Город, смешанный с рынком,
Сложная сеть эстакад прячет младенцев,
Копится мусор, даже дочь солнца исчезает в траншее.
Биджоя рассказывает о Фатиме и своей работе
Был сезон праздников. Вся страна тронулась в путь: сикхи с их строгими жёнами, студенты, ортодоксы и бесплодные в поисках благословения богов. В затхлых поездах мы ехали вместе с паломниками в чёрных одеждах, из тех, что не говорят с женщинами и не стригутся до возвращения домой. Лица их заросли, а от тел исходил запах гнили. Моя кожа тоже прогоркла, рыжая пыль набилась в поры. Я выходила на платформу, искала уборную и мылась над раковиной. Мой муж держался в стороне, за всю дорогу мы не обменялись и тремя словами.
Год назад он лишился пальцев левой руки, когда работал на фабрике упаковок – резал картон на сломанном станке. Я устроила его в нашу клинику, попросила хозяина. Работа много легче, чем на фабрике. Но он опять недоволен. Его унижает, что он ходит со мной, как помощник. Я говорю: «Дорогой, без тебя мы не сладили бы ни одного дела». Хотя, конечно, это неправда, я и без него справлялась.
Мы ехали всё дальше и дальше. В такие дебри я никогда не забиралась. Но я не находила того, за чем меня послал хозяин. Я стояла у больниц в маленьких городках, бродила по трущобам, рассматривая женские фигуры. Подбиралась к чуть округлившимся девушкам, говорила, как всегда:
– Сестрёнка, дорогая, послушай-ка, что я тебе скажу.
Но когда они узнавали, что мне нужно, то в ужасе отмахивались, спешили уйти. Я ехала в новый городок и порядком нервничала. Муж плёлся следом, терпеливый и почти немой.
Чем ближе я придвигалась к краю страны, тем чище становилось вокруг, воздух свежел, мелькали яркие домишки. Но тревога скручивала сердце: я уже почти достигла Каньякумари[41], а дело не сдвинулось с мёртвой точки. Я боялась, что мы оба потеряем работу.
Вы скажете, что случилось, Биджоя, почему ты ввязалась в это? Послушайте, я бы окончила колледж, стала бы гинекологом, но семейный бизнес разорился. Отец пристрастился к азартным играм, и дела сложились так, что мне пришлось оставить учёбу и поскорей выйти за простого рабочего, лишь бы обойтись без расходов. Он нашей касты, но беден, а других вариантов для меня не нашлось.
Я стала санитаркой, помогала на операциях, ставила клизмы, брила лобки, успокаивала. Я ладила с девочками, поддерживала ласковым словом. Что и говорить, без добрых слов не каждая у нас выдержит. Благодаря мне девочки часто возвращались к хозяину. Да, им нужны были деньги, но я делала их жизнь лучше.
Однажды хозяин сказал: «Биджоя, дорогая, ты не должна заниматься всей этой грязной работой, трогать кровь и тому подобное. Ты будешь агентом, как тебе такое?» Конечно, я согласилась. А кто бы отказался от денег? Даже люди с образованием не получают столько.
Я стала агентом, и вот хозяин дал мне это задание. Вы спросите, почему я не пошла в бедные районы Дели, где ютятся мигранты из Бихара, Ориссы и Ассама? Я скажу – потому что хозяину нужна была идеальная девочка, красивая, умная, а не абы что. Разве не знаете, как растёт цена благодаря религии и светлой коже? Неужели не слышали, что полнота девушки добавляет по крайней мере еще один лакх[42] в прайс? Никто не хочет тощих и полуголодных, чьи ножки-веточки гнутся под тяжестью живота. Всем нужны здоровые женщины с широкими бёдрами и вдумчивым взглядом.
Люди с запада предпочитают христианок, а богатые мусульмане – индийцы и арабы – просят девочек из Кералы. Они любят их аккуратные носы с горбинкой, кровь, смешанную много веков назад с кровью первых торговцев Аравийского полуострова, гены собственных предков, отшлифованные Малабаром.
На моей работе мне приходится знать такие вещи. Вы же понимаете, что дом с садом и окнами на восток дороже хибары в переулке? Одни выбирают по фотографиям и анкетам. Другие просят, чтоб девочки построились в коридоре, ходят и смотрят, задают разные вопросы. Я знаю, что бедняжкам неприятно. Но и цена слишком высока, никто не хочет ошибиться. А вы бы хотели? Хотели бы получить глупую некрасивую женщину?
Хозяин запретил мне шастать по свалкам, как это делают агенты в других местах. Ему нужны были девочки, которые знают, как сказать. Девочки, от которых сладко глазам. Хозяин обращал внимание даже на форму пальцев. Да, он понимал в красоте. Окружал себя ею. Он, знаете, даже с железного подноса не ел, только из фарфора. Служанка всегда подавала чай в чашечках с тонкими цветами. Фарфор был желтоват, и как-то я осмелилась и спросила, не хочет ли он обновить посуду. Так хозяин сказал, что это драгоценные чашки: «Биджоя, им почти сто лет».
