Потому что восточный ветер приносит семя дождя,
Запах шалей, что женщины молодые носят,
Потому что коэль не растит птенцов,
Оставляет природа своих детей на пороге
Среди ночи, окутанной спорами бури.
Аджала-ящерка рассказывает об аренде утроб и Фатиме
Скажите, верная ящерка, прирученная к ладоням хозяина, как ты посмела? Предала господина, который кормил тебя столько лет. Говорите, как нравится, но я сделала так, потому что глаза мои кровоточили от дел, которые он вёл.
В доме были тайные этажи и невидимые комнаты. Девочки, которые провинились, жили под кабинетом с голубым ковром. Долгие месяцы только и развлечений, что смотреть телевизор. Эти девочки не ходили по коридорам, а уж тем более на улицу. У них для этого оказался слишком буйный нрав. Хозяин приказывал заваривать им настои, от которых они все время спали.
Хозяин говорил нам, санитаркам: «Следите, слушайте разговоры, мы не можем выставить себя перед клиентами в плохом свете». Мы следили. За девочками глаз да глаз. Даже паиньки иногда срывались. Раз одна такая послушная сговорилась с охранником, убежала, потерялась в лесу Санджай Ван. Видно, упала или встретила бродяг. Не знаю. Ее нашли, обглоданную дикими собаками и свиньями. Хозяину пришлось искать замену для заказчиков. Он усилил охрану, боялся рисковать. Дай ему волю, он бы всех запер в той комнате за железной дверью.
Но конечно, он не мог этого сделать. Заказчики-то должны были видеть, что суррогатам хорошо, условия приятные. Никто не хотел психически больного ребёнка, выношенного нервной матерью. Потому мы показывали покладистых девочек на верхнем этаже. Они находились в хороших условиях. А бунтарки внизу томились в тесноте, как курицы в клети. Их заказчики в основном жили за границей, просили присылать им результаты УЗИ и анализы, а приезжали только к дате планового кесарева. Суррогаты их не очень волновали, главное, чтоб плод был в порядке.
Хозяин слушал, что происходит под полом его кабинета. Бывало, девочки там же и рожали, если заказчики не хотели присутствовать при родах. Тех, кто хотел, хозяин обычно отговаривал, ведь неизвестно, как строптивая роженица поведёт себя. Да и в основном только иностранцы любят торчать на родах. Наши-то редко приходят смотреть от начала до конца. Роды нечисты, прикосновение к плоти оскверняет. Роды всегда были делом повитух и акушерок из низших каст.
Какие ещё были суррогаты, спрашиваете? Да, были ещё, особенные. Они жили под родовой. Две-три девушки, у каждой – по комнате. В комнате широкая кровать, большое зеркало, свой душ, как в гостинице. Этим девушкам не подсаживали эмбрион. Будущие отцы приходили сами и жили с ними, пока те не забеременеют. Жены? Те всё знали, конечно, но терпели, только бы получить ребёнка. Девочки из номеров всегда были особенно красивые, хозяин выбирал их тщательно. Хозяин любил красоту. Он смотрел на глаза, ресницы, губы, талию. Смотрел, блестят ли волосы.
Мужчины приходили, теряли голову, платили хозяину за возможность остаться в комнате подольше. Они приносили девочкам подарки, забывали жён. Пару раз было так, что они забирали девочек с собой. Не знаю, что с ними было потом. Но чаще они пресыщались за долгие месяцы. Получали ребёнка и отдавали жене.
У нас было так заведено: одни девочки не должны знать про других. Мы и кормили их в разное время, посетителей впускали по графику. К девочкам из тайных комнат врачи сами приходили, проверить здоровье. Так у нас было. Что ещё вам сказать?
У хозяина случались приступы плохого настроения, какие-то проблемы в бизнесе. Нужно было платить полицейским, чиновникам, не знаю точно. Тогда он говорил: «Скажите роженице, что ребёнок не выжил, просто тихо отдайте его родителям». Ребёнка отдавали, а суррогату платили, как за выкидыш. Иногда дети и вправду умирали. Тогда обе матери кричали от горя.
Случалось, появлялись нездоровые детки, заказчики таких не хотели. Хозяин говорит: «Аджала, отнеси их». Я брала старую простынь, заворачивала ребёночка и несла в христианский приют. Там сделали окно с корзинкой, и я оставляла в ней младенцев. В приюте прекрасно знали, кто приносит им грудничков с недугами. Монахини приходили к нам, шумели, хозяин перечислял деньги на счёт приюта, и пыль оседала.
Бывало, рождались здоровые дети, только чуть недоношенные или очень темнокожие, их тоже не хотели заказчики, и я несла их среди ночи в корзину. Конечно, мне было жалко младенцев, бывало, несу и говорю: «Угораздило же тебя родиться таким смуглым. Родился бы светлым, ехал бы сейчас в дорогой машине в большой дом».
