Грудь – пузыри, поднимающиеся
На влажных болотах.
Суреш рассказывает о Фатиме и младенце
Откуда вывернулась эта глупая баба? Выпрыгнула, как лягушка, что воет ночью под окнами. Ох и разозлился же я. Мы с напарником тянули время, весь день морочили голову бандитам с севера. Кормили их обедом, поили чаем, хотели отвезти к жене напарника на ужин – она лучшая стряпуха из всех полицейских жён. Из ланч-бокса у напарника всегда несёт жирным и пряным, хоть пей оттуда. Ну это так, к слову. Потом мы хотели ехать к мадам в массажный салон, там нас знают. Но эти ребята заводились всё больше, им не нравилась наша программа.
Ну что я мог поделать? Вот скажите, что? Закон-то был на их стороне: они трясли перед носом договором, где были фамилия, имя и адрес нашей девочки. У них были документы от клиники, нотариальная доверенность от родителей младенца. Короче, весь пакет.
Мы с напарником нарочно долго читали этот договор и остальные бумаги. Делали вид, будто разбираемся, что к чему, прикидывались, дескать, плохо понимаем хинди и английский, на которых составлен договор, знаем только малаялам. Мы читали и переговаривались, притворяясь идиотами. Но нам всё было понятно: наша девочка обязалась выносить ребёнка для бездетной пары, отказалась от всех прав. А потом выкрала этого ребёнка.
Но разве такое бывает, чтоб наша керальская мать отреклась от малыша? Даже женщины, что начинают день с пальмового вина, так не поступят. Было ясно, что девчонку обманули, может, заставили силой. Но по закону всё шито-крыто. Тем более ее брат Ферхан ещё в начале года принёс заявление о пропаже девчонки, но мы не знали, где искать. Мы тогда сказали Ферхану, который доставал нас в участке: «Братец, может, у тебя самого не всё гладко в хозяйстве? Почему женщины бегут из твоего дома?» Он перестал ходить к нам.
Ну, оказалось, девочка была где-то в заложниках. Мы решили немножко загладить свою вину перед земляками и отвлечь парней, что приехали за ребёнком. Пока мы говорили с бандитами в участке, напарник шепнул стажёру съездить и узнать, в чём там дело, заодно предупредить беднягу Ферхана.
Стажёр за час смотался на побережье на служебной машине. Узнал, что девочка и Ферхан сами только приехали из Лакхнау. Добирались попутками. По дороге, конечно, их никто не спрашивал: «Откуда у вас этот ребёнок?» На нём же не написано, что он краденый.
Мы ещё поизображали суету перед делийцами и отправили сотрудников в аэропорт, якобы проверять рейсы с севера. Дали им папирос, чтоб они там постояли покурили и потом доложили, что не видели ни одной женщины с младенцем. Сам начальник участка достал ром и пригласил бандитов в свой кабинет с кондиционером.
Всем участком мы тянули время, показывали, что в Малабаре дела любят основательность. А сами надеялись, что простофиле Ферхану хватит ума увезти девочку и младенчика подальше. Но в конце концов у северян лопнуло терпение. Они вспылили, сказали, что камни работают быстрее, чем люди в нашей полиции. Мы решили везти их в аэропорт, и когда они увидели, что это курятник, где всё как на ладони, разозлились пуще прежнего, велели ехать по адресу Ферхана и Фатимы. Они, конечно, и без нас спокойно могли забрать кого угодно откуда хочешь, но для клиентов им нужно было, чтоб ребёнка передавали перед представителями государства.
После того как бабёнка, похожая на отощавшую лягушку-альбиноса, сдала ни в чём не повинных людей прямо в руки бандитов, мы ещё уговаривали тех подождать утра.
– Там в заводях и днём не разберёшь, где рука, где голова.
Но бандиты сказали нам такие слова:
– Вы все тут мафия, время тянете уже сутки, а эта дама бегает по джунглям с чужим ребёнком. Родители места себе не находят. У вас что, нет матери? Что за полиция здесь? Даже из трубочки вам лень сделать глоток. Зажигайте фонари, и поплывём.
В общем, застряли мы в пальме, упавшей с неба.
Ночью в заводях слышались вопли из темноты: то ли утопленники кричат, то ли птица, то ли плачет младенец. Лодочник отталкивался веслом от тёмного дна. Он знал, конечно, на каком острове искать беглецов, но нарочно петлял и неспешно отводил нас подальше. Ночной поезд пробежал по мосту, осыпал огоньками заросли, и снова лишь вода плескала, ударялась об острова. Мангры сплели свои ветви, скрыли беглецов.
