Я ждал годами, что моя жизнь изменится, но сейчас я понимаю – это она ждала, когда изменюсь я!

Чем откровеннее я пишу, чем больше открываю свои тайны, тем сложнее решаться на это, и не потому что я боюсь, что меня осудят или не так поймут, а потому что книгу прочитает мама. Я затрагиваю темы, которые в нашей семье были под запретом, касаюсь взрослых вопросов. Меня всю скрючивает, потому что мне до сих пор стыдно показывать маме, что я физически выросла. Про эмоциональную часть роста не могу утверждать, но раз уж меня тревожит вопрос с мамой, видимо, я еще не освободилась, не повзрослела. Но я в пути.

Я не только стесняюсь взрослости, но и испытываю чувство вины. Я думала, что старалась быть для мамы той, какой, как мне казалось, она хотела меня видеть. Но пока пишу это, поняла, что все наоборот. С полутора лет она видела меня очень взрослой. А я до сих пор пытаюсь доказать ей, что я еще та маленькая девочка. Забеременев уже вторым ребенком, жутко боялась признаться ей в своей зрелости, в своей фертильности. Когда мы с мужем поехали на УЗИ, я попросила маму посидеть с сыном, сказав, что мы едем к стоматологу.

– Как все прошло? Что сказал стоматолог? – встретила она нас несколькими часами позже.

Я долго ежилась и не могла подобрать слов, потом, как нашкодивший подросток, выпалила:

– Стоматолог все проверил и сказал, что я беременна.

Звучит смешно. Но мне в самом деле было непросто. Мама, конечно, обрадовалась и стала планировать обустройство детской комнаты. А я выдыхала от перенесенного стресса. Бабушка Келя, забеременев моей мамой в 35 лет, скрывала этот факт от своего отца до последнего, а родив, принесла ее не домой, а к соседям, испытывая стыд и страх перед ним.

На многое из написанного здесь я решалась с неимоверным усилием. Но если не сейчас, то когда? Пусть эти откровения станут моим завершающим этапом в трансформации и моем взрослении. Я чувствую, как мне становится сложно говорить с дочкой на взрослые темы. Стараюсь не повторять маминой модели и обсуждаю с ней абсолютно все. Соня практически не чувствует стеснения и стыда. Но знала бы она, какой огромный барьер я преодолеваю в себе, чтобы говорить с ней обо всяком женском, да еще легко и непринужденно! Меня парализует, выступает холодный пот, но я ныряю в это. И знаю, что чем чаще и решительнее идти в страх, тем слабее он становится. Я разрушаю все преграды, выстроенные между нами задолго до ее рождения, задолго до моего рождения.

С сыном мне легче общаться на личные темы, чем с дочкой. Пока мне удается сохранить в ней желание делиться самым сокровенным со мной и нормально воспринимать свое взросление. Делаю все возможное, чтобы дети и дальше продолжали советоваться и делиться. Меня в семье мало поддерживали, часто осуждали или высмеивали. Даже сейчас, когда тысячи людей прислушиваются к моему мнению, восхищаются моими достижениями, обращаются за советом, в собственной семье я не слышу слов типа: «Ты такая молодец, мы так тобой гордимся!» Либо это воспринимается как само собой разумеющееся, либо я слышу, какая я авантюристка, неразумная, непутевая, как глупо поступаю, какая я безалаберная мать. Любимая семейная традиция, когда мы собираемся вместе, – сидеть за столом и публично перемывать мне косточки. Невестка даже сказала как-то раз:

– Женя, как ты это выдерживаешь?! Я бы уже давно всех нас послала подальше, а ты молча сидишь и слушаешь.

Я всегда теряюсь, когда надо что-то ответить или защитить себя. Все нужные слова приходят ко мне после, когда это уже неактуально. Поэтому к важным разговорам я готовлюсь заранее, письменно, чтобы не растеряться. Чтобы не крутить потом в голове: «Это не сказала, то не сказала, а надо было так ответить или вот так».

