Нила ест сэндвич с таким видом, словно я заставил её грызть вырванный из брашовского тротуара камень. Приятный румынский мужчина, передавший мне этот сэндвич из палатки с уличной едой, кажется, искренне удивился Нилиному перекошенному лицу. Но сделка есть сделка: встретиться с Нилой этим вечером и, более того, принять участие в её гениальном плане я согласился только при условии, что она хотя бы будет накормлена. Мне хватило сцен Листера по поводу её питания за эти полгода – было бы довольно неловко устроить ещё одну прямо во время слежки за Павлом Станом.

А именно этим мы и занимаемся: Нила всё-таки добыла адрес его квартиры. Уж не знаю как – знаю только, что сегодня Нила, в очередной раз прогуляв школу, провела весь день в больнице, откуда выписывали Стана.

И мы стоим прямо под его окнами, скрытые лишь чернеющим в ночи раскидистым ельником, – Нила заверила меня, что Стан точно нас не увидит, и я очень на это надеюсь. Вряд ли у него не вызовет вопросов появление у его дома ученицы в восемь вечера – особенно такой ученицы, как Нила, не интересующейся тонкостями румынской истории.

«А я не румынка, Алин, – заявила она однажды, лукаво ухмыляясь. – Вот если бы он рассказывал о Римской империи…»

«Румыния была провинцией Римской империи, – ответил я. – Дакия, император Траян – домнуле Стан не упоминал об этом? Странно. Румыния буквально получила своё название от Римской империи. А румынский вообще-то один из самых близких к итальянскому языков – потому что они из романской языковой групп… Ладно, я понял, понял, ты сейчас заснёшь. Какие предметы тебе вообще нравятся? Химию ты ненавидишь, физику не понимаешь, от математики тебя тошнит, история слишком скучная, об английском с румынским я уже не говорю, тем более – о румынской литературе…»

«Физ-куль-ту-ра, Алин, – по слогам промурлыкала Нила. – Я бы знатно повеселилась на вашей физкультуре. Дядя Беттерс такой вспыльчивый – просто сказка».

Павел Стан забрался в самый унылый спальный район Брашова из всех возможных. Невыразительные клоны новых многоэтажек возвышаются со всех сторон, время не позднее, но улицы уже пусты, как будто постепенно засыпают даже фонари, и их мерцание едва ли можно назвать «освещением». Только разбросанные у подъездов гигантские ели и напоминают о том, что мы на родине не только вампиров, но и девственных лесов.

– Меня сейчас стошнит, – мрачно сообщает Нила.

– Ты уверена, что Ферка не… приукрасил? – невпопад спрашиваю я.

Нила со стоном закатывает глаза. Даже не знаю, чему этот стон адресован в первую очередь – моему вопросу или безобидной булочке с омлетом, овощами и говядиной.

– Алин, мы будем обсуждать это вечно? Dio mio, я уже жалею, что тебе об этом рассказала! Ты совсем не умеешь поддерживать… – она экспрессивно взмахивает сэндвичем – так, что из него чуть не вываливается начинка, – …атмосферу, вот, атмосферу! Если бы я хотела набить брюхо хлебом и поговорить о Ферке, я бы, наверное, позвала Ферку домой и попросила принести пончики, ты так не думаешь? И вообще, зачем ты напялил эту дурацкую шапку? Она тебе не идёт, ты выглядишь в ней как какой-то хипстер, это абсолютно не твой стиль!

Так, нет. Перескакивание на другую тему – это семейное, и сегодня я уже достаточно насмотрелся на эти прыжки.

– Я надел шапку, потому что на улице почти минусовая температура, – отвечаю я. – Спасибо за заботу о моём стиле, но я тебя огорчу: у меня его нет.

– О, ну с этим я бы…

– Так что там с Феркой? – непреклонно перебиваю я. – Ты уверена, что Тома сказала всё Хэнрику в такой форме? Что Ферка ленив, антисоциален, порочит честь группы и всей академии, что он ничего не делает на занятиях, хотя и начал их посещать, а однокурсники только и ждут, когда благородный мастер Хэнрик избавит их от этого груза? Что он… господи… что он ворует какое-то мифическое мыло из нашей ванной, хотя я не знаю, какое мыло он украл, потому что Тома пользуется чем угодно, только не мылом, что он разбрасывает пустые бутылки в общей комнате, хотя это постоянно делает Флорин, и что он спит и видит, как бы подрезать чьи-нибудь конспекты, хотя это прерогатива Жюли? Что он стабильно доводит преподавателей до истерик, хотя Кюля мы доводим все и сразу, у Петера Саркади может случиться сердечный приступ, если ты скажешь одну неверную цифру, а Гросс с Листером ни до каких истерик довести невозможно? Я просто не… Я не понимаю, зачем ей это нужно. В последнее время Ферка вообще нас не беспокоит. Его не видно в апартаментах, его не слышно на занятиях, он бесконечно торчит в дирекции с доамной Власчану и…

– Ну вот ты сам и ответил на свой вопрос, – отвечает Нила. Недовольно смотрит наверх, на еловые ветви, прячущие окно Стана от нас, а нас – от него. – Да выйдет он сегодня на улицу или нет? Алло, домнуле Стан, пора на охоту, девственницы не ждут!

Громковато. Я бы сказал об этом Ниле – но я не очень понимаю, к чему она клонит.

– Нет, я не ответил на свой вопрос, – возражаю я. Нила переводит взгляд на меня. Похоже, ещё немного – и мне в лицо полетит этот несчастный бутерброд, который она никак не может одолеть. – Нила. Я перечислил то, чем Ферка якобы занимается, и не представляю, зачем Томе понадобилось придумывать краденое мыло и разбросанные бутылки, если…

– Нет, ответил, – тяжело вздыхает Нила. – Алин, ну ты что, правда такая святая невинность? Я думала, тебе просто нравится ей казаться… Ты сказал: Ферка бесконечно торчит в дирекции. В ди-рек-ци-и. Что, до сих пор не дошло?

