Той весной и летом, когда всё ярче в цветах радуги после грозовых дождей разгоралась их любовь, у Александра возникла шальная идея отправиться в автомобильное путешествие по Кольцу и прямым ходом в Михайловское. У него давно была доверенность отца на вождение «Москвича-412», или старого броневика, как автомобиль значился в их семейном лексиконе. Он был обучен азам водительского дела с раннего детства, но никогда ещё далеко не ездил, а тут идея прокатиться с подругой по заповедным местам Кольца, а потом рвануть в Пушкинские пенаты захватила его… Реакция Лары была мгновенна:

– Гениально, милый…

Он рассказал подруге, что в их авантюру он решил не посвящать своих родителей, отъезжающих скоро в санаторий на юг, а вот ей бы неплохо поучить разрешение на поездку от отца с матерью, чтобы не было лишних волнений по поводу её отсутствия дома.

– Мало ли что в дороге может случиться… из короткого путешествия оно может обернуться достаточно длительным…

– Ты что намекаешь, что путешествие может стать дорогой в один конец?.. Гениально… Зачем тогда кого-то предупреждать… В конце концов, у меня первые каникулы в статусе аспирантки, а у тебя последние летние каникулы в статусе студента-дипломника… Чем не круг, который замкнётся в терминах – первый и последний мистический временной отрезок жизни… Тайна круга… А Круг жизни на нашем Кольце путешественников по пути в никуда сродни игре в русскую рулетку – исчезнем вместе в один миг – чем не мечта влюблённых, как Ромео и Джульетта?..

– Не говори глупости… Какой круг?.. Какое исчезновение?.. Просто тебе надо предупредить родителей, что ты отъезжаешь на какое-то время, чтобы те не волновались…

– Они и так не будут волноваться… Они давно хотят меня сбагрить и… вздохнуть облегчённо…

– Вот это разворот… Лар, а чего ты не знакомишь со своими родителями?.. Это что по принципиальным соображениям?..

– Представь, именно по принципиальным соображениям… Ты будешь разочарован при знакомстве, и это печально отразится на наших отношениях…Пока это наша тайна, всё тип-топ, а потом при твоём разочаровании моими предками это разочарование перенесётся на меня… И каюк, любовная лодка разбилась о быт и, как говорится дальнейший разговор исчерпан… «исперчен», как писал Владимир Владимирович… Неужели ты, милый, хочешь так быстро исчерпать чудесную чашу любви ненужным никому знакомством с родителями? – Она полыхнула гневными синими глазами и почти прокричала. – Я их не люблю, пусть это прозвучит ужасно для тебя… Понимаешь, я люблю только одного тебя, потому и моя любовь избирательная такая сильная – на грани нервного срыва и потрясения…

– Не понимаю, – прошептал он, – такое трудно разумом принять и понять…

– И что, отказываешься от путешествия по Кольцу и в Михайловское со мной?

– Да, нет, не отказываюсь, но как-то всё странно – твоя нелюбовь к самым, казалось бы, близким и родным…

– Удивляюсь на тебя: как ты принял удар… Твоя возлюбленная не любит, а иногда просто ненавидит родителей за то, что те изломали жизнь…

– Зачем ты наговариваешь на себя лишнее?

– Не наговариваю… Когда любят, говорят, что любят… Вот ты, например, любишь своих, и это видно издали… Скажи им, мы вдвоём с подругой едем к чёрту на куличики – как будет тогда с любовью к ним?

