На следующий день после семинара и выступления на нём к Александру подошёл однокашник-дипломник из другой лаборатории кафедры Элик и, нагловато прищурившись, спросил с подначкой:

– Слушай, Александр, ты часом не скрытый антисемит?.. Откуда такое редкое посвящение в глубинные иудейские тайны, вызывающие неприязненное отношение простолюдинов-гоев к евреям?

Элика Шишмана величали по паспорту Эммануилом. Александр не хотел дерзить и проявить свою осведомлённость, как переводится на русский язык его древнееврейское имя «Эммануил», «Эммануэль» («с нами Бог»), равнодушно пожал плечами и хранил глубокомысленное молчание.

– Неужели нечего сказать и объясниться с чистокровным евреем, все родители и прародители были правоверными большевиками?.. – Напирал Элик. – Абсолютно не в курсе, были ли они масонами или нет – неужели так важно, кто масон, а кто жидомасон?.. Неужели ты считаешь, что победившая царизм и врагов-интервентов страна Советов с властью большевиков – это страна победившего масонства, поставившего на соцсправедливость?

Александр молчал без всякого желания оправдываться и объяснять приятелю-еврею, что ничего не имеет против евреев, безобидного Элика, почему-то кичившегося, через своего старшего брата, близкой дружбой с диссидентами-соплеменниками Якиром, Литвиновым, Богораз и прочими.

Почему-то Александр мгновенно вспомнил, что Элик был кладезем знаний о профессорских интригах на факультете, как аккуратно и неназойливо партия Агаханяна из его учеников и преподавателей выживала с кафедры электроники бывшего заведующего Степаненко, ушедшего организовывать новую кафедру микроэлектроники… И прочие слухи и интриги… Ведь они с Эликом застали эти кардинальные преобразования в институте: они поступали на факультет «Электронных Вычислительных Устройств и Средств Автоматики» (ЭВУСА), но были автоматически переведены на факультет «А», а вычислители и программисты прежнего факультета ЭВУСА составили основу нового факультета «В». И чуть ли не в первый год преобразований великолепный лектор и новы завкафедрой «электроники» Татевос Мамиконович читал им кардинально обновлённый курс «Усилители сигналов».

К тому же старший брат Элика был для большинства студентов кафедры просто легендарной личностью: одним из первых блестящих учеников Агаханяна, дипломную работу которого, выполненную под руководством Татевоса Мамиконовича, ставили в пример всем на факультете. Эта работа старшего Шишмана вылилась в научную статью по теории и экспериментальному исследованию импульсного блок-генератора двух соавторов. Александр не поленился найти эту статью Агаханяна и Шишмана а престижном радиоэлектронном журнале, чтобы воздать похвальное должное соавторам с его одной из самых сильной в стране кафедры.

Элек, видя смущённого его вопросами однокашника, решил перейти к советам «на будущее»:

– Понимаешь, старик, в наше время воинствующих диссидентов, к тому же после шестидневной победной войны Израиля против армий объединённого арабского мира, вооружённых под завязку советским оружием, не стоит высовываться с темой жидомасонов. Это дело весьма щекотливое, надо проявлять щепетильность и разумную осторожность – вот какое моё мнение на этот счёт… Но, между нами, девочками сделаю тебе комплимент: выслушал твою часовую лекцию с огромным интересом… Но… В общем мой совет понятен: на каждый роток не накинешь платок, но иногда лучше промолчать в тряпочку, когда никому в стране не ясно, как идеологи коммунизма себя поведут, куда неповоротливая страна строителей коммунизма повернёт свои оглобли… «Помогай сначала себе, грешному, а не старайся спасать утопающий в идеологических потрясениях мир» – вот, чем надо руководствоваться в наше бурное опасное время…

Александр, наконец-то отреагировал на набор дружеских советов: и что же, какие предложения? Он же не собирается публиковать тезисы своего доклада в институтской газете или факультетской стенгазете – опровержения сказанного некуда писать, да и опровергать нечего, то, о чём он докладывал является своего рода исторической истиной, пусть тёмной, не выставляемой на свет, но весьма актуальной. Как быть с актуальностью недосказанного, невысказанного? Элик, поморщившись, объяснил, что после шестидневной победной войны евреев о последних надо говорить панегирически, а не бросать опасные для его племени филиппики, смущая хилые неразвитые умы технарей. Мол, гуманитариям это вряд ли интересно, к тому же гуманитарии прикололись бы и порвали в клочья докладчика, вот идеологам строительства коммунизма этот доклад прочистил мозги… После последней фразы Александр мысленно отметил разумность приглашения на свой доклад зятя Суслова, Леонида Николаевича – вдруг зять просветит тестя по-своему? – в предположении, что хотя бы главный идеолог страны и партии не является масоном… А вдруг и главный идеолог Суслов тоже скрытый масон?..