– Нет, – повторяю я.

Нила смотрит на меня почти сочувственно.

– В дирекции торчит Ферка, – повторяет она. – А должна Томочка Фунар. Томочке Фунар очень нравится всё контролировать – и совсем не нравится, что на одном из ближайших к директору мест ошивается паршивец Ферка Вульпе, а не она.

– Кто в здравом уме захочет копаться в бумагах и…

– Томочка Фунар, – повторяет Нила снова. – Алин, это твоя сестра или моя? Томочка Фунар любит держать руку на пульсе и находиться в максимально выгодной позиции. Видимо, ей очень грустно, что она такой же Фунар, как я – Даскалу, и она всячески пытается это компенсировать. Мы уже подлизывались к дедушке Генри и так и эдак, но дедушка Генри всё равно не подпускает нас к себе – значит, надо работать старательнее и отпихнуть соседнего подлиз…

– Нила, – морщусь я.

– Что? – ведёт плечом Нила. – Ты сам попросил меня прояснить ситуацию. Я и проясняю – так, как никогда не прояснит Томочка. Плюнь в этой академии в любом направлении – и попадёшь в задолиза, а твоя сестра, увы, одна из них. Ну ты, наверное, всегда думал, что она такая классная и независимая… Но классными и независимыми здесь бывают только те, у кого всё в порядке с родословной. Думаешь, Александре Гросс так нравится учить вас, ха, охотничьим танцам? Охотницу из рода третьего порядка сделали балетмейстером, а она и согласилась. Ну спасибо, что хоть шарики к приезду папы-Фунара не заставили развешивать. Хотя всё ещё впереди.

– И Ферка решил, что всё это было с моего молчаливого согласия, – устало говорю я.

В словах Нилы есть смысл. Много смысла. После приезда в академию наши отношения с Томой изменились – мы отдалились друг от друга, хотя и делали вид, что всё осталось по-прежнему. Томе не нравилось, что я пропадаю в квартире Листера и Нилы, что могу вот так, как сейчас, уехать ночью с Нилой в Брашов, что из всей нашей разнопёрой академической компании я предпочитаю общаться с ненадёжной, по мнению Томы, Сильваной, напыщенным, придурковатым, но по-своему обаятельным Флорином и всё-таки приятной, пусть и продолжающей обстреливать меня просто неимоверным количеством намёков Июлианой. Мне не нравилось, что Тома увязает в местных змеиных хитросплетениях, ходит под ручку с туповатыми сёстрами Июлианы, снисходительно соглашается на выходные с Владом Матеем, Давидом Тамасом и всей их сомнительной компанией, да ещё и втягивает в это Дана. Конечно, мы проводили время вместе. Конечно, мы сидели вечерами всей группой в нашей гостиной – за исключением Ферки. Конечно, мы выбирались в «Пинту», Брашов, Бухарест – но всё это было…

…как-то не так. Я до сих пор помню отвратительное поведение Томы по отношению к Сильване в день нашего «свидания». Я до сих пор помню эти «беспорядочные половые связи». Что-то пошло трещиной между нами, крупной, расширяющейся с каждым месяцем, – и сдвигаться обратно эти стремительно расходящиеся тектонические плиты явно не собираются.

– О, пожалуйста, давай не будем копаться ещё и в мыслях Ферки, – умоляюще стонет Нила. – Я сама не поняла, о чём он там подумал, – мне было немного не до этого, я выясняла, где живёт этот ленивый полнокровный урод. Он что, правда собирается сидеть в своей квартире до утра? Вампиры должны охотиться ночью!

Нила произносит последнее предложение с такой требовательной интонацией – давай, домнуле Стан, быстро вспоминай, что ты полнокровник, и вали наружу! При других обстоятельствах это обязательно вызвало бы у меня улыбку – но сейчас я лишь замечаю:

– Но ведь ты наверняка поняла хотя бы что-то из того, что он тебе…

– Господи. – Нила всё-таки швыряет сэндвич на землю, раздражённо скрещивает руки на груди. – Алин! Ты затрахаешь мёртвого! Ферка простоял полтора часа под душем из помоев Томочки, вежливо пообещал мастеру Хэнрику исправиться и пришёл на занятие, на котором Листер очень некстати предложил помочь с чем-то там тебе, – а потом, цитирую, «всё как в тумане», и не смей спрашивать, был ли этот туман или нет! Понятия не имею, из-за чего он решил выкинуть тебя в окно – или что там он с тобой делал, – очень здорово, что ты не позволил ему этого с завязанными глазами, но у нас сейчас на повестке дня другой слепой! Может, отложим допрос хотя бы до такси? Ты заставил меня засунуть в себя это дерьмо, а теперь ещё мучаешь этими бесконечными обсуждениями! Если ты будешь вести себя так со всеми напарниками на полевой работе, мне их очень жаль!

Больше я не понимаю ничего – потому что Нила переходит на быстрый, яростный итальянский, явно не в силах достаточно красочно описать всё моё вероломство на английском.

– Нила, – говорю я, теперь уже и впрямь сдерживая смех. – Если ты хочешь, чтобы я учился на своих ошибках, тебе стоит озвучивать их на языке, который я знаю.

– О, домнуле Фунар не понимает итальянский? – прищуривается Нила. – Как же так – он же из великой романской группы языков, в которую входит и румынский! Домнуле Фунар, вы меня разочаровываете. Вы разочаровываете меня снова и снова – и бог знает, на что я буду способна, когда моё терпение иссякнет, так что сделайте одолжение, обсудите со мной проклятого историка-вампира или хотя бы сделайте комплимент моей новой шубке!