Мне было очень сложно сообщить о разводе своей семье, сообщить о своем «провале» с их точки зрения. Но я чувствовала сильное облегчение после того, как приняла это решение. Максим, вероятно, не сразу осознал, что это действительно конец. Но при этом ничего и не предпринял, чтобы меня вернуть. Вообще, все мужчины, от которых я уходила, слали мне лишь страдающие сообщения о том, как им плохо. Никаких поступков – только эмоции. А потом – тихая месть, возможно, даже неосознанная. Но ведь, если быть честной, я и выбирала их, основываясь на словах, а не на поступках. Так что все закономерно.

Какое-то время Максим еще оставался в Москве. Я видела, что он ездит на свидания, расплачиваясь моей карточкой. Закрывала глаза. Испытывала жгучее чувство вины. Это ведь я не смогла, не выдержала, вновь не сохранила семью. Максим переехал в квартиру к моим друзьям – это были муж и жена в процессе развода, но еще обитающие под одной крышей. Подруга была довольно обеспеченной, у нее был большой дом за городом, поэтому они легко приняли его у себя. Через неделю Максим начал писать мне длинные сообщения о том, как ему тоскливо, что он чувствует себя пустым местом. Жаловался, что ему уже за сорок, а он так ничего и не достиг. Я отвечала. Успокаивала его и пыталась вселять веру. Говорила, что со мной у него не получится вырасти, – слишком тепличные условия я создаю для мужчин. Предлагала продолжить развивать мои проекты, а если он хочет заработать иначе, то разрешила пользоваться моей машиной. Макбук, который к тому моменту как раз наконец-то прибыл в магазин, тоже пусть остается у него, ведь надо же освоить этот моушен-дизайн, ради которого мы покупали дорогущий компьютер. Максим благодарил и обещал, что будет за него выплачивать ежемесячно.

С моей подругой Никой Максим всегда был в хороших взаимоотношениях, у них похожее воспитание и ценности. Я была рада, что он там, казалось, так ему будет проще прожить этот сложный период. В одной из переписок Максим сообщил, что Ника стала себя странно вести, что, видимо, он уже там надоел и пора отчаливать. Я снова успокаивала, говорила, что он себя накручивает, что она очень хорошо к нему относится. Утешала, что, возможно, возникло какое-то недопонимание. Предлагала сесть и поговорить с ней начистоту. Но если совсем невмоготу, то он может приехать ко мне и побыть до отлета. Деньги на обратный билет в Израиль Максим у меня уже не просил и искал варианты приобрести его самостоятельно. Я радовалась такому прогрессу.

Максим приехал ко мне перед отлетом в Израиль забрать чемодан. Разговор снова зашел о Нике, и я, никогда не будучи собственницей, полушутя сказала:

– Знаешь, мне кажется, у вас с Никой могла бы получиться прекрасная семья. Ты всегда был с ней солидарен во всем. Я правда была бы рада, если это принесет вам обоим радость.

– Что за ерунду ты говоришь? Я просто всегда был вежлив и помогал ей, потому что она твоя подруга. Я к ней очень тепло отношусь и не более того, – пожал плечами Максим.

Через неделю после отлета Максима Ника написала, что хочет встретиться и поговорить о моем уже почти бывшем муже. Я ответила, что это отличная идея и обсудить действительно есть что, тем более если у них возникло какое-то недопонимание. Увидеться мы смогли только через три недели. За чашкой чая я рассказывала, как переживаю за Максима и как сильно чувствую себя виноватой. Ника внимательно слушала, а потом произнесла фразу, которую я не сразу поняла:

– Не стоит за него переживать. Он не пропадет.

– Не понимаю, о чем ты. Вижу, ты что-то недоговариваешь.

– Не хотела тебе говорить, но вижу твои терзания, поэтому молчать не буду. Когда Максим жил у нас, он начал за мной ухаживать. Дарил цветы, покупал по утрам кофе. Признался, что уже очень давно влюблен в меня.

