Бумага теперь чистая, как бледные щёки
Беременной, умершей от недостатка крови.
Сверните её и посмотрите на звёзды
Или приложите к уху и услышите,
Как роют траншею где-то далеко.
Человек, чьё имя мы скоро забудем, рассказывает о Гаятри и Фатиме
На галерее окружного суда курю уже пятую сигарету. Тут так тихо, что слышно, как дым влетает и вылетает из моих лёгких. Звуки города далеко. На красной земле узоры солнца, исполинские деревья склонились над зданием классической керальской архитектуры. Здание напоминает дома Запретного города в Пекине. Древний Шёлковый путь повсюду разбросал свои споры.
Заседание задерживают, и я хожу туда-сюда по галереям. Я покурил с судьёй и задал пару вопросов насчёт дела, а он ответил простодушно, не скрывая деталей от свободной прессы:
– Дело затягивается, брат, даже если я вынесу решение, потерпевшая обжалует. Ты же знаешь, отец малышки скончался от болезни, тело его сожгли по индуистским обычаям. Мы не можем подтвердить генетическую принадлежность. А в той клинике суррогатов уничтожено всё подчистую. Считай, один пепел остался. То же самое с парнем, кого Фатима называет отцом ребёнка. Он хоть и мусульманин, но за его телом никто не пришёл, так они его кремировали.
Судья втянул дым, а потом выпустил его, распахнув рот. Дым поплыл в кроны деревьев, потерялся в листве.
– Сэр, а кто ещё не давал показания? – уточнил я, выдыхая тонко в сторону от судьи.
– Так уж почитай всех, кто жив, допрашивали. Подружек подсудимой, санитарок, всех, кого нашли, кого успели. Только толку-то от них никакого. Пустая болтовня, ни документов, ни справок.
Я не знал, что ещё спросить, и мы молча докурили, прислушиваясь к треску папиросной бумаги. Потом судья ушёл в зал, а я остался ждать женщин, которые заварили эту кашу.
Моя коммунистическая газета отправила меня сюда написать заметку. А что писать? Дело идёт не первый месяц, и люди потеряли к нему всякий интерес. Только ленивый не привёл сравнения с судом Соломона и старой индуистской легендой, в которой две женщины стирали бельё, а детей положили на берегу. Ребёнок у одной упал в реку и утонул. Тогда она захотела отнять ребёнка соседки. Начался спор, женщины пошли к мудрецу. Тот начертил веткой линию на земле и велел женщинам встать друг против друга, а ребёнка положил на линию, приказал: «Тяните. Ребёнок принадлежит той, кто вырвет его из рук другой». Они потянули, младенец заплакал от боли. Одна из женщин отпустила ножки, другая торжествовала: «Он мой». Тогда мудрец сказал, что только мать имеет нежное сердце к своему ребёнку, и передал младенца первой женщине. Но в этом деле обе женщины, кажется, любят ребёнка.
И про что писать? Может быть, об эксплуатации бедных богатыми классами? Что-то в духе: «Богатым даже лень рожать и вынашивать ребёнка, они используют бедных». Но Фатима не такая уж и бедная, живёт в большом доме, её семья владеет антикварной лавкой, а Гаятри не так и богата, обычная служащая в архитектурной конторе. Кроме того, Гаятри – жертва кровожадных капиталистов, которые в погоне за прибылью своего завода сгубили население целого города. Нет, такая заметка не подойдёт нашей газете.
Может быть, написать, что обе лгут? Так, по крайней мере, люди будут читать статью.
Я думаю, что судья должен отдать ребёнка хоть кому-нибудь. Пока они разбирают это дело, где неизвестно, кто от кого забеременел, а половина участников умерли или исчезли, младенец томится в детском доме. Закуриваю очередную. Какой длинный день, скорей бы домой, жена приготовит вкусный ужин. Наемся, посмотрю телевизор и лягу спать. Папиросы уже не лезут в глотку.
Вот, наконец, едет одна из матерей. Люди приезжают в суд, как на рынок – когда им вздумается. Она выходит из такси вместе с адвокатом. У толстого адвоката в руках кожаная папка, он пыхтит и потеет, как старый бык. Женщина в красивом камизе, синем с золотой вышивкой, у неё сумка из приличного магазина, туфли на каблуках, волосы – в мелировании. Но всё это плохо отвлекает от измождённого жёлтого лица. Чем-то она напоминает человеческий плод, плавающий в формалине. Она заходит в арку, в глазах – тревога. Такая женщина не будет тянуть ребёнка за голову, но будет требовать защиты своих прав.
Я жду, когда приедет вторая. К суду подъезжает полицейский автомобиль. Она выходит, как юная богиня, танцовщица Каджурахо[44]. Полицейские, которые сопровождают её, должно быть, всю дорогу предавались мечтам. Хотя нет, полицейские – тоже женщины, теперь вижу. Конечно, мужчинам ни к чему разъезжать с такой красоткой. На ней чистый светлый камиз, похожий на школьную форму, – такие всем выдают в тюрьме. Вот уж правда, невинность и эротизм у стен окружного суда. Она идёт, и кажется, что на землю льётся сироп. Как же она прекрасна! Разве с ней сравнится та первая дама, которую словно выкопали из могилы, принарядили и отправили в люди?
Достаю ещё одну. Выкурю, пока они начинают, а потом потихонечку зайду в зал. Честно говоря, я бы не отдал ребёнка ни той и ни этой. Что это за матери? Одна того и гляди упадёт в обморок, вторая не замужем, ходит, соблазняет мужчин. В христианском приюте девочке дадут лучшее воспитание.