Нила очень не любит куртки. Шапки, тёплые ботинки, шарфы, перчатки («Алин, ты видел мои ногти? Я их проткну»), список бесконечен. Даже сейчас, когда прогноз погоды вновь пугает наш регион ночным ледяным дождём, голова Нилы непокрыта, а поверх очередного листеровского свитера накинут распахнутый полушубок из чёрного искусственного меха. Полушубок, впрочем, ей к лицу, а бордово-красные ногти правда не удержать даже самым толстым перчаткам.

– Шубка великолепна, – говорю я с улыбкой. – Историк, похоже, уснул. Нила, мы стоим здесь уже целый час. Я согласен, что Стан ведёт себя странно, согласен, что он вполне может быть вампиром, – но сейчас ещё более странно ведём себя мы. Не удивлюсь, если кто-то из ближайшего окна уже пытается вызвать полицию. С чего ты вообще взяла, что Стан куда-то…

– Ну а что ты ещё предлагаешь? – раздражённо интересуется Нила. – Мы высосали из него всё, что могли, мы уже сами как вампиры – но вампиры хотя бы получают от своих высасываний видимый результат, а мы можем только пялиться на фотку Стана на сайте из двухтысячных и говорить Листеру, что он облажался и что мы правы! Но пока что кажется, что облажались мы!

– Никто ни в чём не облажался, – отвечаю я миролюбиво. – Нила, ты его ученица. Я уверен, тебе нужно просто прийти в школу, и мы обязательно выясним что-нибудь ещё. Вот тебе и стимул узнать побольше о Римской империи.

– Да чихать я хотела на эту Римскую…

Нила внезапно замолкает. Резко поворачивает голову к подъезду – такому же жутковатому и однотипному, как и всё вокруг.

– Кто-то едет на лифте, – шепчет она.

Я тоже озадаченно смотрю на подъезд. При всём уважении к слуху Нилы, я не слышу ничего – да и как можно уловить звук лифта за массивной железной дверью?

– Так, – говорю я. – Думаю, нам правда пора вызывать…

Нила хватает меня за руку, рывком утягивая в глубь ельника.

– …такси, – договариваю я, задирая подбородок, чтобы в рот не лезла коварная еловая ветвь. Нила сказала, что это вовсе не ели, а некие туи – понятия не имею, что это такое. Нилу это очень развеселило. «О, садовники американского дворца домнуле Фунара ещё не высадили туи? Это большое упущение, домнуле Фунар».

По какой-то причине Нилу крайне забавляет и тот факт, что в нашем поместье работают садовники. По её словам, за сад Даскалу лично отвечает глава рода, отец Листера, – я в этом и не сомневаюсь. Я бы не удивился, если бы отец Листера отвечал вообще за всё и сразу – такая уж он выдающаяся личность.

– Тише, – угрожающе шипит Нила, делая страшные глаза.

Я печально смотрю на подъезд ещё раз. Подъезд, из которого, разумеется, никто не выходит, печально смотрит на меня. Ветки этих то ли елей, то ли туй ещё и мокрые, что-то уже начинает стекать по шее – нет, такой развлекательной программы я не выдержу.

– Я согласен погулять с тобой час по Брашову, если ты съешь ещё один сэндвич, – предлагаю я компромисс. – Нила, пожалуйста, давай обсудим твоего историка в другом месте, если тебе так этого…

Нила зажимает мне ладонью рот.

Господи. За что?

Я почти подхватываю её на руки, чтобы просто вынести из этих чёртовых лесопосадок, потому что моё терпение на пределе. Глаза Нилы округляются уже удивлённо, одна моя рука ложится ей на спину, второй я начинаю тянуться к её коленям…

И тут входная дверь открывается.

– Вот дерьмо, – неразборчиво выдыхаю я.

Стан выходит на улицу. В специфических чёрных очках и с тростью, длинные густые волосы спрятаны под шарфом, потрёпанное тёмное пальто сливается с порослью туй у крыльца. Освещение всё ещё оставляет желать лучшего, но этого проныру я узнаю при любых обстоятельствах – слишком часто я рассматривал его фотографии на школьных сайтах.

Стан идёт куда-то очень решительно и быстро. Тук-тук-тук, тук-тук-тук, постукивает трость – но она как будто ему и не нужна. Нила замирает, хищно напрягаясь всем телом, словно собираясь выпрыгнуть из наших кустов-переростков прямо на показавшуюся цель, – кого тут ещё нужно подозревать в вампиризме, думаю я.

Стан идёт, идёт, идёт… Доходит до тротуарного перекрёстка, поворачивает к автобусной остановке, ещё немного – и исчезнет в клочке пространства с неработающими фонарями… Я всё жду, что Нила последует за ним, что пружина, в которую превратилось её тело, наконец распрямится, катапультируя нас в сторону Стана, – но почему-то этого не происходит.

Наоборот – Нила как будто расслабляется с каждым его шагом.

– И?.. – негромко спрашиваю я, когда теоретически выследить Стана можно только по удаляющемуся мерному постукиванию трости.

Нила поднимает на меня глаза.

Как-то раз я по глупости сказал ей, что она хорошо выглядит без макияжа, – Нила насела на меня с расспросами о моём идеальном типаже. Это случилось в один из поздних вечеров в квартире Листера, когда тот уже уснул в своём кресле, а я тщился выдавить из себя эссе для Петера Саркади на умопомрачительную тему «Анализ цветовой гаммы фамильных цветов родов первого, второго и третьего порядка». Листер выдал мне явно взятую из головы чушь про алый цвет Даскалу, которую нельзя было не записать, я добавил пару абзацев про родной синий, мы вместе одолели золото Лазареску – но на родах второго порядка Листер отключился, а Нила просто бесконечно предлагала мне воспользоваться нейросетью. К сожалению, с Петером Саркади этот трюк не проходит – он слишком хорошо знаком с современными технологиями и в обязательном порядке проверяет все письменные работы на наличие вклада в них искусственного интеллекта. Впрочем, Жюли это не останавливает. Отчаянная женщина.