– Мне, Элик, было интересно выслушать твои вопросы, сомнения и советы особенно после победной войны Израиля против арабов с нашим оружием, введения войск Варшавского договора в Чехословакии… Но есть кураж евреев после победы, и есть кураж русских, когда надо выправить проигрышную ситуацию в Чехословакии, которую хотели свернуть с пути социализма свои евреи и слабодушные… К тебе тоже вопрос: чего ты не вышел на Красную площадь, когда там горстка диссидентов, в основном, из евреев митинговала против ввода наших войск?.. С тобой было на одного еврея больше в числе протестующих евреев…

– Укоряешь, что…

– Да, брось ты, какие могут быть укоры тебе, советующему помалкивать в тряпочку про масонов и жидомасонов, когда есть обоснованное подозрение, что скоро последние всё и в нашей стране перевернут с ног на голову?

– Ты так считаешь, Александр?

– Есть выстраданное предположение и подозрение, – он протянул Элику руку для рукопожатия и спросил. – Хочешь, я по нашему рукопожатию узнаю, кто ты лично, масон или не масон?

– Давай, узнавай – даже интересно…

Они обменялись рукопожатиями, после чего Александр равнодушным голосом сказал:

– Нет, Элик, ты явно не масон и не жидомасон… Те во время рукопожатия средним или безымянным пальцем касаются ладони визави… Хотя есть и другие тайные знаки, которыми масоны могут обмениваться друг с другом… Один из таких знаков есть образование круга большим и указательным пальцем…

– Откуда ты всё это знаешь, старина?

– Знаю, – выдохнул Александр и подумал мрачно: «Вы, господа евреи и отличники меня за патентованного футболиста держали, а не знаете, что у того нереализованный потенциал исследователя в точных только на старших курсах проявится… И что футболист и хоккеист хотел для развития идеи ереси жидовствующих и срастании её с жидомасонскими учениями поступать вместо МИФИ на истфак МГУ… К тому же, и это самое главное, коллега-дипломник сам влюбился и влюбил в себя аспирантку-ведьму и сам намерен продолжить своё физическое и гуманитарное образование в аспирантуре…» – Но тихим таинственным голосом поделился другими тайными знаниями о масонстве. – Если масоны или жидомасоны обнаружат в своём кругу чужака, причём не обязательно стукача, то они предупреждают друг друга: «Дождь идёт». Так что, если ты, Элик, услышишь это, сумей выглядеть не чужаком и не мудаком в своём восклицании профана: «Где, почему идёт дождь? Ведь солнце в небе, а вы про дождь пургу, дичь несёте…»

– Спасибо за актуальную познавательную информацию, Александр, век живи и век учись, не оставаясь чужаком и мудаком…

– Не за что, старый, главное, что ты доклад заценил, как из ряда вон выходящий из убогой жёваной жвачки, которой нас потчевали на лекциях и семинарах по Сусловскому «Научному коммунизму», боюсь, перекормили и вызвали неприятие….

– Ты прав, иногда вытошнить хотелось, отблеваться, чтобы в нормальное состояние прийти с незамутнённым сознанием…

– Ну, здесь ты, Элик, перебрал с блевом…

– Ты же вызвал меня начистоту в разговоре тета-тет, так сказать, по душам… Так знай, нет давно среди евреев, коммунистов и комсомольцев, апологетов коммунизма, да и социализма тоже… Ла и не от кого, из идеологических надсмотрщиков, евреям, которые сами себе на уме, прятаться напоминанием вслух об опасности, мол, «дождь идёт», испеклись давно все надсмотрщики от идеологии, сами разуверились в жёваных и пережёванных когда-то светлых идеях, наверное…

После того как Лара перепечатала его заповедный доклад на семинаре дипломников, Александр решил потрясти и своим подарком, рукописями Лопатина, из прадедовского сундучка, с буквами «Шин» по тексту, остриями вверх и вниз, и даже двух комплементарных «Шин» на одной странице текста, писанного рукой метафизика-спиритуалиста. Он видел, как загорелись ярким отчаянным светом синие глаза «аспирантки-ведьмы», она, не читая ещё самого текста, от иудейских буковок «Шин» на страницах впала в дикое вожделение: срочно читать и срочно после чтения ночью заниматься любовью…