У него в кабинете висело много картин, на полках стояли азербайджанские чайники с длинными носами и еврейские меноры, а одну стену полностью покрывал серо-голубой ковёр ручной работы. Такие ковры ткут в Кашмире, хозяин сказал, что туда это искусство пришло из Персии. Стоит такой ковёр, как квартира в небольшом городке. Какой же великолепный ковёр. Каждый раз, приходя в кабинет, я незаметно касалась ладонью ворса.
Вот я и ехала с мужем, молчаливым, как кувшин. Смотрела по сторонам, тряслась за свою работу. Да, в тот раз задание было особенным. Дело в том, что одной богатой паре с самого начала не везло. Первая девочка сбежала, её так и не нашли. Говорили, что тут замешано колдовство, – не могла же она сквозь стены просочиться. Но мы с хозяином догадались, что она ублажила сторожа. После этого побега хозяин стал часто менять охранников – не хотел, чтобы те знакомились с девочками, привыкали к ним, чтоб закручивались шашни.
Первая сбежала, у второй открылось кровотечение, так что вся работа пошла прахом. У третьей оказался дефект плода. Эти богачи уже хотели идти в полицию. Разозлились они не на шутку. Еще бы, такие деньги заплачены, а дело стоит на месте. Мы с хозяином едва их утихомирили. Хозяин всегда звал меня в таких спорных случаях, говорил: «Биджоя, ты как ласковый ветерок на раскалённой кухне». В комнате с голубым ковром мы сами подавали заказчикам чай и разные закуски, уверяли, что всё будет хорошо. Хозяин обещал, что больше сбоев не случится.
Когда заказчики ушли, он подумал немного и сказал: «Биджоя, приведи кого-нибудь, кто уже носит плод и отдаст ребёнка на усыновление. Если эмбрионы снова не приживутся, шум будет такой, что уже не унять».
Чему тут удивляться, вы думаете, это какой-то редкий случай? Некоторые клиники вообще не вживляют зародышей, просто покупают младенцев в бедных семьях. Конечно, все анализы записаны как положено. Если кто-то сомневается, их посылают в больницу, где работают свои люди. Но вы думаете, многие проверяют? Вот вы делали генетический тест своему ребёнку?
Хозяин не хотел, чтоб налаженный бизнес обрушился из-за одной неудачи. Тем более заказчик был среднего ума, пенджабский нувориш. Из тех, кто любит сесть посреди ресторана и раздавать официантам по сто рупий чаевых за то, что те принесут им пан или пачку сигарет. Жёны таких, раз побывав за границей, называют мужей «ди-джи»[43]. В их машинах – телевизор на приборной панели, а на заднем стекле надпись: «Это машина Рошана». Такой человек немного понимает в медицине.
Они выбрали традиционный путь, потому что у заказчицы были большие проблемы с овуляцией. Мы решили сказать этой семье, что суррогат получит клетки отца, всё по протоколу. А потом? Знаете, пока суд да дело, они бы привыкли к ребёночку. Они бы не стали бегать к полицейским и вести борьбу за права.
Поэтому я и моталась по стране, искала беременную на раннем сроке. Думаете, я мало встретила таких? Просто вы работаете на своей работе, а я на своей. У меня глаз намётан. Но те девчонки были совсем нищими, здоровье плохое, двух слов связать не могут. Они никуда не годились, хозяин точно сказал бы: «Биджоя, мы же не требухой на суп торгуем. О чём ты думала?»
И вот я ехала, смотрела по сторонам так, что зрачки болели, пока мы не добрались в тот город на юге. Воздух в нём пах шампунем, будто в душевой, где мои девочки только что помыли волосы. Этот воздух был такой ароматный, что я подумала: «Славно жить в этом месте. Здесь у женщин должно быть хорошее здоровье». Прямо возле станции приткнулся маленький храм с фонтанчиком – чаша на чаше. Храм украшал Ганеша и богини в бело-золотых одеждах. Я сразу почувствовала большое счастье в своём сердце. Пока муж курил в стороне, я помолилась и уже знала, что всё выйдет как нужно.
Побродив по городу, я устроилась в чайной против кабинета гинеколога и стала наблюдать. Кабинет с выцветшей табличкой «Альфия медикалс» ничем не отличался от киоска специй. По всей стране натыкано немало таких табличек, приглашающих на консультацию к подпольному гинекологу. Некоторые виднеются над садовой оградой в тихих кварталах, другие прячутся в офисных зданиях среди контор, за дверью магазина аюрведических лекарств, в жилых многоэтажках.