«Ну скажи мне, Алин, – повторяла и повторяла Нила. – Ну скажи, скажи, скажи, ска-а-ажи-и-и…»

Я отмахнулся от неё уже практически общеизвестной стараниями Томы информацией о светлых волосах и глазах. Ниле это предсказуемо не понравилось. Нила продолжила пытки. Я сдался повторно, сообщил ей о естественности – это Нилу заинтересовало гораздо больше.

«Естественность? – протянула она. – Ты имеешь в виду натуральный макияж и всё такое?»

«Да, да, натуральный макияж, – пробормотал я. – А ещё лучше вообще без макияжа».

«Но не всем идёт отсутствие макияжа».

«Угу. Не знаю».

«Алин! Что это значит? Не идёт или идёт? Всем или не всем?»

«Идёт. Всем. Нила, мне немного не до этого».

«Ты хочешь сказать, мне лучше без макияжа?»

«Да, хорошо, пусть будет так».

«Лучше или просто нормально?»

«Лучше. Нормально. Не знаю. Нила, мне нужно отправить ему этот поток сознания до двенадцати ночи, пожалуйста, давай отложим эти разговоры».

«Просто скажи мне – мне очень идёт без макияжа или ну так, середнячок?»

«Очень. Ты отлично выглядишь без макияжа. Просто потрясающе. А теперь дай мне закончить эссе».

Я не соврал – просто не осознавал последствий.

Естественно, на встречи со мной Нила перестала краситься совершенно. Это не касалось встреч случайных, когда я приходил в их квартиру по велению души, – Нила не бросалась смывать свой кровавый макияж, она всё-таки была выше этого. Но когда у неё было время подготовиться…

Нила не учла только одной маленькой, но крайне важной детали. В ноябре ей наконец исполнились долгожданные девятнадцать, однако без макияжа она всё ещё с трудом дотягивала и до пятнадцати.

Нила смотрит на меня снизу вверх. У неё красивые крупные черты лица, чарующие лисьи глаза и чувственные большие губы – сама Нила от себя не в восторге, кажется, единственное, что ей нравится в себе, – это скулы. Щёки над ними слишком пухлые, форма лица – слишком грубая, чёртов прямоугольник вместо благородного овала, губы отвратительно бледные без помады, нос совсем не аккуратный, спасибо итальянскому происхождению мамочки и папочки, глаза раскосые, да ещё и из-за низких век вечно в каком-то «дурацком прищуре». Если слушать Нилу зажмурившись и пытаться всё это вообразить, можно подумать, что перед тобой несчастное чудовище, которому очень не повезло с генетикой.

Но Нила правда очень красива. Каждая её «неудачная», по её мнению, черта, каждый её «недостаток» и «перебор» или «недобор» сочетаются между собой в удивительной гармонии – я бы сказал ей, что никогда не встречал девушки красивее, если бы это не могло привести к нежелательным последствиям.

Да, Нила правда очень красива, но есть одно «но». Это всё-таки не совсем взрослая красота. Это красота юной девушки, только делающей первые шаги на пути к становлению молодой женщиной. Я легко могу представить, какой она будет через пару лет, – но пока на меня всё ещё смотрит вчерашний ребёнок. Может быть, позавчерашний. Может быть, «пара лет» – слишком большой срок.

Однако поддаваться искушающим взглядам Нилы всерьёз и надолго я не способен.

И хорошо.

– Ты всегда так приятно пахнешь, Алин, – говорит она. Мягко, нежно, глубоко. Чего у Нилы не отнимешь, так это владения голосом.

И вот оно – то самое «ненадолго», всё равно мелькающее во мне каждый раз, когда Нила вновь принимается за своё. Момент слабости. Мимолётное наваждение. Замедление дыхания, учащённый стук сердца. Немигающие тёмно-красные глаза напротив – серьёзные и в то же время игривые. Наполняющий лёгкие аромат её духов – ладан и восточные благовония, пряные и экзотические.

– Спасибо, – говорю я. – Но это не моя заслуга – одеколон мне выбирала Ивона. Забавно, что ты об этом заговорила – я как раз думал сегодня кое о ком, кто тоже всегда очень хорошо пахнет.

– Да? – Нила поднимает брови – неторопливо и чувственно, движение выверено до мелочей – как и всё, что она сейчас делает. – И кто же это?

Я слегка склоняю к ней голову. Скольжу рукой от её спины к боку. Нила смотрит в мои глаза так, словно я прямо сейчас осуществляю её самую большую, самую смелую, самую сокровенную мечту.

– Твой отец, – шепчу я чуть выше её губ; толкаю вверх указательным пальцем её подбородок и легонько щиплю за нос. Попалась. – У него тоже неплохой одеколон. Правда, когда он доводит меня до белого каления, я готов отказаться от своих…

– Алин!..

Нила с силой отталкивает меня – слава богу, из хвойного захвата, а не вглубь него.

– Ты серьёзно решил поговорить в такой момент о Листере?! – рявкает она из этого… туйника? – Из всех возможных тем, которые ты мог бы придумать, ты отшиваешь меня комплиментом одеколону моего отца? У тебя нет ни совести, ни чести!

– Напротив, – усмехаюсь я, приглашающе протягивая ей руку. – Моя совесть и честь в полном порядке именно благодаря этой замечательной теме. Мне гораздо больше нравится этот момент, чем предыдущий.

Нила сердито отпихивает мою руку, но ко мне тем не менее выходит.

– Ну, знаешь, Алин…

– Что я знаю точно, так это то, что твой историк уже почти ушёл, – замечаю я. – Ты не хочешь как-нибудь… поторопиться? Иначе всё это будет напрасно.

