Кто-то молится на малаялам, послушай,
В малаялам нет слова «отчаяние».
Чтобы понять симметрию, поймите Кералу.
Самый длинный палиндром здесь, на малаялам.
Федерика рассказывает о Ферхане и Фатиме
Мы с приятелями заплатили рыбакам, чтобы посмотреть закат в океане. Рыбаки толкали лодку, тугие волны прибоя никак не давали ей отплыть. Один рыбак глядел на нас ласково, как на своих детей:
– Сейчас перелезем через волну и помчимся.
Рыбакам было тяжело, а мы сидели без дела, смотрели по сторонам. На дальнем утёсе загорались огоньки. Вечерние облака растекались, как яичный желток на великой кухне.
Потом яичница мира заклокотала и обуглилась. Я увидела, как на берег по ступенькам спускается Ферхан с какой-то вульгарной местной девицей. Я увидела её длинные глаза, волосы цвета персидской лилии, химически-вишнёвое сари. Она показалась мне дикой птицей с оперением, испачканным краской. Ферхан посмотрел на меня, я вздёрнула руку, чтоб помахать ему, но он отвёл глаза. Отрёкся от меня. Моя рука упала, как раненый лосось.
Мотор затрещал, лодка на мгновение встала на дыбы, перескочила волну и понеслась. Мне хотелось, чтоб лодка разогналась ещё сильней и разбилась о небо, утонула в чернильном океане, отправляя наши тела на дно. Мы отдалялись от пляжа, я смотрела на синтетическую фигурку рядом с Ферханом. Она была прекрасной, странной, и её красота ранила, как ржавый нож.
По сравнению с ней моё лицо выглядело набором черт, набросанных кое-как, словно родители собирали их на блошиных рынках. Круглые голубые глаза сами по себе красивы, нос с горбинкой и тонкие губы могли бы выглядеть благородно, но на моём прямоугольном лице смотрелись холодно и немило. Увидев туземку, я ещё сильней ощутила это. Её красота была частью великолепия утёсов, кружевной пены прилива, острых зарослей на террасах у пористых ступеней.
Лодка остановилась, закачалась среди жидкой боли. Ферхан и девушка в вишнёвом всё шли и шли по берегу, крошечные на фоне красных скал. Знакомые шутили и прыгали в воду, молодой рыбак продолжал смотреть на всех заботливо, как на выводок цыплят. Я тоже бросилась в океан, чтобы никто не видел моих слёз. Синева была глубокой, как венозная кровь.
В первый раз я увидела Ферхана в лавке «Чудеса Малабара». Он шёл на звук дверного колокольчика из глубины пыльного царства. Обходил статуи львов и рыб, каноэ, подвешенное к потоку на цепи. На нём была линялая рубаха, вместо брюк – длинный кусок ткани, похожий на старую простынь. Я поразилась, каким смуглым может быть лицо, какими тёмными радужки, растворяющие зрачок.
Он показал мне деревянных слонов и подставки для благовоний. Он думал, что, раз я туристка, мне это интересно. А мне нравился граммофон и чёрно-белые снимки незнакомцев. Я не знала, что они здесь слушали музыку на пластинках и фотографировались так же торжественно, как мои бабушка с дедом. Я думала, у них вообще раньше не было фотоаппаратов.
Я смотрела на руки Ферхана, слушала, как он произносит долгие слова. Он ничего не пытался продать, как торговцы в киосках у пляжа. Его длинные пальцы сливались в любовном союзе с каждым предметом. Печаль пронизывала всё, чего он касался, даже солнечные лучи и пыль, дотрагиваясь до него, уплывали с грустью. Я не смогла просто так уйти, сказать: «Спасибо, подумаю». Я купила одну очень дорогую шкатулку. На другой день пришла снова и сказала:
– Теперь мне нужно что-то положить в ту шкатулку.