Земля начала уходить у меня из-под ног, а Ника продолжала:

– Он рассказал, как ему было тяжело в отношениях с тобой, сказал, что не понимает, как ты вообще затащила его в ЗАГС.

Меня чуть не стошнило в этот момент. Получается, Максим хотел детей, уже будучи влюбленным в Нику? Получается, все эти годы были враньем и притворством?

– Для меня табу встречаться с кем-либо из окружения моих близких людей, и я его отшила, – закончила свой рассказ Ника.

Пазл собрался. Значит, когда он писал мне среди ночи, как ему плохо, это было не из-за расставания со мной, а из-за того, что ему отказала Ника. Я допускаю, что человек может влюбиться в другого, а потом страдать или радоваться. Всякое может быть. Но меня раздавило то, что Максим, видя, какое сильное я испытываю чувство вины, продолжал навешивать дальше. Он не сказал: «Женя, мое состояние не из-за тебя». Он продолжал меня добивать.

Три дня я провела в постели, не в силах справиться с открывшейся правдой. Не могла ни спать, ни есть. В моей картине мира такая подлость невозможна. Я не могла понять, как так вышло, что рядом со мной был человек с другим внутренним миром и намерениями. Эта ситуация заставила меня еще глубже задуматься о том, почему я так долго игнорировала сигналы и свои собственные потребности. Я не верю, что можно было притворяться так долго. На самом деле я до сих пор в это не верю и предполагаю, что все, что между нами было, было по-настоящему. Думаю, Максим просто запутался. Убеждена, что он это делал не из-за подлости, а просто шел по своему привычному сценарию. Одно хорошо: благодаря этой информации чувство вины улетучилось, освободив мой разум.

С Максимом я начала общаться холодно и отстраненно. Он это заметил и спросил, почему я так резко изменилась. Долгое время я не рассказывала ему о том, что знаю. Очень боялась, что он начнет меня переубеждать, – а это он умел делать мастерски, – и я снова обрету то разрушающее чувство вины. Хотя холод холодом, а деньги на аренду отдельного жилья я ему все же одолжила. Он убедил меня, что в противном случае ему придется спать на лавочке. Обещал вернуть через месяц.

Месяц пролетел быстро – и я вернулась с детьми в Израиль. Обнаружила, что моя карта, которой пользовался Максим, в полном минусе. Он потратил все, разъезжая на моей машине на свидания, говоря, что ездил на собеседования. Плюс я видела заходы на сайт знакомств – он был залогинен в моем гугл-профиле. Я была в шоке. Написала Максиму. Он покаялся и обещал все долги возвращать ежемесячно. В ходе разговора я не выдержала и рассказала обо всем, что знаю про него, Нику и его, как выяснилось, тяжелую жизнь со мной. Как и ожидалось, получила оправдательное письмо, что он был в депрессии и не ведал, что творит. Что чувства к Нике – это психологическое замещение. Он просто не знал, что я знаю о том, что его чувства возникли не только что. Тогда я точно поняла, что это снова вранье.

Странно, но с момента расставания у меня ни разу не возникло ностальгии по нашим отношениям. Но долги никто не отменял. Мне приходилось долбить его сообщениями с вопросом, ждать или не ждать денег. Максим будто упивался этим. Неделями не отвечал. А потом появлялся в сети и говорил, что сейчас денег нет. За два года он так ничего и не вернул.

Зато через три месяца после нашего расставания начал встречаться с одной из тех дам, с которыми трепался несколько лет назад, с той самой, которая меня заблокировала. Я смеялась от души, когда узнала.

На удивление, дети довольно тяжело восприняли наше расставание. Илья всегда так возмущался строгостью Максима, но, узнав о разводе, попросил помощи психолога. И София плакала. Они не знали всей истории и считали меня виноватой, что меня опять, как и с папой, что-то не устраивает, что мне не угодишь. Им потребовалось время, чтобы перестроиться. Сейчас уже все хорошо.