– О, вы, как всегда, делаете слишком поспешные выводы, домнуле Фунар, – мрачно отвечает Нила. – Очень даже хорошо, что он ушёл.

– В каком смысле?..

Нила взбегает по крыльцу. Перебирает пальцами цифры на домофоне – и тот пищит.

– В таком, что я не собираюсь за ним идти, – говорит Нила, распахивая дверь. – Его квартира явно интереснее, чем его прогулки. Особенно его компьютер.

Компьютер у слепого. Может быть, ещё рукописный дневник?

– Это… не совсем то, чем я планировал заниматься этим вечером, – говорю я.

– Да-да, конвертация согласий в тошнотворные бутерброды была произведена неверно, я могу съесть ещё один и, может быть, даже салат, – нетерпеливо говорит Нила, начиная пружинить на месте. – Не волнуйся, у тебя будет время распить стандартную бутылочку с твоими высокородными алкоголиками в апартаментах, Флорин Ротару не останется сегодня без компании. Мы быстро, Алин. Очень быстро. Просто посмотрим.

– Ладно, – покладисто соглашаюсь я.

Похоже, Нила не ожидала такого стремительного одобрения – но я вовремя понимаю одну вещь и не ввязываюсь в бесконечные споры и уговоры.

Всё и правда произойдёт «очень быстро» – потому что Нила при всём желании банально не сумеет вскрыть дверь.

…или сумеет.

– Дядя Мати! – очаровательно улыбается Нила окошку видеозвонка. – А вот и я! Помните, вы обещали мне сегодня помочь? Мы как раз возле квартиры моей подружки! Бедная Антуанетта, как же она умудрилась так захлопнуть дверь…

«Антуанетта». Прекрасное румынское имя.

– О, Нила, – говорит Мати Коппель с экрана. – Да, конечно, Антуанетте не повезло. Это очень печальная ситуация. Неужели ей до сих пор не удалось справиться с этой дверью?

– Ах, дядя Мати, – беззаботно щебечет Нила. – Нет, вы представляете, никак! Родители подарили ей эту квартиру в прошлом году, и, к счастью, она живёт здесь совсем одна – иначе был бы та-а-ако-о-ой скандал…

Стандартное положение дел – родители дарят квартиру шестнадцатилетней девушке для единоличного проживания. Нила даже не старается сделать эту сказку правдоподобной.

– Да, скандалы – это большой стресс, – задумчиво соглашается Коппель. – А стресс – это не очень хорошо… О, здравствуйте, Алин. Вы та самая подруга Нилы? «Антуанетта». Какое необычное прозвище. Но у нас всех свои причуды.

Нила споро переключается с фронтальной камеры на обычную.

– Нет-нет-нет, дядя Мати, Алин здесь за компанию, – быстро говорит она, толкая меня в бок – видимо, не понравился вырвавшийся у меня смешок. – Антонина…

– Антуанетта, – услужливо поправляю я.

– Антуанетта, – Нила сверкает на меня глазами, – очень переживает, и мы оставили её в кафе неподалёку. Зачем ей смотреть лишний раз на эту дурацкую дверь, верно?

– Да, возможно, дверь может расстроить её ещё больше, – как всегда, не спорит Коппель. – Это вполне вероятно. Но Антуанетте стоит подумать о том, что соседи могут счесть её попытки вскрыть дверь несколько преступными. Да, Антуанетте стоит подумать об этом. Иначе её отец очень обидится на неё и на меня.

– Ах, дядя Мати, нам очень, очень повезло, – отвечает ничуть не смущённая этим намёком Нила. – Антуанетта только заселилась в новый комплекс, и на этаже совсем нет соседей. И этажом ниже. А выше – только крыша… Небеса за нас, дядя Мати!

– Да, небеса явно любят Антуанетту, – отвечает Коппель. – Трудно не согласиться. Да, но Антуанетте всё же следует быть осторожной. Может быть, её ответственному другу Фунару стоит немного постоять на страже.

Потрясающе.

– Мастер Коппель, – мягко говорю я. – Вы понимаете, что Нила сейчас собирается проникнуть на чужую территорию? Если быть точнее, в квартиру её историка, которого мы подозреваем в вампиризме. Просто хотел бы прояснить этот момент.

– Алин!

– О. – Голос Коппеля почему-то становится воодушевлённее. – Тогда всё гораздо проще. Да, я хорошо знаю эту дверь. Очень хорошо. Я уже работал с ней раньше. После того, как Павел Стан попал в больницу. Но в этой квартире не было ничего интересного. Он только въехал.

– То есть вас ничего не смущает, – резюмирую я.

– Алин, – шипит Нила с ещё большим нажимом.

– Хм, – говорит Коппель. – Это очень интересный вопрос. Я даже не знаю, с чего начать. Но подождите. Давайте, пожалуй, начнём с основ. Каждый охотник или по какой-то причине необразованный представитель охотничьего рода, посвящённый в…

– О боже, Алин, просто замолчи, – сердито шепчет Нила. – Ты решил устроить ему системный сбой? Дядя Мати, это был не вопрос, он просто размышлял вслух, давайте лучше перейдём к двери! Алин, держи телефон. Алин, держи телефон, мне будет неудобно…

– Я не собираюсь в этом участвовать, – качаю я головой. – Это явный перебор. Я соглашался на слежку, а не на взлом и проникновение.

– Это квартира вампира.

– Это квартира теоретического вампира.

– Что же тебя не заботила его теоретичность, когда ты притворялся его учеником и обманывал всех этих учителей?

– Потому что мне не могут запретить на этом основании въезд в Румынию на ближайшие десять лет и отозвать мою студенческую визу.