Он предложил мне огромные серьги, которые делали моё лицо длинным и грубым. На другой день я взяла тяжёлый металлический браслет с чеканкой, позеленевший от времени.
– Украшения нужно носить, а не хранить в шкатулке, – сказал Ферхан и ловко сомкнул застёжку на моём запястье.
Его пальцы напомнили незнакомые растения. Я коснулась их, задержала руку в его руке.
Я сама продавала себя, как назойливый торговец. Ферхан быстро решился на покупку, тем более цена была ничтожной. Он сказал:
– Я вам покажу интересные места в нашем городе. – Потом посмотрел на мои бледные ноги. – Нужно надеть что-то длинное, мы пойдём в храм.
Мы ходили в храм. На дереве нагалинга висели сотни кукол и деревянных ящичков-колыбельных. Кукольные лица, листва и цветы с толстой масляной сердцевиной кишели на фоне небес.
– Если женщина хочет ребёнка, она вешает куклу на это дерево, – объяснил Ферхан.
Мы бродили по улицам, где пыль пропиталась солнечным жиром, вдоль рыбного рынка с запахом чешуи и кишок, мимо кафе арабской кухни с надписью «Халяль».
В этом городе ничего интересного не было. Мы шли на берег и там стояли на камнях в кружеве мидий, смотрели, как цветные доски сёрфингистов колеблются в бухте, загораживают океан и не дают проплыть рыбацким лодкам. Рыбаки возле ветхих складов разматывали сети. Они не понимали, почему сёрфингисты выбрали их бухту, так что и рыбачить толком нельзя, но их сыновья, как сказал Ферхан, стали тренерами, зарабатывали этим, поэтому старики терпели.
– Рыбаки могут спать в океане на дне лодок, когда на них льёт дождь, – объяснил Ферхан тихо. – Они играют под ливнем в карты и пьют пальмовое вино.
Люди смотрели на меня и Ферхана с насмешкой и удивлением. Один рыбак сказал ему несколько слов на малаялам, но Ферхан отмахнулся и промолчал. Что-то постыдное пряталось в незнакомом языке, как ящерица среди скользких камней.
Мы много ходили, Ферхан был несчастлив всюду, он тосковал по «Чудесам Малабара», словно младенец, которого оторвали от груди. Тогда я сказала, что хочу знать всё о винтажных предметах, хотя не особо интересовалась антиквариатом. Ферхан оживился, и мы пошли в лавку. Там он стал рассказывать о своей коллекции, я не запоминала. Где-то в глубине дома шаркал старик, древний, как океан.
От глаз этого старика Ферхан закрыл нас в ванной. Мне показалось, что меня насилует незнакомец в общественном туалете. Он думал, что я прошу этого. Он не знал, что я пришла из-за одиночества. Он смял моё достоинство и бросил в колодец.
У меня в голове не хватало какого-то участка мозга, чтобы понимать Ферхана, не говоря уже о других людях на этом берегу. В них было двойное дно, они смеялись надо мной, сохраняя при этом вежливые лица. Все в этом городке знали что-то, о чём я не догадывалась. Губы официантов и лавочников складывались в вежливую и сдержанную улыбку:
– Пожалуйста, сдача, мадам, пожалуйста, ваш чай, – а глаза хохотали.
Я всё понимала не так. Думала, что понравилась Ферхану, но он водил меня всюду лишь из-за традиции гостеприимства. Ему не было дела до того, что я могла его полюбить. Это я осознала потом.
Тогда я хотела заполучить Ферхана, дать ему лучшую жизнь в развитой стране, забрать его, как забирают другие женщины красивых сёрфингистов, сыновей рыбаков. Рожают им детей со смоляными малаяламскими кудрями. Я хотела подарить ему комфорт, цивилизацию, права человека, но ему хватало и солнца, гуляющего по пальмовым рощам.