И он уже не догадывался, что сегодня ночью она будет его по-настоящему, без остатка, потому что она уже умом принадлежала ему за доставленное ментальное наслаждение… А дальше услада души и прекрасного женского тела, которое будет принадлежать плотской любви и ему – без изъянов скромности, без остатков…

Обычно она призывала его к мужским ласкам абсолютно голой, но той ночью она зажгла свечи поодаль от ложа и предстала в роскошной прозрачной синей комбинации, под свет её синих отчаянных глаз, полных любовного вожделения. Он даже догадываться не мог, какое потустороннее влияние на аспирантку-ведьму окажут страницы рукописи спиритуалиста Лопатина, помеченные на полях буквами «Шин». Если раньше при ласках груди, поверхностных верхних ласках петтинга, фрикций на лобке, и даже глубокого фистинга вагины она только едва намокала, то в ту ночь при свечах, после прочтения текстов, исполненных тайн мятежного духа и древнейшей иудейской премудрости, недоступной простым смертным-гоям, она просто жутко-дико возбудилась…

Она невообразимо, немыслимо потекла внизу, что никогда не было с ней раньше от, казалось бы, привычных для неё мужских ласк… А дальше случилось то, что не могло бы случиться раньше никогда, во время их «предварительных ласк», не становящимися основными для любовных игр и схваток между любящими женщиной и мужчиной… Подчиняясь её сильной внутренней воле, причём без произнесения хоть одного слова, хоть дуновения шепотка он для усиления её, да и своего вожделения, стянул с неё прозрачную «сексапильную» комбинацию и натянул её на себя, не зная зачем, словно сходя от помешательства при виде бешено текущей возлюбленной, и победно вошёл в неё, чувствуя бешеный напор своего желания и своих плотских сил, требующих разрядки. И он разрядился, даже не думая о том, что вроде бы в подобных случаях надо прерываться, чтобы предохраняться от случайного зачатия и нежелательной беременности…

Ему стало неловко от своей вожделенности в натянутой синей комбинации на мокрую волосатую грудь двадцатитрёхлетнего молодого мужчины в соку, но у него уже почему-то не было сил, чтобы тут же начать стягивать с себя компрометирующую его, да и её комбинашку на мужском теле. Надо ли говорить, что за первой плотской схваткой последовала и вторая, и третья, только уже абсолютно голых возлюбленных, когда он знал, что больше никогда в жизни не напялит на себя женскую комбинашку для лишнего возбуждения возлюбленной…

Он целовал её горячие губы, которые после нескольких любовных схваток становились всё холодней и холодней. Целовал тёплые пальчики, удивительно красивые – тонкие, музыкальные – ведь она была классной музыкантшей, пианисткой… Об этом напоминал и рояль в углу её комнаты… Иногда она ему играла на нём какие-то заумные для его сознания музыкальные пьесы, но сейчас было не до пьес и зауми… Он чувствовал, что внутреннее тепло уходит из её музыкальных пальчиков, и те постепенно, теряя жар и тепло, становятся холодными… Страсть и похоть с комбинашкой на волосатой груди быстро и безнадёжно уступали место потрясающе тихой и безыскусной нежности…

Она после каждого соития уходила в ванную и приходила оттуда без0 потери сияния синих пронзительных глаз. Придвигала поближе к ложу горящие толстые свечи… Шептала что-то нечленораздельно, чуть не плача, как тихая истеричка…

С этой ночи они стали заниматься любовью «до самого конца» везде и всюду: у неё, у него, в прочих безлюдных и малолюдных присутственных местах.

Она его обнадёживала и просвещала, но как-то странно, двусмысленно и непонятно, вызывая его вопросы и даже возражения. О, её шепоток в ухо:

– Теперь нечего таиться… Ты и так меня изласкал, как измызгал, до последней стадии… Ты меня долго будил и почти разбудил… Только без рукописей из дедовского сундучка ты меня долго бы безуспешно домогался… Но случилось то, что должно было с нами случиться… Хватит… Ничего не бойся сам, что случится со мной, раз даже я, грешная и счастливая баба не боюсь залететь с тобой… Ты ведь ещё должен потрясти меня своими эскападами и вызовами, как потряс тайнами прадедовского сундучка, с рукописями тайными философа Лопатина… Я тогда чуть с ума не сошла от возбуждения ментального, переходящего в плотское вожделение…

– А что ты имеешь в виду под моими вызовами, – спросил он осторожно, понизив голос. – Новые стихи?..