Когда-то факт, что Максим не был евреем по маме, помешал нам заключить брак в Израиле. Теперь, при разводе, это обстоятельство оказалось нам на руку. Не будь его, бракоразводный процесс значительно бы осложнился, и его пришлось бы осуществлять через рабанут[3]. Не имея общих детей, не деля имущество (кредиты, которые брали на мебель, на часть его долгов и на макбук я, как и при первом разводе, оставила себе), мы все же целый год были заняты разводом.

Часто слышу от знакомых мужчин, что они, когда разводились, оставили многое или почти все своим бывшим женам. Или даже содержат их годами после расторжения брака. Иногда меня постигает безумное чувство отчаяния: почему я так не умею? Почему я забираю себе лишь долги? Как мне обрести чувство самоценности? А может быть, я просто неспособна быть рядом с целеустремленным, целостным, взрослым мужчиной? Но я не из тех, кто надолго уходит в рефлексию. Пострадала, пожалела себя, встала, отряхнулась и пошла действовать: убирать крючки, на которые цепляются те, от кого я потом бегу с дырявыми карманами и сердцем. Тот, о ком я мечтаю, не рыба, пойманная на крючок с наживкой. Он сам рыбак, ему не нужно ни за что цепляться.

«Евгения, здравствуйте.

Я недавно подписана на Вас. И у меня вопрос: я вижу, что Вы ездите по местам очень разных вероисповеданий. Так можно? Какой религии придерживаетесь вы? Простите за такой личный вопрос.

Юлия К.»

С уважением отношусь к каждой религии и считаю, что каждый выбирает свое. Для меня ближе всего моя внутренняя вера и свод правил, написаный моей совестью и мудростью моей души. Мама у меня еврейка, но не религиозная, папа – белорус. В детстве я очень стыдилась своего еврейского происхождения.

– Евреечка ты наша! – любя дразнил меня дед Леша, папин отец. А я плакала, топала ножкой и вопила:

– Не евлейка я, белолуска, белолуска я!

Когда к нам в гости приходили друзья, я прятала всю возможную еврейскую атрибутику. Ее и было-то немного, но все же. Папу маленьким крестили в православной церкви. Никогда не видела, как он молится, причащается, видела лишь, как крестится на храм, проезжая мимо. Лет с восьми меня тянуло в церковь. Я частенько тайком бегала туда одна. Ничего не понимала в иконах, богослужении – мне просто очень нравилась энергетика этого места. Я слушала песнопения, и мне казалось, будто мои руки поднимаются вверх, а вслед за ними и ноги отрываются от земли. Я парила. Такое случалось не в каждом месте. И уже тогда у меня появились любимые места силы.

Первые впечатления от синагоги были пугающими. В памяти остался бородатый Карабас-Барабас (раввин), которого я очень испугалась и сильно плакала. Да и рядом синагог не было, чтобы я могла прочувствовать энергетику. Я мечтала покреститься. Но всегда почему-то не складывалось. Когда подросла, то полюбила бывать и в мечети, и в католических церквях, и в пугающей прежде синагоге. Поняла, что энергетика места не зависит от религии. Вопрос с крещением на время отпал: я не захотела принадлежать какой-то одной вере. Однако мой первый муж Леша – православный христианин. В нашей с ним семье была традиция по воскресеньям ходить в храм. Это была очень светлая традиция, которая нас сближала. Вот тогда я выбрала креститься, чтобы связать наши с мужем души еще крепче. Крестилась в один день со своим сыночком, будучи уже беременной Софией. Любое намоленное место, вне зависимости от религии, для меня дом Божий. А Бог для меня – это энергия, пронизывающая все вокруг. Каждая молекула нашего мира – частица Бога. Таким образом, в моем мироощущении Бог – это каждый из нас, и все есть Бог. А называть это можно по-разному: Вселенная, Высший разум, Высшее Я, Высшие силы, Творец, Господь, Любовь. Ведь важно не то, как мы это называем, а то, что мы ощущаем и живем ли в согласии с миром. В какой бы храм я ни пришла, мое сердце открыто и полно любви. Да будет так.