Раз я осталась у него до утра. Он сказал, чтобы я вела себя тихо – из-за дедушки. Весь день тот сидел в ротанговом кресле в саду среди статуй и колонн. А мы зашли через лавку, поднялись наверх в какую-то грязную комнату, где, кажется, давно никто не жил. Для меня нашлась только такая, ненужная комната без электричества.
Утром в ворота постучали сборщики тодди[39]. Они пришли собрать сок кокосовых деревьев, чтобы тот забродил и стал вином. Гибкие, как змеи, они привязали себя верёвками к стволам и полезли вверх. Ферхан вдруг разволновался, что они увидят меня через окно.
– Вернись в отель, я потом приду, – сказал он, и в его голосе звучало сочувствие моему положению, пробившему дно местного стыда.
Я лежала на ситцевых простынях в горошек и не шевелилась.
– Иди, – приказал он и всучил мне одежду.
Я вышла через лавку. Неумытая, с сонными глазами направилась в свой отель. И всё равно, не замечая унижения, жаждала Ферхана.
Я ходила к дереву нагалинга. Купила пластмассового пупса в киоске и загадала, чтоб у нас родился ребёнок цвета молочного чая. Потом я улетела в моросящие дожди. Я работала очень много, брала подработки, чтобы скорей вернуться. Я вернулась и встретила его с другой женщиной на берегу. Он больше не печалился, он был счастлив. Его радость сверкала, как кусочки бутылочного стекла в солнечный день.
Пролежав сутки в номере, как мёртвая, я поднялась: надо было что-то предпринять. Мимо домашних столовых, от которых в переулки тёк едкий дым, мимо бетонных оград я вышла к «Чудесам Малабара». У антикварной лавки я остановилась и прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука, только в пальмах кричала птица. Скульптуры в саду смотрели из-под полуопущенных век.
Ферхан исчез, та женщина забрала его куда-то. На много дней всё замерло. Я искала его, выходила на главную дорогу, которая огибала позолоченную статую местного политика. Горячая пыль оседала в моих тонких волосах, солнце иссушало кожу. Мне хотелось, чтобы оно сожгло меня дотла.
Вечерами я сидела с приятелями в рыбном ресторане. Острые листья гигантских драцен шевелились от бриза, кололи тёмно-синее небо. Приятели говорили о курсах йоги, о бедных художественных галереях в Кочи, которые торгуют чаем и сладостями, чтобы люди приходили смотреть картины. Об их разговорах я думала: «Какая всё это ерунда, их впечатления, все эти снимки, которые они проявят дома. Они просто гости, которые проходят мимо, не замечая таинственной глубины. Вот я-то почти стала частью этого мира, загадочного, как улыбка бога». Мне казалось, что я другая, не обычная туристка, я прикасалась ко всему здесь с изнанки. Но на самом деле этот мир положил меня в рот, съел мою мякоть, выплюнул косточку.
Дни ползли однообразно. И вот однажды я увидела, как Ферхан и эта девица пьют кокосовый сок возле автобусной станции. Я вздрогнула, выдохнула и стремительным шагом направилась к ним. Мне нужно было, чтоб Ферхан сказал мне, как положено в цивилизованном мире, чтоб он объяснил, какие между нами отношения. Я хотела знать.
Я подошла и увидела, как он держит перед туземкой кокос, она пьёт и смотрит длинными глазищами. Увидела, как он вытирает пальцем ей уголок губ. Заметила, что она ещё совсем юная, почти школьница. Потом я обнаружила, что в её фиолетовой синтетической накидке что-то шевелится. Я подумала, это маленькая собака, а потом разглядела золотистую ножку ребёнка, который возился под тканью.
– Ферхан, мы можем поговорить? – потребовала я со всем отчаянием, которое скопилось в моём теле.
– Мы можем потом поговорить, позже, – ответил Ферхан, продолжая поить девицу.