– Так вот как ты оцениваешь жизни всех тех несчастных, которых сожрёт этот ненасытный монстр? Студенческая виза дороже детей, которые останутся без…

– Да, потому что со студенческой визой я могу найти что-то действительно стоящее, не врываясь в чужие квартиры, а без неё…

– Да, это очень интересная дискуссия, – вставляет вдруг Коппель, о котором я уже и забыл. – Этические дебаты всегда самые оживлённые. Да, но, Нила, через полчаса я пойду спать. Может быть, ты взяла из кабинета отца какие-нибудь полезные инструменты? Думаю, я смогу тебя направить. Да, я постараюсь. Мы обязательно поговорим о моём смущении в следующий раз, Алин. Вы можете узнать мой номер телефона у Нилы – я всегда доступен с десяти ноль-ноль до десяти ноль-ноль по будням и с двенадцати ноль-ноль до шести ноль-ноль по выходным.

– Алин, – требовательно говорит Нила. – Ты будешь держать этот чёртов телефон или нет?

– Нет, – отвечаю я.

Нила до последней секунды надеется, что я передумаю. Увы – я просто отхожу к небольшому окну на лестничной площадке и прислоняюсь к стене, скрещивая руки на груди.

Конечно, я мог бы уйти. Или позвонить Листеру и рассказать, чем занимается его дочь вместо того, чтобы выучить хоть одну формулу по химии. Или вообще отобрать у Нилы телефон – грубо, зато эффективно: без помощи, похоже, абсолютно индифферентного к преступлениям против чужой собственности Коппеля Ниле пришлось бы отправиться домой ни с чем.

Но предательская, крошечная, однако всё же существующая часть меня тоже не против заглянуть в эту квартиру. «Очень быстро», как сказала Нила. Одним глазком.

Я периодически поглядываю вниз, настороженно осматриваю двери соседних квартир – ничего. Видимо, Павел Стан действительно не богат на соседей. Не представляю, как бы это выглядело в обычном, полностью заселённом доме – неужели Нила провернула бы подобное и там?

Сейчас Нила пытается взломать замок одной рукой под руководством Мати Коппеля. Успехи невелики, если они вообще есть, – и через некоторое время Нила, стрельнув в меня разочарованным взглядом, просто перехватывает телефон зубами.

– Ага, да-да, я вас слышу, дядя Мати, – мычит она, склонившись над замком. Лупит в него свет от телефонного фонарика, зажат у неё под мышкой кожаный футляр с отмычками, скребут друг о друга и о внутренности замка две из них, выбранные Коппелем после тщательного осмотра листеровского набора. – О да, дядя Мати, нам точно нужно будет потренироваться. Давайте взломаем… м-м-м… что бы нам такого интересного взломать?

Заправлены за уши её отливающие алым в случайных всполохах света волосы – их рассыпанные по чёрному меху полушубка волны сейчас чуть пышнее, чем обычно: Нила слишком долго стояла на промозглом уличном воздухе. Сосредоточенно сведены густые вишнёвые брови, приподнята правая нога, подол длинного облегающего чёрного платья уже не прячет красную шнуровку ботинка, постукивают кончики покрытых пурпурным лаком ногтей по металлу отмычек, тихо-тихо, едва слышно. Нила вся в работе – и какой бы неправильной эта работа ни была, одно я знаю точно: ничего я Листеру не скажу.

– Да! – торжествующе шипит Нила спустя какое-то время – может, через пять минут, может, через полчаса. – Да, да, да! Дядя Мати, вы потрясающий! Я буду делать все ваши домашние задания, когда поступлю в академию!

– О, ну это довольно интересный момент, – говорит Коппель. – Кажется, имеет место не совсем удачный выбор слова, Нила. Я бы остановился на «если», а не «когда»…

– Спокойной ночи, дядя Мати! – Нила даже не слушает, что он говорит. – Baci e abbracci! Ciao-ciao![106] Да, да, да, есть, есть, есть!

Я моргаю. Каким-то образом я умудрился пропустить триумфальный щелчок двери, вызвавший все эти победоносные речитативы, – более того, дверь уже открыта, а Нила уже на пороге.

– Ну и что, домнуле Фунар? – интересуется она, перестав пританцовывать на месте от радости и тщетно пытаясь наполнить голос равнодушным высокомерием. – Так и будете там стоять? Или всё-таки снизойдёте до сопровождения благородной охотницы, не останавливающейся ни перед чем? Хотя, полагаю, это я должна до вас снисходить. Вы показали себя не слишком надёжным напарником – не пристало благородной даме из рода Даскалу давиться собственным смартфоном и делать всю работу, пока кавалер пялится на её ноги.

– Что вы, домнишоара Даскалу, – говорю я, отталкиваясь от стены и подходя к Ниле. – Может, я и не такой уж хороший напарник, но будьте уверены: ваши ноги – последнее, что меня интересует.

– Ты решил побить сегодня все рекорды, Алин, – цокает языком Нила. – Знаешь, я ведь просто могу войти в квартиру, запереть дверь…

– Отличная идея, – киваю я. – Наверняка ты притащила меня сюда именно для этого. Вы умеете распоряжаться этой жизнью, домнишоара Даскалу.

– По крайней мере, я умею жить, а не страдать полной ерундой, – закатывает глаза Нила. – Да всё, пойдём, пойдём.

– Теперь как будто оскорбили меня.

– Алин, ради бога, пойдём.

В квартире Павла Стана нет ничего.

Буквально ничего.

– Эм, – говорит Нила.

Да уж.

Голые стены, бетонный пол, никакой мебели – только трубы да радиаторы. Это не похоже на логово вампира – это вообще не похоже ни на чьё логово. Даже вампирам нужно, например, чистить зубы. И иметь возможность присесть на что-то, кроме неотделанного пола.

– Нет. – Я быстро ловлю рассеянно двинувшуюся по коридору Нилу за руку. – Посмотри на пол. Он весь в строительной пыли. Будут видны следы.