– Конечно, люблю маму и папу… нет, просто обожаю… Ты права… Но сказать любимым родителям, что в их отсутствии я на их авто поеду с подругой кататься по Кольцу, и оттуда прямиком в Михайловское – нет, уволь… Тогда они никуда не поедут в отпуск, и машину запрут от меня и ключи от меня запрячут в дальний ящик…

– Вот видишь, ты таишься, и мне лучше на время затаиться… Но не волнуйся, своим я скажу, что на время отъезжаю в командировку по своим аспирантским делам… Чем не выход из запутанной ситуации – командировка?.. И концы в воду – все смеются и все довольны тем, что…

– Концы в воду?.. Не надо про концы с концом, лучше давай обсудим начало путешествия – когда и как…Что я должен сделать, что я… Как-то всё вокруг нас устаканить, отринуть твою нелюбовь к твоим, никому не желая зла – через нелюбовь и даже ненависть…

– Бог ты мой, да никому не желаю ничего плохого, тем более зла… Ты меня, Саш, не так понял… Кто им желает зла?.. Я же единственная их дочь, одна кровь…

– Вот мне и не даёт покоя диво дивное: как ты можешь до такой степени родителей невзлюбить, что даже боишься меня с ними познакомить?..

Она усмехнулась и свысока покачала головой, словно полна тайным знанием, в которое лучше своего возлюбленного не посвящать. Сказала со слезой в горле:

– Пусть это звучит страшно, но мне легче потерять родителей, чем тебя, милый… Понимаешь?..

– Что я должен понять?..

Она закрыла лицо руками, чтобы её ничем не могли выдать синие глаза на мокром месте, и прошептала еле слышно:

– Ничего ты не должен… Не должен, милый, ничего абсолютно… Но только вспомни душераздирающие строки Цветаевой, что когда-то нас обоих потрясли в песенке из «Доброго человека»: уводят милых корабли, уводит их дорога белая и стон стоит вдоль всей земли: «Мой милый, что тебе я сделала?»

То была импровизация Лары, по её велению и её хотению ехать через Переславль, Ростов, Ярославль на Углич, а от Углича повернуть на Калинин и по глухим тверским объехать пушкинские места и только потом рвануть в Михайловское… Отдыхать и спать там, где усталость свалит водителя-капитана и штурмана с картой на коленях… Всё это в их туманных планах – но как сложится по дороге? Уж больно азартный штурман достался капитану, категорически не желающего плестись в хвосте череды авто и остро реагирующего на обгон из «Москвича» каким-либо скоростным транспортным средством.

– Придётся тебе его догнать и перегнать, – кивок в сторону зада шустрого транспортного средства, – ты же не хочешь окончательно испортить мне настроение обгоном?..

– Ну вот и обогнали… Нет пока в природе тех, кто обогнал нас…

За Угличем, где они вечером перекусили в самом центре города, побродили по памятным местам убиенного царевича Дмитрия, искупились в Волге, отдохнули на её живописном берегу, проснувшись, с самого утра погнали в тверские леса с памятными пушкинскими местами. Живое росное утро бодрило, небо было ослепительное и на редкость высокое без единого облачка. Как-то естественно и непринуждённо им удалось вписаться в утреннюю весёлую дорогу, где никто их не пытался обогнать и испортить штурману настроение лицезрением чистого или грязного зада.

И нежная зорька радовало, и размытый жидким утренним светом исчезающий диск луны ничем не печалил, и ветер скорости в открытые боковые окна салона отдавал первозданной свежестью… Пустая дорога, некого обгонять и их никто не обгонит – чего ещё надо?.. Да, ничего, только чуять нутром свист проснувшихся птиц и радоваться этому чудному пенью… Ни тебе авто на шоссе, ни тебе самолётов в высоком чудном небе – чем не благодать… Град Калинин они по старинке именовали Тверью, столицей Тверского княжества…

Подъезжая к Твери, Александр вспомнил и слал рассказывать, как Тверской князь Борис Александрович женился на Можайской княжне Анастасии, дочке князя Андрея Дмитриевича и внучке Дмитрия Донского. У князя Бориса Тверского и княжны Анастасии родилась дочь Мария, которую хитроумный Борис Александрович ещё ребёнком в семь лет обручил и в десять лет выдал замуж за такого же юного двенадцатилетнего Ивана Васильевича (Великого), сына Василия Тёмного. Тогда для Твери это был редкий шанс избавиться и от опеки Литвы, и от карательных походов Москвы собирать дань для ордынских ханов. Борис Тверской дал за Марией баснословное приданое и редкой красоты жемчужное «саженье», кража которого второй женой Ивана Великого, Софьей Палеолог стало причиной политической вероломной интриги. Великий князь Иван Великий, обожавший своего сына и соправителя Ивана Молодого от Марии Тверской, хотел одарить «саженьем» невестку Елену Волошанку, покровительницу еретиков, но узнал, что присвоившая «саженье» Софья подарила его племяннице, бывшей замужем за князем Василием Верейским…