Мы с напарником расслабились, вытянули ноги: видно же, что целый мир помогает ребёнку и его глупой матери. Я предложил всем по сигарете и лодочнику сказал:
– Присядь с нами, дядя, положи свой шест, отдохни.
Но тут где-то за спиной раздался плач. Настоящий, живой. Я стал кашлять, будто в горло мне высыпали пакет перца. Потом стал во весь голос говорить разную ерунду о рыбах, что заплывают сюда в заводи, сбиваясь с пути, о том, какой вкус становится у карри, если морская рыба чуть погуляет в пресной воде. Один из бандитов поднял палец в чёрное небо и прошипел:
– Помолчите хоть минутку, уважаемый. Слышите, ребёнок? Скажите лодочнику, чтоб плыл обратно.
Я сказал на малаялам, чтобы старик не спеша обогнул острова, но они стали его торопить. Потом среди тёмных силуэтов пальм и мангровых сплетений мелькнул крошечный огонёк – словно драгоценный камень в бездне. Ничего поделать было нельзя, лодка пошла навстречу этой звёздочке. Лодочник едва-едва ворочал шестом. Главный бандит с раздражением крикнул:
– Дядюшка, можно побыстрей! Что ты доишь это весло, как свой вялый причиндал.
– Попробуй сам, сынок, – сказал лодочник, протягивая шест бандиту. – Дно такое илистое, шест глубоко уходит.
Потом лодка скользнула в узкий канал и, разорвав дорожку света, остановилась. Тёмно-зелёная вода застучала в берег, обложенный мешковиной и фанерой. Бандиты спрыгнули на землю и бросились к ветхому дому. Мы поднялись, чтоб не допустить беспредела.
В лачуге горел свет, рыхлый, керосиновый. Радио орало довольно громко, вот они и не услышали наших голосов, плеска вёсел. На плитке кипел чай в кастрюльке. Пахло масалой[40], детской кожей и грудным молоком. Фатима качала ребёнка. После того как мы вошли, они ещё с минуту сидели так, словно нас и нет, а их прежняя жизнь ещё длится. Мы все на мгновение замерли, словно боялись нарушить уют, спрятанный среди влажной ветоши.
Может быть, мы стояли бы так, пока ребёнок не вырастет, не получит аттестат и не уедет к чёртовой бабушке подальше отсюда, в Залив, к огням богатых городов. Я не помню, кто первым полоснул лезвием по этой картине. Кажется, один бандит крикнул, что парочку надо арестовать за похищение. Я сказал растерянно:
– Кто же будет в таком случае кормить ребёнка?
Они ответили, что в гостинице ждёт женщина, которая знает, как справляться. У этой женщины заготовлены специальные смеси, которые только водой развести. В это мгновение Фатима ринулась в окно. Широкая и тяжёлая, она неожиданно легко выбралась. Ферхан вскочил, готовый защищать своих, но мы-то были у двери, а он загородил окно. Бандиты побежали в проход, он бросился за ними. Я сказал:
– Ферхан, не дури, суд во всём разберётся.
Я скрутил ему руки для вида, несильно, честно говоря. Он сразу вырвался. Он был похож на ворона, который сражается за своё гнездо. Вообще-то Ферхан не боец, он всю жизнь работал в лавке подержанных вещей, знаете?
Бандиты нагнали Фатиму, когда она уходила по ручью, унося младенца в темноту заводей. Ребёнок испачкался, закричал. Ей велели помыть его, но не дали закончить дело, вырвали грудничка, окунули прямо в воду. Ребёнок завопил, Фатима завыла, укусила одного делийца. Лучи фонарей метались по дебрям, то прорезали небо, то окунались в воду.
Я крикнул, чтобы все успокоились и чтоб ребёнка отдали матери, пока мы будем плыть обратно. Она помыла его, вытерла дупаттой, дала грудь, не прячась. Грудь торчала, как луна посреди ночи. Мы опустили глаза.
Мир затих, только птицы коротко вскрикивали, да из оставленной лачуги доносилась музыка. Нам пришлось арестовать бедолаг. Пусть не злятся, мы старались, как могли, нашей вины нет, что они ушли так недалеко. Потом в лодке началась такая чертовщина, из-за которой я чуть не потерял работу.