Электричество почему-то не работает, хотя выключатель есть. Нила закрыла дверь – и мы оказались в небольшой бетонной коробке без всякой планировки: нет даже перегородок, одни несущие стены. Фонарик Нилы окрашивает всё в очень знакомые краски – примерно такая же гнетуще-безжизненная атмосфера царит в подземных коридорах академии с комнатами для перехода в вампирский статус. Не хватает только полуразрушенных каменных ликов предков Лазареску да камня вместо бетона.

– Но здесь нет следов, Алин, – вдруг говорит Нила.

И мне совсем не нравится её голос.

Я присматриваюсь к полу.

Пыль, пыль, пыль. Сплошная пыль.

И ни намёка на отпечаток обуви или росчерк трости.

Хотя зачем кому-то здесь трость?

– Здесь нет следов, – повторяет Нила. – Алин, здесь нет следов. Его здесь не было. Он даже не заходил в эту чёртову квартиру. Это что, ловушк…

«Вампир, вампир, вампир, – заходится в одержимом крике маленький Алин внутри меня. – Мама, здесь вампир, вампир, вампир!»

Я вижу его. Её. Нечто. Я чувствую это. Ужас. Непреодолимое желание бежать. Скрыться. Спастись. Фокус пытается прорваться сквозь страх, фокус пытается отбросить его, что-то проанализировать, что-то предпринять – но инстинкт намного, намного сильнее.

Нечто смотрит на нас из прикрытого окна. Снова из окна, но теперь с другой стороны. Я вновь не могу разобрать ничего – ни лица, ни пола. Только длинные густые волосы, спрятанные под шарфом.

Все почему-то запоминают только эти волосы. Кинга, Левенте. Все говорили об этих волосах. Вампир может так сделать – сузить твоё восприятие, сфокусировать его на одной детали. Очень удобно: даже если жертва выживет, она не опишет нападавшего.

Нила выдыхает что-то на итальянском. Нечто позволяет мне увидеть, что оно улыбается. Без клыков, но широко-широко. Больше я не вижу ничего – да и это не то чтобы вижу, скорее осознаю.

Что мне нужно, чтобы услышать?

Что мне нужно, чтобы почувствовать?

Что мне нужно, чтобы успеть?

Да. Ни слова об «увидеть». Теперь я понимаю.

Инстинкт бушует, бежать, бежать, бежать, бежать – и так по кругу, бесконечному, сводящему с ума кругу. Но мне очень нужен фокус. Боже, вот тот единственный раз, когда мне действительно нужен фокус. Пробейся. Помоги мне сосредоточиться. Помоги мне придумать хоть что-то. Помоги мне услышать, почувствовать, успеть…

Услышать, почувствовать, успеть…

Услышать, почувствовать, успеть…

Я чувствую, что Нила рядом застыла и не двигается. То ли от страха, то ли от вампирского гипноза, под которым, вероятно, нахожусь и я. Может начать сопротивляться, если попытаться уволочь её отсюда насильно, даже отбиваться – вампир уже поймал нас на свою наживку, насадил на крючок и теперь будет дёргать, как захочет.

Я слышу, как отодвигается в сторону пластиковая створка окна. Не вижу – перед глазами по-прежнему только тёмные шёлковые волосы и мягкая, игривая улыбка, – но слышу. Вампир лезет внутрь. Вампир делает это медленно, не торопясь, играясь с нами, наслаждаясь моментом. Но если побежать сейчас, темп игры, скорее всего, изменится не в нашу пользу.

Отвлечь вампира. Отвлеки его. Отвлеки, сделай что-нибудь, сбей гипноз, сбей гипноз с себя и Нилы, далеко ты так не убежишь. Давай, давай, давай, успеть, успеть, успеть, осталось всего лишь успеть, осталось всего лишь…

Я успеваю выдернуть из-под пальто короткий клинок. Не тренировочный. Я успеваю сделать это так быстро и неожиданно даже для себя, доверившись фокусу – или инстинкту, или чему бы то ни было, – что, похоже, застаю врасплох и вампира, потому что в моё горло не вонзаются тут же острые клыки. А может, вампир думает, что я перехожу к обороне, и предвкушает весёлое состязание с предрешённым исходом.

Я швыряю клинок прямо в услужливо предоставленную вампиром область – куда-то ему в лицо, куда-то в улыбающиеся губы.

Я понятия не имею, попал ли я, ударился ли клинок о пол, поймал ли его вампир на лету, – но мне хватает мгновения, одного мгновения нарушенной гипнотической концентрации. Я успеваю.

Я успеваю вытащить Нилу из квартиры. Захлопнуть дверь. Успеваю выхватить свободной рукой длинный выкидной клинок. Успеваю броситься к одной соседней двери. Другой. Вспоминаю, что, по словам Нилы, на этом этаже никто не живёт. И на предыдущем – тоже. Значит, нужно ломиться в квартиры ещё ниже. Улица – верная смерть. Подъезд – сомнительно, вампир может разбить окно на лестничной клетке или просто войти через дверь, если знает код. Шум. Поднять шум. Вампиры очень не любят привлекать к себе лишнее внимание. Если начать кричать и перебудить весь дом, скорее всего, полнокровник предпочтёт не связываться с такой громкой добычей.

Именно так я и поступаю, выжимая чей-то дверной звонок уже на третьем этаже – звук есть, возможно, есть и люди. Чем больше людей, тем сложнее гипноз. Без гипноза есть хоть какая-то надежда. Кроме того, полнокровники предпочитают не устраивать резню. Два человека – ещё пойдёт, но три, четыре, пять…

Нила не делает ничего – просто мотается за мной, как послушная тряпичная кукла.