– Чтобы государю Ивану Великому укрепить своё Московское княжество и жениться второй раз на Софье Палеолог, необходимо было в «государственных целях» отравить смертным зельем несчастную княжну Марию в 25 лет…

– Надо же, и мне, как и Марии тоже двадцать пять лет, – вымолвила Лара, но тут же спохватилась, – но я не хочу так рано умирать…

– Ты же меня уверяла, что мы ровесники, и тебе, как и мне всего двадцать три года…

– Какая разница, милый, если ты меня крепко любишь такой, какая я есть… Возможно такой же красивой, как Мария или её мать Анастасия…

– О красоте лица и стати Можайских и Тверских княжон Марии и Анастасии ничего не известно. Но согласно летописям, Мария была «добра и смиренна», от мудрого книжника-отца «преуспела в книжной премудрости».

– Как я…

– В скромности тебе не откажешь…

– А кто тебя, милый, впервые в жизни познакомил с гениальными книгами «Мастер и Маргарита», «Доктор Живаго» и прочими, в театр на Таганке вывел благодаря протекции Андрея Вознесенского – а? Так что не трави меня своими подозрениями раньше времени – сама всё расскажу и покаюсь, если придёт такой час новой духовной импровизации… Не гони так, дай насладиться мгновением чуда…

– Ведь скоро Тверь и музей на месте княжеского дворца Тверских князей… Там искупаемся…

Проезжая мимо маленького лесного озерца, наслаждаясь дымкой над озером, он невольно притормозил.

– Вот и остановись здесь, разомнём косточки, – потребовала она, снова блеснув синими глазами на мокром месте. – Прямо слеза прошибает, насколько хорошо на земле великих князей Тверских, того же Бориса Александровича, женщин-княжон Анастасии, Марии…

Они вышли из машины сели на бережку озерца и стали целоваться, как заведённые. И тут она заплакала по-настоящему, постанывая и размазывая слёзы по лицу…

– Ты что, Лар?

– Да, так ничего, – ответила она, всхлипывая и стыдясь проявления своих нежных чувств. – Давай ещё здесь посидим… Не торопись и меня не торопи… А всплакнула только потому, что после твоих печальных рассказов о княжне Марии, отравленной и схваченной пытками смерти напрасной, вдруг представила, что могла бы, как и Мария не увидеть этого утра, этого озерца лесного, бережка росного – ничего не увидеть…

– Да, княжна Мария уже ничего этого не увидит, потому что умерла полтысячи лет тому назад… Точнее пятьсот лет и ещё два года… Зато ты всю здешнюю красоту видишь в натуре без искажений времени…

Ему хотелось чем-то ободрить Лару, рискнувшую сорваться с ним в такое чудное импровизированное путешествие, сказать что-то искреннее и нежное в унисон музыке утра. Подумал грустно: «Чего таиться со своей невысказанной нежностью к этой странной девушке, влюбившей в себя так, что он от неё теряет голову, становится малость тронутым, как пыльным мешком ударенным, и отправленным в аут в потрясении нежных чувств, переполняющих душу, что не выразить словами… Или всё же слова нежности можно подобрать и поставить рядом в строчки стихотворения… А ведь где-то в глубине души рождается это нежное стихотворение, пробивается на свет божий… Только надо запомнить это чувство, этот миг, а ещё лучше положить пережитое, нутряное на бумагу… Только где это гусиное перо и где бумага?.. В памяти лишь дух мига: «Влюблённый – из неприкасаемых, он – зачумлённый – на балу, печальный на свою беду, он в нежности – не из спасаемых. Всего-то надо – выживать, нежность впустив в любовь, как нищенку, что принесёт от торта вишенку, нежность ту не изжевать, не осознавши счастья вышивку нежных одежд как благодать..»