В первый наш вечер, когда мы вернулись в Израиль после смерти папы и после расставания с Максимом, я решила устроить праздничный ужин. Отпраздновать начало новой жизни втроем. Накупила вкусностей детям, а себе взяла бутылку вина. Поскольку я пью крайне редко, у меня не оказалось штопора, и я битый час провозилась с этой бутылкой. Из-за жары и тщетных попыток я вся взмокла. Сын вызвался помочь. Безрезультатно. Соня, сидя за столом и улыбаясь, проговорила:

– Вот если бы был Максим, он бы открыл.

– Доченька, пусть это будет самая большая проблема, которую мы не можем решить без него.

На самом деле так и оказалось. Жить стало намного легче и дешевле. Мое тело стало стремительно стройнеть, освобождаясь от внешней защиты. С проектом я отлично справлялась и без Максима. Самостоятельно перетянула москитные сетки на всех окнах, до чего у Максима руки так и не дошли. Поменяла сифон, установила посудомоечную машину, о которой давно мечтала. Починила все, что давно требовало ремонта. Делала все по наитию – например, сломалась кнопка, открывающая дверцу микроволновки, и я придумала рычаг из двух ручек и карандаша. Система заработала. Это было, конечно, временное решение, нужно было покупать новую печку. За ней я и поехала после посещения салона, где проходила процедуру мезотерапии – это был один из подарков себе, который я наконец смогла позволить. За микроволновкой я отправилась почти в пижаме, чтобы не запачкать приличную одежду специальным маслом для ухода за волосами, и с сальными прядями, стянутыми в пучок. По пути в магазин бытовой техники увидела автосалон. И что-то меня дернуло туда завернуть. Я много лет хотела купить новую машину, но мне не одобряли кредит: сначала потому, что не было кредитной истории, потом зарплата не подходила, потом, вероятно, потому, что у Максима была испорчена история, и я решила попытаться еще раз. В автосалоне продавали электрокары – то, что мне надо, чтобы экономно ездить в Тель-Авив, куда я моталась по делам практически каждый день. Я подала заявку, и через пять минут мне одобрили кредит. Позвонила детям, чтобы поделиться радостью и посоветоваться, какой цвет и салон мы хотим. Сумма платежа была даже ниже, чем я тратила в месяц на бензин. Идеально. На этой машине мы и отправились с детьми в Эйлат – в наше первое за последние десять лет путешествие на отдых с отелем.

А через несколько месяцев я подарила Соне на бат-мицву (12-летие у девочек в Израиле) поездку в парижский Диснейленд, о которой она мечтала с двух лет. Это была потрясающая поездка. Мы жили два дня в самом Диснейленде, потом отправились в Париж. Там я наконец осуществила свою мечту. Когда я в детстве была в Париже с мамой, мне очень хотелось сходить в ресторан на Эйфелевой башне. Туда пошла вся туристическая группа, но нам с мамой такой ужин оказался не по карману. И вот я со своими детьми сижу в ресторане с видом на Париж, в самом сердце Эйфелевой башни. Моя детская, но такая большая и важная мечта исполнилась.

Заряженные и счастливые, мы вернулись в Израиль. Я перестала жить отложенной жизнью и приняла, что на какое-то время мой дом здесь. А дальше время покажет. Купила сушильную машину. Столько лет отказывала себе в этом, думая, что зачем что-то покупать, если мы тут ненадолго, фактически проездом. Установила возле дома персональную электрическую зарядку для машины, чтобы не искать, где подкормить аккумулятор в ночи на разных парковках. Перестала спасать мужчин и начала заниматься собой и детьми.

Именно тогда, когда в Израиль приехало очень много деятелей искусства, началась моя активная творческая жизнь. Моя подруга Полина Пахомова, бывшая актриса театра «Современник», предложила мне попробоваться на роль Айседоры Дункан. Предлагали ей, но она только начала свою жизнь в Израиле и не могла столько времени уделять репетициям, а проект был глобальный. Полина порекомендовала режиссеру меня. На прослушивание я приехала ни жива ни мертва от волнения.