Вульгарная туземка посмотрела на меня с жалостью. Она улыбнулась мне, её большой рот был влажным от кокосового молока. Я заметила, что лица обоих измучены, на рубашке Ферхана соляные разводы пота, а от неё несёт испорченным сыром.
Они допили кокос и медленно двинулись вглубь улиц. Я пошла за ними, боль и ненависть сжигали меня изнутри. Ферхан остановился, оглянулся и сказал:
– Мы поговорим потом.
А эта дешёвка в фиолетовом пробормотала ему что-то обо мне. Мне даже показалось, она выступает в мою защиту. Ферхан отмахнулся и от неё, ускорил шаг. У меня помутилось в голове: «Разве так можно поступать? Какое он имеет право?» Про ребёнка я не думала, мне было неинтересно. Я думала про Ферхана и себя.
Я проследовала за ними соседним переулком, увидела, что они вышли к реке. Я встала за деревьями, смотрела. Ферхан поддерживал девицу, пока она ступала по камням вниз. Её шлёпанцы постукивали: флип-флоп, из-под них разбегались маленькие крабы. Ферхан заплатил рыбаку, чьи руки изошли розовым пигментом. Помог девице забраться в лодку.
Лодочник отталкивался шестом от берега, тихо говорил с Ферханом на малаялам. Женщина гладила ребёнка, закрывала его от вечернего солнца. Ферхан с восхищением смотрел на них. Какие мне ещё нужны были слова? Я стояла среди неизвестных мне растений, как инородное тело.
Они поплыли в заводи. Когда мангры надвигались на женщину, Ферхан отводил ветви. Я стояла на берегу долго, пока они не исчезли в сине-зелёных сумерках. Над водой пробежал поезд, обрызгал спутанные ручьи светом окон, проскулил и исчез. Куда он ехал, разве дальше ещё существует мир?
Оглушённая и убитая, я брела по спирали переулков. Сады шевелились тихо, но назойливо. Казалось, кто-то следит из пустых особняков. Ферхан рассказывал, что их хозяева уехали в страны Персидского залива, вернутся только к старости и будут жить в этих виллах, тратить деньги, накопленные за лучшие годы.
Мне захотелось пройти мимо антикварной лавки, как будто это могло продлить чувства Ферхана, которые я себе вообразила. Меня маниакально тянуло туда. В доме во всех окнах горел свет, из-за этого он выглядел празднично. Статуи в саду напоминали толпу гостей. Старик сидел в ротанговом кресле и смотрел на небо в чернильном узоре пальм. Огромный джип стоял у ворот, люди у террасы кричали на дедушку – так дети бьют мячом в стены, и стенам всё равно. Старик ничего не отвечал. Точно так же, как и Ферхан, старик сказал:
– Потом поговорим. Когда-нибудь потом.
Из дома вышли мужчины в коричневой форме. Я не сразу поняла, что это полицейские. Потом заметила, что дальше в переулке припаркована машина полиции. Полицейские тоже спрашивали дедушку, уже ласково, но он будто не замечал их, продолжал смотреть на кроны.
Один полицейский пошёл к машине, прямо на меня. Тут я спросила по-английски: «Что случилось? Могу ли я помочь?» Человек, который орал на дедушку, повернулся ко мне и сказал, как в драматическом фильме:
– Украли ребёнка у одних очень хороших людей.
Тут моя ненависть к Ферхану прорвалась. Вот, оказывается, какой ты человек. Хуже самого страшного преступника. Как я могла верить тебе? И я сказала:
– Я знаю, где этот ребёнок, могу показать.
Дедушка, до того неподвижный, дрогнул и затрясся в ротанговом кресле, как старый куст. А полицейский внезапно прошипел:
– Зачем вы раскрыли рот? Ведь они могли уйти, а теперь…
Он махнул на меня рукой, как на умственно отсталого нищего, который побирается на автобусной станции. Потом принялся колотить себя ладонью по лбу. Окончательно перестав что-либо понимать, я решила: поскорее бы уехать отсюда.