– Загадай желание, не раздумывая ни о чём, – сказал он после сотворения летучих строк нежности без пера и бумаги под рукой, – и оно у тебя непременно сбудется…

– Загадала…

– Только мне о своём тайном не говори до конца путешествия на колёсах…

– И не скажу… Извини, если огорчила тебя непроизвольно выступившими слезами… Это свинство… Представляю твоё состояние, ибо утешать плачущую девицу, неизвестно зачем неведомо как, это ужасно и невообразимо жестоко… Плачь всё же очищает – немного или сильно… Честно, я давно не плакала от нежности мига как беззащитности… Беззащитная отравленная Мария Тверская, с отравленным потом сыном, коронованным на царство Иваном Молодым, да и Елена Волошанка, покровительница еретиков, родившая несчастного сына «Дмитрия-внука», тоже коронованного, но сгинувшего в темнице времени, заставили слезами очищения истечь – к чему бы это?…

– Не бери в голову, не парься… К любви и нежности неубиваемой ничем это…

– Конечно, к любви и нежности, милый…

А потом случилось то, что непременно должно было случиться, когда один возлюбленный вольно или невольно попадает в рабскую зависимость от умонастроения или просто волюнтаристского настроя души другой возлюбленной, гонящей его на дурацкие подвиги на грани жизни м смерти, точнее ближе на острие лезвия к чёрной бездне смерти…

Светлый же брег будущей жизни на опасном лезвии бритвы становится в один миг невозможным для достижения, как ни стремись что-то исправить в последний момент, надышаться свежестью прекрасного распахнутого мира: как говорится, перед смертью не надышишься…

– Догнать и перегнать, – приказала Лара водителю за рулём броневика марки «Москвич», завидев впереди вынырнувший из-за поворота «Жигулёнок», убегавший вдаль на приличной скорости. – Теперь ты меня должен понять и прогнать с глаз ветром скорости случайные слёзы нежности к тебе и себе… Нечего рассусоливать, этого несчастного зверя впереди надо догнать и убить нашим обгоном, чтобы положить конец всем нашим несчастьям…

– Какие несчастья?.. О чём ты говоришь?.. – Бросил, не поворачивая к ней головы, Александр, дожимая до предела педаль газа. – Просто догоним и обгоним…

И он, как безумный преследователь за зверем несчастья гнал машину: сто двадцать, сто сорок километров в час, ещё…

– Нет, нет… не сбавляй скорость… они в «Жигулях» должны почувствовать, что за ними гонятся…

И они на белой машине почувствовали, что за ними гонятся безумные охотники, желающие их догнать во что бы то ни стало, догнать и пристрелить, то есть обогнать их на прямой или на повороте…

И погоня длилась несколько минут – пят? семь? десять?.. Приблизившись к «Жигулям» почти вплотную, он стал сигналить фарами, мол, сдайте вправо или, вообще, сойдите с дистанции. Он видел, что на переднем сиденье сидели два здоровенных парня, причём один из них рядом с шофёром, на месте всё время вертел головой, оборачивался назад на преследователей, явно выражая недовольство фактом наглого преследования и мигания фарами… Ещё какие-то томительные мгновения – минуты? – с миганием фар… И вдруг «Жигули», тормознув, приняли резко вправо и скатились на обочине, возможно что-то случилось с двигателем – засбоил, перегрелся, кокнулся?..