– Где вы учились? – спросил режиссер.

– В Москве, на актерском, у Долгачева, – ответила я, не уточнив, что не окончила даже первый курс.

– Прочтите что-нибудь.

После чтения стихотворения и монолога я стояла с трясущимися руками в ожидании приговора. Казалось, молчание длится вечность.

Оказалось, что режиссер был в восторге.

С тех пор я практически каждый день ездила на репетиции в Тель-Авив. Дорога в одну сторону составляла 115 км. Итого 230 км ежедневно. Иногда приходилось ездить даже по два раза, – если нужно было отвезти детей к врачу, попасть на родительское собрание, успеть на курсы дикции для актеров или посетить интересное мероприятие, – а потом возвращалась на вечернюю репетицию в Тель-Авив. Если бы не электрокар, я бы разорилась.

Сам спектакль был на русском языке. Айседора Дункан – потрясающая личность, в которой я во многом вижу себя. В ней сочетаются, казалось бы, несочетаемые качества. Доброта, нежность, искренность, наивность и в то же время сила, страсть, резкость, темперамент. Сюжет пьесы в том, что в Айседоре борются две личности. Одна мечтает через танцы спасти человечество, другая жаждет стать счастливой женой и матерью. Судьба распорядилась иначе. Дети Айседоры умирали: двое в автокатастрофе, третий сразу после родов. Дункан усыновила сорок детей. Все доходы от концертов шли в школу танцев и на содержание этих ребят. К 50 годам вдохновленная, полная надежд девушка превратилась в спящую со всеми подряд распущенную женщину, но все еще идущую к внутренней свободе. Финал известен: Айседора погибает, удавившись собственным шарфом, зацепившимся за колесо автомобиля.

Я делаю все возможное, чтобы мой путь вел все-таки в развитие и созидание. Надеюсь, у меня получится. Пусть моя судьба будет намного счастливее. Но это чудо, что я удостоилась чести сыграть в этой пьесе.

После премьеры режиссер очень меня хвалил. Он, кстати, до сих пор не знает, что я не профессиональная актриса, если только в настоящий момент не читает эту книгу. А один довольно известный кинопродюсер сказал, что внимательно смотрел спектакль, но на сцене видел не меня, знакомую ему Женю, а совершенно другого человека, и это для него показатель профессионализма. Для меня это наивысшая похвала. Наш спектакль очень понравился лондонским продюсерам, и нас пригласили на гастроли в Лондон. Но режиссер был против. Он хотел усовершенствовать спектакль, прибавив к нему еще один час действия. Мне и моей партнерше это казалось совершенно лишним, мы никак не успели бы переделать пьесу к началу гастролей, кроме того, за репетиции нам никто не платил.

Один мой хороший друг вступил в переговоры, которые длились месяц. И ему удалось убедить режиссера. Я тогда впервые в жизни почувствовала, что за меня заступились. Помню, как сидела на лавочке и плакала от избытка чувств. Такое незнакомое, но невероятно приятное чувство, когда твои проблемы решает мужчина. Замечательное было время!

Ко мне в очередной раз прилетела падчерица с «внуком» – погостить и заодно отметить день рождения Ильи, которое было 22 октября. На радостях я поехала покупать гриль, о котором тоже давно мечтала, но наступил шаббат, и магазины закрылись. Это было 6 октября 2023 года. Той же ночью наша жизнь страшно изменилась.

Утром 7 октября произошел массовый ракетный обстрел Израиля. Сотни боевиков ХАМАС проникли в страну. Всю жизнь я спасала и защищала своих мужчин. И вот я лежу ночью, с ножом под подушкой, над моим домом летают вертолеты и военные самолеты, издавая пугающие звуки. Началась гроза, и я не понимаю, где взрыв, а где гром. Полина, падчерица, вскочила, освещаемая светом вспышки молнии, и испуганно закричала: «Женя, что делать?» Смотрю на нее и понимаю, что я совершенно одна в доме с четырьмя детьми. Чувствую себя беспомощной и беззащитной. Мне стало очень одиноко. В этот момент я вдруг ясно поняла, что никогда в жизни никто меня не защищал. Кроме того случая со спектаклем.