«Альфия медикалс» примостилась с краю улицы, на которой нищие сортировали мусор и работали приёмные разных политических партий. Отбросы, политика, анализы и таблетки – всё смешалось в кучу. На этой улице, конечно, уже никаким шампунем не пахло. Даже ветер с моря не выдувал зловония.
Это ужасное место совсем не подходило моей девочке. Когда она уселась на ступеньки у «клиники», я увидела её лицо. Её тоскливые глазищи я разглядела с другой стороны дороги. «Вот кто у нас мисс Вселенная», – подумала я.
Она, видно, уже не в первый раз приходила туда за этот день, прижимала к груди книжки. Доктор её не принимал, она села на ступеньку. Рикши проносились мимо, закрывали, а потом вновь открывали взору её отчаянные глаза. Я велела мужу подождать, а сама перешла на ту сторону.
– Он всё равно тебе не нужен, милая. Чем он станет? А так ты поможешь хорошим людям. Ещё и деньги домой привезёшь, большие деньги. Тот парень, что оставил тебя в таком состоянии, ещё пожалеет, какой ты вернёшься королевой, – приговаривала я, пока поила её чаем, угощала банановой халвой.
Она сказала:
– Он меня не бросал.
Я погладила её по руке: ничего-ничего, мол, не обязательно говорить об этом. Сама наглядеться не могла, всё думала: «Какая красавица, почти ребёнок, бог благословил меня ею. Глаза долгие, почти до висков. Чуть раскосые, но в меру, едва заметно, мужчин такие манят. Лицо точно с картин, какие развесил в своём кабинете хозяин».
Знаете, бывает, что кровь кочует по миру вместе со специями и золотом. В неё капнет по чуть-чуть то с одного острова, то с другого. Вот так было с этой девочкой, Фатимой. Я запомнила её имя, хотя обычно не держу имена в памяти. Девочек прибивает к берегу, как сор, и смывает обратно в жизнь. А вот её запомнила – слишком долго искала. Ещё подумала: «Вот хозяин обрадуется, может, даст прибавку».
Что вы спрашиваете? Конечно, я знала, что она совершеннолетняя. Почти ребёнок – эта я так, к слову, имею в виду, что молодая. Конечно, я спросила, сколько ей лет. О чём вы говорите? Я заботилась о ней.
После чайной я купила ей зубную щётку, массажную расчёску для её жёстких волос. Сказала, что её ждёт будущее, полное денег и удачи. Обещала, что она приедет в свой город другим человеком, современной, независимой женщиной. Да и вообще может не возвращаться на этот берег, где делать нечего, разве что пытаться продать туристам тряпки, работать на фабрике или учительницей в школе и смотреть, как ученики один за другим уезжают в Залив. Я говорила, гладила её пальцы, касалась ногтей с облупленным лаком.
Да, конечно, она согласилась. Думаете, я не знаю своей работы? Хозяин не раз говорил, что согласие женщин должно быть только свободным и добровольным. «Мы не занимаемся криминалом, Биджоя, мы не мясники, мы не гангстеры». Я прекрасно знаю, о чём написано в статье 365 Уголовного кодекса – «похищение с целью ограничения свободы». Но мы и близко не делали ничего подобного, мы договаривались, и потом девочки уезжали с хорошими деньгами, которые они никогда бы не заработали у себя в провинции за такой короткий срок. Мой муж просто ходил в другом конце улицы, он никого не заставлял, нет. Он был там на всякий случай. Нехорошо женщинам мотаться одним из города в город, сами понимаете. Фатима даже не знала, что он здесь. Никакого давления не было, спросите у неё сами. Да она рада была, что я избавлю её от проблем.
Ну да, я взяла у неё паспорт, а как бы я купила ей билет? Отдала ли я ей её паспорт? Я на время положила его в сумочку. Дело в том, что бедняжку сильно тошнило, я боялась, что она испортит документ. Слушайте, там столько людей ехало в вагоне, неужели если бы кого-то принуждали, не поднялся бы шум? Всё было по согласию, клянусь моим мужем.
Не стоит думать, что у нас была какая-то тюрьма или что-то незаконное. Девочки сами приезжали и жили в клинике. И потом, как вы себе представляете, если бы они оставались в своём районе беременными? Что сказали бы люди? А так они говорили, что уезжают работать, и возвращались как ни в чём не бывало, никакого осуждения от соседей и родни.
Вечером мы уехали на поезде второго класса. Я опустила для Фатимы полку и, когда она забиралась, ещё раз обратила внимание на круглые бёдра, крепкие, тяжёлые. «Всё хорошо, – сказала я себе, – всё хорошо». Муж лёг в другом отсеке, Фатима, а потом и другие девочки даже не поняли, что он едет с нами.
В поездах второго класса шумно, двери болтаются туда-сюда. Окна распахнуты, из-за этого грохот колёс слышится сильней, чем в поезде с вентиляторами. Я то засыпала, то просыпалась. Я и ночью была на своей работе.
