, виновато улыбаясь. – Но он был большим поклонником своих учениц. Вернее, одной из них – несчастной восемнадцатилетней Дианы Илье́ску, скончавшейся от кровопотери час назад, упокой господь её душу. Именно их сложные, запутанные, пагубные отношения и привели к сегодняшнему ужасному финалу. Павел уже пытался однажды прервать свою жизнь и череду далеко не случайных встреч в вечерних школьных коридорах со своей ученицей – все мы помним этот инцидент, который закончился для него долгими месяцами в больнице. Однако сегодня этому было суждено повториться. Мы не знаем, о чём он говорил с Дианой по телефону целый час – тот самый час, в который она отлучилась в уборную, – но мы знаем, что звонок точно был и что, скорее всего, именно он послужил причиной трагедии. Положив трубку, Диана достала из сумки канцелярский нож, оставшийся ещё со школьных будней, и… ох, как тяжело это говорить, но придётся… и перерезала себе горло, а через полчаса в доме своей матери повесился Павел Стан, находившийся во время разговора буквально у соседнего подъезда. Нашей дежурной полевой бригаде сразу же была предоставлена полная свобода: мы провели осмотр тел и телефонов. К сожалению или к счастью, никаких следов нападения полнокровника на теле Дианы обнаружено не было, как и признаков вампиризма у Павла Стана. Зато тут же обнаружилась переписка, раскрывающая все подробности их отношений, – и я знаю, дорогой Алин, знаю, что ты сделал очень большой акцент на том, что в уборной, по словам видевших её Нилиных одноклассников, не было ни капли крови, а тело Дианы было обескровлено. Ах, слова, слова, эти юные, пылкие слова… В той уборной было ровно столько крови, сколько и должно быть при подобных трагедиях, – и тело Дианы потеряло ровно столько крови, сколько и предполагает такая рана. Однако я не хочу, чтобы после этой истории у тебя остались какие-либо вопросы. Пожалуйста, вносите.

– Генри, – говорит Листер. – Йоан.

– Пусть смотрит, – с тем же равнодушным хладнокровием произносит отец. – Мне нужно, чтобы он очень внимательно на это посмотрел.

– Власти одолжили их нам на время, – говорит Генри. – Всё для тебя, дорогой Алин. Всё ради твоего спокойствия.

Невидимые пальцы вновь впиваются в мои глазные яблоки.

В зал через два противоположных боковых прохода вносят два тела.

Я не вижу, кто их вносит. Я не вижу, как их вносят. Пальцы дёргают мои глаза туда-сюда, влево-вправо: смотри, смотри, смотри, Алин, смотри. Смотри внимательнее. Ещё внимательнее. На девочку, потом на Стана.

Труп девочки кладут на стол передо мной.

Труп Стана – тоже.

Девочка очень бледная. У девочки перерезана шея.

Стан не бледный. Но его шея то ли свёрнута, то ли сломана.

А его рот вскрыт длинными, специфическими хирургическими разрезами. Срезана верхняя губа. Срезана нижняя. Глубоко рассечены дёсны. Для обнажения скрытых клыков. Листер чуть не заставил делать эти разрезы трясущуюся Жюли во время экзамена по вампирской физиологии – потом, конечно, расхохотался, и выяснилось, что никакой перед нами был не мёртвый полнокровник, а всего лишь искусный муляж.

Но тела передо мной самые настоящие. Когда-то дышавшие. Евшие, спавшие, смеявшиеся.

И никаких вампирских клыков во рту Стана нет.

– Достаточно, – говорит Листер нехорошо дрогнувшим голосом. – Хватит, Йоан! Генри, что это… что это за дерьмо? Хватит! Я же сказал тебе остановиться, Йоан! Отпусти его сейчас же! Хватит заставлять его смотреть на это! Уберите это! Вы что, с ума сошли?!

– Это необходимая мера, Листер, – мягко отвечает Лазареску.

– Именно, – холодно подтверждает отец.