Непрекращающиеся обстрелы привели к тому, что я, бросив всю свою налаженную жизнь, оказалась с детьми и чемоданами у трапа корабля. Падчерица с сыном улетели в Россию самолетом.

Мы прожили почти два месяца на Кипре, у жены брата и племянников. Мы приходили в себя. София вздрагивала по ночам. Я водила ее к психологу. Да мне и самой нужно было восстановиться. Звук проезжающего мотоцикла вызывал у нас страх, так как напоминал звук сирены. В Израиле мы жили в относительно тихом районе, у нас было несколько тревожных сирен, но детям этого было достаточно. А меня они заставали и в Тель-Авиве. Для меня это большой стресс. Но больше всего пугало, что кто-то ворвется в дом. У нас даже окна не закрывались.

Дети начали учиться в русской онлайн-школе, чтобы не отстать по программе. В Израиле таких платформ нет. Когда позже меня спрашивали, каково им было учиться на русском языке (до этого обучение шло на иврите) и справляются ли, я рассказывала потрясающую историю.

Первый учебный день. У Ильи урок физики, у Софии – литературы. Илья сидит уже уставший, силясь хоть что-то понять в этих новых незнакомых терминах. И вдруг говорит:

– Мам, что такое? Почему в чате выходит сообщение «Я ничего не понимаю» от моего имени? Я этого не писал. Глюк какой-то.

Тут выходит София из комнаты, швыряет ноутбук на стол и в сердцах говорит:

– Какая ужасно скучная и неинтересная эта литература! Я вообще ничего не поняла.

Я посмотрела, что они там проходили, и выяснилось, что София случайно зашла в личный кабинет Ильи и внимала реалиям физики, думая, что это и есть урок с незнакомым названием «литература».

Когда дети пошли в школу уже в Москве, им было сложно перестроиться. В Израиле они писали карандашом и всегда могли исправить ошибку. Оценки не ставили до 6 класса, и красной ручкой учитель ничего не вымарывал. Но в целом им все нравится, и я активно им помогаю, а на оценки не обращаю внимания. Мне очень нравится снова учиться в школе. Все намного лучше усваивается со второго раза.

Финансово я не была готова к таким резким переменам. Жить на Кипре недешево. Обстановка в Израиле оставалась напряженной, поэтому мы приняли решение лететь в Москву, да и дети хотели встретить Новый год с папой. Дом в Израиле я временно пересдала людям, эвакуировавшимся из кибуца рядом с Сектором Газа. Оплачивала только интернет и еду для кошек, которые там остались.

Мечтальонской деятельностью я занимаюсь везде, где бы ни находилась. Будучи в Москве, продолжала отвозить послания.

«Творец! Я молю тебя, помоги мне встретить достойного мужчину. Я так устала от того, что в моей жизни одни козлы. Я хочу достойного мужчину. Пошли мне, пожалуйста, мою половинку».

Эти слова я зачитывала 8 марта, когда отвозила послания в храм к Матронушке в Москве. Но вдруг меня будто озарило. Я почувствовала, как внутри все перевернулось, а привычное ощущение наполненности сменилось страхом и разочарованием. Эти строки, как яркий луч, осветили мой внутренний мир, заставив взглянуть правде в глаза: я получила множество поздравлений и букетов в виде эмодзи, но никто, даже те, кто утверждали, что хотят быть ближе, не удосужились сделать что-то большее – подарить что-то не виртуальное или хотя бы позвонить. Моей первой реакцией было привычное оправдание: «Они заняты», «Им неловко», «Поздравят позже». Но потом пришла злость на саму себя. Сколько можно оправдывать? Не сделали – значит, не посчитали нужным. Это их выбор.