Раз встала посмотреть: вдруг девочка замерзла. По вагону метался свет, проезжали какой-то городок. Полка Фатимы была пустой. Я испугалась не на шутку: «Сбежала, сбежала! Всё теперь надо начинать сначала!» Уже хотела растолкать мужа. Но тут же расслабилась: в грязном свете тамбура увидела Фатиму, стоящую у распахнутой двери. Дупатта дрожала над её головой от ветра. Рука лежала на животе. Я вспомнила, что она уже беременна и потому часто бегает в уборную. Ребёночек хоть и мал, но ничему не оставляет места. Я успокоилась.
У нас были агенты и в других городах, и в Махараштре, на безымянной станции, к нам подсели две девочки. В Аурангабаде мы подобрали ещё одну. Все очень красивые и бедные. Да, жемчужины иногда закатываются в щели ветхих кварталов, алмазы бывают рассыпаны вдоль фабричных станков. Их красота недолговечна – её уничтожает сухая пыль, химические краски. Хозяин даже говорил:
«Красоту нужно поймать, как мотылька, что живёт лишь день».
Агентам, которые привели девочек на станцию, я заплатила процент. А девочкам сказала:
– Милые, вы получите свою сумму, когда заказчики получат детей. Но не надо переживать, вам помогут заработать ваши деньги. Мы все будем заботиться о вас.
Я увидела на их лицах тревогу, только Фатима смотрела в окно и всё гладила свой живот. Так сильно водила по нему ладонью, что я спросила:
– Детонька, у тебя ничего не болит?
Она покачала головой. Чтобы всех успокоить, я купила у торговца бирияни, он высыпал его на газету на столе, девочки стали есть. Бедняжки, когда в последний раз они ели мясо? Только Фатима не прикоснулась к еде. Может, не привыкла есть с газеты в таком нечистом вагоне, может, тошнота подступила.
Пока они жевали рис, я рассказывала, как всегда, про то, что везу в Дели благословение для бездетных пар. Я говорила:
– Милые, то, что вы сделаете, подарит людям такой свет, такое счастье. Я горжусь, что еду с вами в одном поезде. Выносить ребёнка для тех, кто отчаялся, – вот истинное доброе дело. Вы не должны сомневаться. С древних времён избранные женщины делали это. Вспомните, что родителей Кришны, Васудеву и Деваки, злодей Камса заключил в тюрьму. Камса боялся пророчества, ведь ему говорили, что сын Деваки убьёт его, потому уничтожил шесть её младенцев. Тогда седьмого ребёнка перенесли из чрева Деваки в чрево другой жены Васудевы, Рохини. Так сделали, чтоб спасти его. И вот у Рохини родился Баларма – старший брат Кришны. Видите, даже в древние времена благословенные женщины вынашивали для других женщин. А теперь люди приезжают к нам из-за границы, потому что в их странах никто не может им помочь.
Девочки скатывали тонкими пальцами шарики риса, кивали и смотрели на меня, ожидая новую легенду. Я собралась было рассказать о царевне Мадхави, имевшей благословение рожать, сохраняя девственность, которую отдавали в жёны разным царям, но Фатима перебила меня:
– Похоже, рынок суррогатного материнства следует постколониальной модели расового и экономического неравенства. Беднейшие делают это для богатых, люди из развитых стран получают услугу в экономически нестабильных регионах.
Другие девочки даже не поняли, о чём она, я и сама не поняла толком. В Керале любят давать девушкам много образования. Такая молоденькая, а говорит разные слова. Я захотела поскорей добраться до города, пока она не спугнула мне остальных.
Вагон шумел, люди входили и выходили, торговцы сновали с вёдрами закусок. Небо затягивали облака, в окна дуло всё сильней. В ночь перед приездом похолодало. Девочки свернулись на своих полках, как котята. Я достала из сумки все свои платки и накрыла Фатиму. «Эту надо беречь», – подумала я с удовольствием. Я так хотела показать её хозяину.
Наконец мы сошли в Дели. Люди хозяина уже встречали нас на платформе. Пыль, смог, толкотня, крики грузчиков испугали девочек, они сбились в кучу. Все они родились в маленьких городках, беспорядок вокруг был им непривычен, а нам на руку.
Я посадила их в машину, тесно-тесно друг к другу. Мужчины-охранники поехали за нами на втором автомобиле. Мы двинулись через паутину улиц, опутанных проводами, под эстакадами, где мигранты строят себе посёлки из ветоши. Мимо джунглей и окровавленных обезьян, мимо закусочных с хайдерабадским пловом и лавок, украшенных огоньками. Девочки смотрели во все глаза, боялись дышать. Я должна была спрятать их на краю столицы, там, где их никто не найдёт.