Мне не дают моргнуть. Не дают отвернуться. Я не могу закрыть глаза. Отвести взгляд. Мёртвая девочка с перерезанным горлом. Мёртвый Стан со сломанной шеей. На незрячих глазах нет очков. Смотри, смотри, смотри. Любуйся. Вот он, твой вампир. Вот он, твой чёртов несуществующий вампир. Наслаждайся. Доволен? Всё или остались ещё какие-то вопросы?

– Я покажу тебе твоё «именно», – шипит вдруг Листер.

– Листер!.. – испуганно восклицает Лазареску. – Листер, что ты… О, Листер, ради бога, не… Листер, да что же это такое!..

И гипноз внезапно отпускает меня.

Я отшатываюсь от трупов. Я отшатываюсь вправо, к проходу между скамьями, я пролетаю мимо мужчины, сидящего рядом со мной, – наступаю ему на ноги, задеваю локтем лицо. Мужчина вскрикивает – но мне всё равно. У меня почему-то очень колет сердце. И никак не получается сфокусировать взгляд – приходится задрать голову, чтобы понять, что происходит на балконе. Балконах.

А на левом балконе с нашим девизом по-прежнему стоит отец. Но как-то… неправильно. Я не сразу понимаю, что не так. Почему-то всё ещё болит сердце. Почему-то всё ещё расплывается картинка перед глазами.

Дело в том, что отец стоит на коленях, явно сбитый с ног ударом Листера, всё-таки перескочившего со своего балкона на его. Впечатан ногой Листера в каменные перила отцовский торс. Запрокинута голова, сжаты правой рукой Листера волосы. Левой рукой Листер держит у отцовского кадыка короткий клинок.

– Убирайся к чёрту, – цедит Листер, дёргая отца за волосы вверх. – Убирайся отсюда, Йоан, и не смей использовать свои ублюдочные трюки против сына или меня. Ты полетишь с этого балкона раньше, чем успеешь произнести свою фамилию. И мне плевать, кому и что ты там доложишь. Если думаешь, что мой отец не слышал обо мне и моей дочери историй похуже, то сильно ошибаешься. Пошёл. Вон.

– Листер, Листер, – торопливо бормочет Лазареску. – Давайте не будем превращать это в…

– Я бы сказал вам, во что это превратили вы, мастер Хэнрик, – бросает Листер через плечо, вздёргивая моего отца на ноги. – Но я лучше оставлю это до разговора с отцом. О, я обязательно расскажу ему, какие интересные вещи вы одобряете. Например, надругательства над психикой первокурсников со стороны взбесившихся отцов, решивших, что статус главы рода позволяет вытворять всё, что заблагорассудится. Моему отцу будет очень интересно послушать об этом. Он точно задастся вопросом, стоит ли поддерживать ежегодными пожертвованиями такое замечательное учебное заведение и отправлять туда своих детей. Пошли вон отсюда! Вы оба! Я сказал, оба, мастер Хэнрик!

Я опускаюсь на пол. Мой взгляд опускается туда же. Я слышу шаги, слышу грохот одной двери, шорох другой. Мне кажется, что я начинаю чувствовать запах, идущий откуда-то сзади. Запах… запах… нет, они… оно… разложение… не может же оно начаться так рано… а пол почему-то не деревянный – каменный…

– И ты тоже – вон, – рычит голос Листера уже гораздо ближе. – Вон, вон, вон! Заседание закрыто! Засунь себе в задницу свой телефон, домнуле как-тебя-там Лазареску, и вали отсюда! Что, не расслышал меня? Дедуле нужно купить слуховой аппарат? Старый тупой ублюдок, катись отсюда к чёртовой матери!

Широким, раздражённым шагом проносятся мимо меня чёрные ботинки с золотой шнуровкой: покидает зал пожилой служащий Кровавика.

– Алин, – говорит Листер, опускаясь на пол передо мной. – Алин, привет. Вот и всё. Все ушли. Больше никого нет. Здесь больше никого нет. Как ты? Посмотри на меня. Посмотри, пожалуйста, на меня, мне нужно проверить…

Я поворачиваю голову к столу.

К телам.

– Павел Стан не вампир, – отрешённо говорю я. – А ты ведь говорил.