– Не только, – дерзко ответила она, – ты же не хочешь, чтобы я помогла тебе со стихами… Через того же Вознесенского, других влиятельных людей, имеющих доступ к редакторам и членам редколлегий толстых журналов… Ты же не хочешь, слишком щепетилен насчёт форм протекционизма… Понимаю твой тезис, мол, стоит ступить на этот путь, то коготок поэта увязнет и птичке конец, голосить виршами будет грустно и противно…

«Правильно мыслит ведьма-аспирантка, – подумал он с тихой ненавистью прежде всего к себе, не умеющему договариваться и пробивать путь к поэтическому и прочему признанию от сильных мира сего, экзаменующих соискателей на признание и славу» и повторил свой вопрос:

– Что ты имеешь в виду, с моим вызовом?.. В аспирантуру я и так поступлю, только не у нас на кафедре, а в академическом институте, где уже веду с тамошними ребятами, молодыми сотрудниками пока подпольную НИР, но набирающую темпы инициативную тему по машинному моделированию и проектированию приборов и схем…

– Аспирантура аспирантурой… Но изобрети что-то для меня… Сделай научное открытие… Вот какой вызов… Только не говори, что опять сильные мира сего тебе препятствуют в продвижении твоих изобретений, как всегда говорят патентованные неудачники…

«Вот и поговорили с честолюбивой ведьмой-аспиранткой. Только такие разговоры могут нести и смысл, и запал на вызов, и сам вызов. – Подбадривал он себя. – Она ведь в чём-то права, ибо нельзя терять драгоценное время творчества. С возрастом, летами за плечами дар того же поэтического или изобретательского творчества улетучивается… И потери времени и дара сочинять стихи и изобретать ничем невосполнимы… И что – вставать на тропу пробивания изобретений, борьбы с оппонентами, внутренними институтскими и внешними экспертами, патентоведами?.. Мало уверенности, что ты как изобретатель изобрел нечто сверхценное в области тех же дифференциальных усилителей и методов измерения статических и динамических параметров транзисторов… Придётся похлопотать и попотеть, раз возлюбленная ведьма настаивает – ради плотского любовного куража…»

Он уже сделал несколько макетов описания изобретений по формам института патентоведения с теми же патентоспособными дифференциальными усилителями в микрорежиме. Но понял, что надобно пройти научный семинар кафедры, через отзывы и рецензии оппонентов из своей лаборатории Валентина Ивановича и других лабораторий. Идти против мнения шефа, считающего изобретательство пустой тратой времени, мол, «всё за нас изобретут заокеанские изобретатели, а мы их почин подхватим и усовершенствуем на уровне рацпредложений»? Он ведь видел, как на научном семинаре сам заведующий кафедрой ставил барьеры кафедральным изобретателям из-за «сырости и скороспелости решений» и отказывался подписывать положенные в подобных случаях акты экспертизы.

Он решился посоветоваться с одним молодым преподавателем, которому он недавно лично сдавал экзамен по ядерной электронике, надеясь получить отзыв и развёрнутую рецензию на свои изобретения. Тот преподаватель сам был из футболистов, неплохо играл в футбол на позиции защитника, только Александр его на скорости «проходил» запросто на первенстве кафедры и факультета среди сотрудников вкупе с дипломниками. Только тот преподаватель искренне изумился:

– Вы что, Александр, хотите поссорить меня с вашим шефом доцентом Валентином Ивановичем из-за ваших изобретений. Пусть ваш шеф сначала отзыв напишет, а я вторым номером пойду среди ваших рецензентов…

– Валентин Иванович не любит изобретателей…

– А кто их любит, Александр, с ними одни хлопоты, – хохотнул футболист-ассистент, – став вашим рецензентом, я подпишу себе смертный приговор при избрании меня доцентом на учёном совете факультета… Ведь Валентин Иванович один из старейших и уважаемых членов совета… А чего вам не послать свои изобретения без акта экспертизы экспертной комиссии кафедры и факультета?..

– На деревню дедушки… Там подобные заявки практически сразу отправляют в мусорную корзину… Изобретателей, рубящихся за получения пятидесяти рублей в свой карман за положительное решения на заявку изобретения тьмы и тьмы…

– Да, тьмы и тьмы, попробуйте сразиться с ими, – пошутил ассистент-футболист, – лучше помогите нам в своём лихом деле забивного нападающего в нашей футбольной команде сборной кафедры на первенство института…

В указанное ассистентом время очередного матча Александр не пришёл, ибо он уже определился, что после диплома он будет поступать в аспирантуру на стороне, а также изобретать там «со страшной силой» своего пробившегося во время любви к ведьме-аспирантке изобретательского дара… И, вообще, какой там может быть футбол на первенство, если у него давно запланировано в это время сладостное «занятие любовью» до потери пульса…