– Да как вы это делаете, мастер Коппель? – с досадой бьёт картами о стеклянный столик Флорин. – Вы определённо жульничаете! Нет, вы точно жульничаете, извините, но я отказываюсь играть дальше, пока вы не объясните мне, как у вас это получается!

– О, – говорит Коппель. – Флорин. Я даже не знаю, с чего…

Такой компании наши апартаменты ещё не видали. К нашим стандартным вечерним посиделкам с Флорином и Даном присоединились Мати Коппель, Нила и – небывалое событие – Ферка собственной персоной.

Листер примчался в квартиру очаровательной румынской старушки, впустившей нас с Нилой, даже быстрее, чем в прошлый раз. Не знаю, откуда взялась в новостройке старушка, – и тем более не знаю, откуда в ней нашлось столько человеколюбия. Кажется, она решила, что у меня какой-то припадок. Всё порывалась вызвать скорую. Очень удивилась, увидев Листера, но впустила и его.

А дальше – всё по стандартной схеме: расспросы, вызов Кюля, Коппеля и Гросса… На этот раз с Листером остались Кюль и Гросс, а Коппель поехал со мной и Нилой в Мэгуру.

У ворот академии нас ждал Ферка. Новые расспросы, мы простояли на улице в обществе терпеливого Коппеля около часа. Пришедшая в себя Нила кипела от ярости, Листер опять не сказал ничего конкретного и просто сослал её в эту проклятую Мэгуру, она уже ненавидит Мэгуру, от Мэгуры её уже тошнит, она сбежит от этого дерьмового папаши в поместье Даскалу, и пусть Листер выковыривает её у деда. Тонна выразительных итальянских ругательств, «Дядя Мати, вы со мной согласны?» – «О, это очень интересный вопрос», да-да-да…

«У моего тоже были длинные волосы», – сказал мне Ферка, поджигая сигарету. Я даже не знал, что он курит.

«Стан не вампир, – сказал мне Листер. – Алин. Пожалуйста. Послушай меня. Стан не вампир. Я не знаю, кого вы видели, но это был не он. Он даже не живёт по этому адресу – он купил эту квартиру за пару месяцев до своего прыжка веры, его фактическое место жительства – у мамочки под крылышком в пяти районах отсюда».

«Стан не вампир, но он самоубийца, который покупает неотделанные квартиры, навещает их вечерами, чтобы просто постоять у двери и уйти. А как только туда заходим мы, на нас нападает вампир с точно такими же волосами, как у него, – сказал я Листеру. – Да, это именно те аргументы, к которым хочется прислушиваться».

«Алин, я начинаю от этого уставать. Ты правда думаешь, в Брашове физически не может существовать вампира, не являющегося этим чёртовым Станом? И что я не способен определить, вампир твой проклятый Стан или нет? За кого ты меня принимаешь?»

«О, я могу сказать, за кого я тебя принимаю, – ответил я. – Но почему-то мне всё ещё не хочется тебя обижать. Впрочем, возможно, когда ты в очередной раз проигнорируешь все наши доводы, я уже не найду ничего плохого в прямых оскорблениях».

Ферка, кажется, нам поверил. Или нет – чёрт знает, что творится у него в голове, но, главное, ему удалось хоть немного успокоить Нилу, а это уже что-то.

Нам очень повезло, что Флорин – полный идиот, а Дан никогда не задаёт лишних вопросов. Флорина ничуть не смутило появление Коппеля в наших апартаментах, Ниле он тут же отсалютовал выкидным клинком, а с Феркой поздоровался так, словно Ферка сидит с нами в гостиной с первого дня обучения.

Дан просто очень внимательно на нас посмотрел. Он сильно изменился за это время – возможно, под влиянием Томы, а возможно, под бременем безродного. Стал тише, сдержаннее, почти перестал отпускать в адрес преподавателей ехидные замечания, которыми с удовольствием баловались мы с Флорином и Сильваной. Я не подумал об одном, когда он уткнулся в телефон: Тома.

– Какая интересная компания, Алин, – прерывает голос Томы пространные рассуждения Коппеля о математической теории азартных игр. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

Тома стоит в дверях. Переводит взгляд с меня на Нилу, с Нилы на Ферку, с Ферки на Коппеля.

– Нет, – отвечаю я. – А ты мне?

Тома кривит губы в горькой усмешке.

– Нет, – отвечает и она – и разворачивается к выходу.

– С каких пор ты начала пользоваться мылом? – спрашиваю я. – Ты всегда предпочитала гель для душа и молочко для лица.

Тома замирает на мгновение. Напрягается её спина – это видно даже под короткой кожаной курткой. Напрягается и сидящий напротив меня Ферка.

Тома оборачивается с той же кривой улыбкой на губах.

– Приятного вечера с мастером Коппелем, Алин, – говорит она. – Забавно – визитов в квартиры преподавателей тебе уже не хватает, ты решил приглашать их прямо сюда? Никогда не замечала в тебе такой общительности.

– Странно, – отвечаю я. – За двенадцать лет можно было и заметить.

Утром, ещё затемно, Жюли снова забирается в нашу комнату – что-то вечно.

– Жюли, – бормочу я сквозь сон – очень крепкий, сладкий, удивительно приятный сон, – я же написал в общем чате – Лист… мастер Даскалу просил передать, что сегодня у нас выходной и все занятия с ним переносятся на субботу. Вместе с домашними заданиями. У меня ничего…

Я отключаюсь, даже не договорив.

В следующий раз я просыпаюсь оттого, что мою щёку холодит сталь.

На подушке лежит мой короткий клинок. Под ним – небрежно вырванный из тетради в клетку лист. Почерк отвратительный, едва разборчивый – автор как будто в первый раз взял в пальцы ручку.

Или просто не видел букв, которые выводил.

«Вампиры не очень любят фунарскую сталь, Алин, – гласит записка. – Возвращаю Ваш подарок Вам».