Достойные мужчины. Под понятием «достойный» мы часто представляем кого-то надежного и хорошего. Но достойный – это не всегда тот, кто нужен мне в перспективе, не тот, кто олицетворяет мои мечты. Это отражение моего текущего состояния, и если моя психика все еще незрелая или травмированная, он не будет «тем самым». Я подсознательно притягиваю «достойного» мужчину, который соответствует моим текущим страхам, неосознанным шаблонам, который подсвечивает мои травмы, с которым я оказываюсь в своей ловушке. В моем случае это спасательство, а точнее, треугольник Карпмана. Этот сценарий начался еще в детстве. Я пыталась спасти папу – от его боли, ошибок, от того, что разрушало его жизнь и нас вместе с ним. Но в глубине души я все время ждала, что кто-то спасет и меня. Человек, который поймет, услышит, заполнит пустоту внутри. Все мои попытки спасать других были отчаянным стремлением спасти себя. И теперь я не только поняла, но и приняла: никто не придет. Я сама должна стать своим спасителем. Только тогда я буду готова к отношениям, где есть поддержка и равенство, а не бесконечное вытаскивание партнера из его проблем. Я сама себе создавала иллюзорный мир в надежде, что если я очень постараюсь, тогда все изменится, тогда этот мир станет реальностью. Я постоянно слышала от папы, что когда будут деньги, время и т. д., то он сделает ту или иную вещь. Но это «когда-нибудь» так и не наступило. И я вновь и вновь притягиваю именно тех, кто неспособен ни на какое загаданное мною «большее». С упорством осла, прощая все, веря и надеясь, продолжаю совершать попытки изменить что-то. Не принимаю их такими, какие есть, а пытаюсь переделать. Максимально глупое занятие. Пока они сами этого не захотят, по-настоящему, а не на словах, ничего не получится. А я, пока внутренне не повзрослею, так и буду влюбляться в инфантильных юношей, которым я сама по себе не очень нужна и которые хотят, чтобы их спасали.

В этот момент я задала себе важные вопросы:

– Почему и для чего я выбираю мужчин, которые не видят во мне ценности?

– Чего я избегаю, бросаясь спасать других?

– Как бы изменилась моя жизнь, если бы я оставила их с их выбором?

Я поняла: если мне что-то не нравится, я должна расставить границы. Если человек не стремится к общению со мной, значит, он не мой человек. Хватит делать каждого своим. Тогда я не написала Игорю, хотя хотелось внимания. Вместо этого я поехала к брату. У него недавно родилась вторая дочка, и они никак не могли придумать ей имя. За общим столом мне пришло в голову удивительное имя, которое сразу всем понравилось. До сих пор мурашки от того, что через меня пришло это имя – оно так ей идет. Этот вечер был бесконечно ценнее, чем короткое удовлетворение от общения с тем, кто не готов. Это был важный шаг к изменению моей модели поведения.

Позже Игорь объявился, говорил, что был болен, и мы даже встретились. Я понимала, что играю с огнем, очень боялась влюбиться в него вновь. Переживала, что чувства вспыхнут с новой силой, и я опять окажусь в старой истории. И предложила завершить встречи. На удивление, лицо его стало пунцовым. Оказалось, он размышлял о серьезных отношениях со мной, даже обсуждал это с психологом. Его одновременно тянуло ко мне и было очень страшно идти во взрослые отношения. Признаюсь, на миг я хотела кинуться в спасательство, помочь ему преодолеть этот страх, дать время, подождать. Но, ура, я не сделала этого. Перестала спасать.

– Что ж, если твой страх сильнее ценности моего присутствия, если ты не просишь меня пройти его вместе и сам не предпринимаешь шагов, то я это принимаю. Это твой выбор. Я теперь точно знаю, чего лишаешься ты, а мне и с собой очень хорошо. Если человек не готов ко мне, это его ответственность. Я больше не выбираю быть удобной и заслуживать, я выбираю себя. Эти отношения научили меня важному: любовь – это действия, а не слова.

Всего этого я Игорю не сказала. Это были мысли в моей голове, когда мы попрощались и крепко обнялись – возможно, в последний раз.