Они на «Москвиче» пролетели победно мимо их, побеждённых, «пристреленных», не снижая скорости… Лара повернула голову назад, фиксируя миг победы, контрольного выстрела в голову «зверю несчастья», а Александр видел в зеркало заднего вида, как здоровяки выскочили из повреждённых скоростью «Жигулей» и грозили обогнавшему их «Москвичами» огромными кулаками величиной, очевидно, с детскую головку…

– Гениально, милый, мы их сделали… прикокали гонщиков…

И он гнал, не сбавляя скорости, практически, до тех пор, пока не нагнал идущую впереди колонну из четырёх грузовиков, тоже двигающихся верёд и попутно с приличной крейсерской скоростью… На этот раз Лара ему ничего не приказывала, снисходительно давая ему право самостоятельно принимать решения, как распоряжаться достигнутой в погоне скоростью, как маневрировать – обгонять или не обгонять кого по пути…

Но на достигнутой отменной скорости броневика марки «Москвич-412» так не хотелось тормозить сзади колонны четырёх грузовиков, а обгонять на скорости слева не было никакой возможности, поскольку навстречу тоже бежали машины встречного потока. Только форменный идиот мог принять такое безумное решение, какое приял он, причём не под винными парами, а под парами сумасшедшей любви и нежности, исходящих из пор аспирантки-ведьмы с сияющими синими глазами, совсем недавно плачущими и столь же недавно победно смеющимися… И он, не снижая скорости, подал руль вправо, чтобы обогнать один или два грузовика справа, а то и все четыре грузовика обогнать… Безумие его маневра обгона справа «по обочине» заключалось в том, что земляная обочина до глубокой канавы была узкая, а места на асфальте справа явно не хватало для «асфальтового» обгона грузовиков.

Он и не догадывался, что случится с его броневиком при обгоне транспортных средств справа, когда два колеса броневика, переднее и заднее, будут катиться по асфальту, а два других будут сцепляться с землёй – авось, пронесёт… Откуда ему догадаться, что броневик может занести, причём хаотично и вправо, и влево, и придётся лететь зигзагами, именно молнийными зигзагами, имея все шансы опрокинуться в канаву справа или врезаться в грузовик слева, когда и тормозить-то то бессмысленно, можно всё равно куда угодно врезаться-вмазаться, устроивши дикую дорожную аварию, не отдавая себе рационального отчёта о тяжести аварии и сопутствующих ей жертвах…

А он рванул на обгон справа, нутром сразу почуяв: что-то не то, не так всё пошло, причём с самого начала… То, что тормозить уже бессмысленно, он уж понял, обогнав первый грузовик, но и на скорости вынырнуть из-под первого или второго грузовика на асфальт он тоже не мог, к своему ужасу, ибо он потерял управление, уже не был хозяином руля машины, и не был уже хозяином броневика… Он даже скоростью уже не мог управлять, вдавив акселератор, педаль газа, правой стопой до упора в пол… Он убрал стопу с педали газа, пытаясь укротить скоростную инерцию броневика с помощью рулевого управления, как-то ведя машину между канавой и грузовиками, но руль-то слушался плохо… Это было ужасно, в эти мгновения у него в мозгу рождались монстры ассоциаций аварии наяву и в воображении, с оторванными головами и изуродованными туловища капитана и штурмана. А на это в течении нескольких секунд наслаивался какой-то стремительно меняющийся калейдоскоп картинок лиц, событий, документов, длящихся и закончившихся историй будущего… И в эти трагические мгновения безрулевого движения броневика в никуда на остром лезвии отчаянного безумия – между жизнью и смертью – в мозгу рождалось восприятие понимание чего-то ранее непонятного и непонимания всего происходящего, в принципе… Это было страшно и божественно здорово осознать, что в эти стихийные гибельные мгновения осознаёшь в настоящем будущем осознаёшь в каких-то ячейках памяти мозга то, что никогда в жизни не понял бы, не осознал бы до конца и полностью…

Но каким-то отчаянным последним усилием он вывернул на асфальт перед самым носом второго грузовика, позади борта первого, как-то справился уже на асфальте со змеистым вилянием своего броневика, всё было ещё ужасно, но не так безнадежно, как несколько секунд ранее… Когда при прекратившемся встречном движении машин он на нормальной скорости обходил первый грузовик, ему одновременно посигналили водители всех грузовиков колонны, так и сбавившей крейсерскую скорость своего маршрутного движения. Мол, повезло тебе, парень, как непуганому идиоту, и в канаву не свалился на своём «Москвиче», и под тяжёлый грузовик не угодил…

Он автоматически, откликаясь на гудки, тоже посигналил и поехал дальше, прохрипев не своим, каким-то чужим голосом с глубокой внутренней хрипотой:

– Вот так, чуть и не подзалетели мы с тобой… И поминай, как звали… И никто не вспомнил бы нас и что случилось по дороге в Михайловское…

Лара откликнулась не сразу, долгое время в салон царила звенящая напряжённая тишина. Потом она выдохнула с каким-то жутким нутряным напором, тоже не своим чужим голосом:

– И хорошо, погибли бы с тобой одновременно, в один жуткий, но сладостный миг… Приятно было этот миг вспомнить откуда-нибудь сверху с небес или из бездны… Подумаешь подзалетели под грузовик…

Он посмотрел на неё, как на сумасшедшую или тихо сходящую с ума от происшествия девицу… Попытался обрести свой голос, м это вышло с большим трудом…

– Что ты… О чём ты, Лар…

– Подумаешь, подзалетели, или в канаве перекувырнулись и разбились в лепёшку… Зато в один миг… Зато навеки молодыми остались бы – разве это не класс, не чудо?.. С отлётом на небеса всё ясно и просто – а как быть мне на земле, если я залетела?..

Он ничего не понял, не придал значения сказанному, или ничего не хотел понять и придавать значение, обретая, практически обретши уверенность водителя на дороге, дав себе мысленно слово: никогда не обгонять справа, да и вообще поменьше нарушать правила дорожного движении… соблюдать по мере возможности скоростной режим… если получится… Ибо какой настоящий русский не любит быстрой езды, звенящих в ушах ветров скорости?..

Только в Михайловском, до которого они добрались без каких-то новых потрясений и дорожных приключений, он вдруг осознал, что за те несколько секунд обгона справа «по обочине», он на лезвие бритвы заглянул в будущее, но только как-то свысока, что ли, сбоку, видя в нови не себя, Лару, не вместе, нечто другое…

Особенно это отточилось, когда Лара снова повторила, что она хотела бы с ним погибнуть в аварии одновременно, где всё ясно и просто, а дальше в её аспирантской жизни всё же не так ясно и не просто, потому что она «залетела», ибо у неё длительная задержка в быстротекущем времени. Часы вроде тикают, но время остановилось. Чему быть, того не миновать, – но только чему быть?..

Почему-то тогда в Михайловском, где они ночевали несколько ночей прямо в машине, под наплывом новых впечатлений он слушал её невнимательно и отстранённо. Подумаешь, успела выскочить на втором курсе за какого-то лауреата, а тот сумасшедшим оказался на почве гениальной игры на фортепиано, всё время голоса перед игрой слышались. Только сумасшествие ведь навязчиво: через месяц несчастного брака и ей через мужа стали тоже голоса слышаться, когда садилась за рояль.

Сказала с грустью и отчаянием:

– Не знаю, так было Богу угодно – с ним до, с тобой после… Господь Бог, живый и вечный есть истина… Только в чём истина мига и вечности я уже после той аварии на дороге и не знаю теперь?.. Хорошо, вроде с небес на всё происходящее на земле глядеть… Но…

Он, сделав ей предложение, догадывался, что на гибельном ржавом острие он вольно или невольно, заглядывая, в будущее, записал это «другое, важное и опасное» в свои ячейки памяти мозга, возможно, в гены своего ДНК и всего генома на ДНК и РНК. И, главное, он уже знал, как активировать данные в ячейках памяти своего мозга и даже в структурах генома: стоит только настроиться на обгон колонны грузовиков времени по асфальтово-земляной обочине справа, – и можно оперировать данными из будущего, или, находясь в будущем, восполнять лакуны неизвестными данными о жизни – сбоку, снизу, сверху. И он сумеет силой воли и прояснением сознания в спутанных потоках времени навести нужный примерный порядок, чтобы всё расставить по местам, как необходимо для понимания происшедшего и происходящего сейчас и потом…