Помню, раз родился такой красивый мальчик, крепкий, сильный, но заказчики развелись, уже не жили вместе, не разговаривали друг с другом. Они отказались приехать. Сколько мы им звонили, упрашивали. Каждый из них сказал: «Оставьте меня в покое, деньги мы отдали, какие проблемы». Хозяин пригрозил было договором, но они в ответ пригрозили своими адвокатами, судьями и важными шишками из полиции. Хозяин притих. Ну не всучишь же ребёнка силой. А у девочки, которая его родила, четверо своих в пригороде. Я понесла его в корзинку. Только не надо ругаться, кричать, говорить: «Аджала, где твоё сердце?» Мы уносили детей в приют, но я знаю, что в других клиниках их просто оставляют на улице.
Что ещё вы хотите знать? Женщины плачут, потому что им нельзя видеть ребёнка, если заказчики не разрешат. В основном заказчики не хотят, чтобы суррогаты смотрели на детей. Они покупают грудное молоко и уносят ребёночка. Да, у нас были женщины, которые продавали молоко. Они жили в отдельной комнате, сидели с молокоотсосом, сцеживались. Мы называли ту комнату «Молочная ферма». Я следила, чтоб у девочек были чистые руки, чистая грудь. Я хорошо работала в клинике.
Иногда я возвращалась домой с работы под утро. Бывало, оглянусь, а там младенцы. Ползут за мной, как черви. Не плачут, личики злые. А в щелях между домами – беременные. Стоят, смотрят, ничего не говорят, а из живота кровь – кап-кап, как-кап. И так всю дорогу, до окраин Мехраули, до самого пустыря, куда выходит единственное окно моего дома. Прибегу домой, моюсь, лью на себя из ведра, а женщины стоят на пустыре, смотрят в окно, усмехаются над моей худобой. Я машу на них полотенцем.
За что они так? Они же как дочери были для меня. Я и с тарелками вокруг них, и с тряпками. То кровь потечёт, то молозиво, я всё убираю и не брезгую. Потому что из женской крови сделан этот мир. Я стою на родах и вижу, сколько её хлещет, – в мясной лавке с телёнка и то не сойдёт так много. А женщина ничего, полежит, полежит и встанет. Всё в ней зарастает.
Девочки все мне родные. Были такие умные и вежливые девочки, как Фатима и Лила. «Сестрёнки» – так мы их называли между собой. Лила старшая, а Фатима вроде как младшая сестра, девчонка ещё. Хозяин поступил с Лилой нечестно. Он видел, что в ней сил уже не осталось, что она последний раз к нам пришла и больше не сможет вынашивать. Он велел ей сказать, что ребёнок родился без рук. «Как без рук, хозяин, ведь здоровый мальчик?» – даже врачи удивились.
Заказчики забрали крепкого красивенького сыночка, увезли на машине и молока из груди Лилы не купили. Торопились, боялись, что сын привыкнет к Лиле и не полюбит поддельную мать. Засунули ребёнку в ротик резиновую соску со смесью из козьего молока. Оставили пакет со сладостями и были таковы. Сладости слиплись и потекли, пока Лиле шили живот.
Она не поверила, что мальчик без рук, просила хозяина отдать все деньги. Он отдал что-то, но всё равно не рассчитался до конца. Лила почернела от гнева. Она летала по лестницам, как птица. Потом пришёл её муж и сказал ласково:
– Пойдём, дорогая, больше ты не вернёшься в это место. У нас теперь всё хорошо, есть холодильник. Откроем ещё и кондитерскую, нам ничего не надо.
И он увёл её. А Фатима скулила, плакала, просила, чтоб ей показали ребёнка, а его тоже увезли быстро. Она кричала и создавала много шума. Хозяину это надоело, он велел дать ей лекарство и посадить в поезд. Его охранники вместе с врачами так и сделали. Я даже не простилась с бедняжкой, ей сделали укол, затолкали в авторикшу и повезли на станцию.
Прошло немного времени, как Лилу и Фатиму отправили домой, и к нам устроился новый охранник. Красивый, но лицо его я забыла, узнать не смогу. Не просите меня узнать. Он стал много говорить со мной, этот красавец. Стал пить со мной чай, телевизор смотреть по ночам, пока девочки спят. Однажды, когда мы остались одни, взял за руку. Я чуть не сгорела: «Какой стыд мне, ведь он молодой, а от меня что осталось?» Я испугалась: что он сейчас скажет. Он зашептал, и я так обрадовалась, что он ничего зазорного не хочет. Он сказал:
– Аджала, помоги. Мою жену обманули в клинике. Мы дадим тебе сколько хочешь денег.
Голос ласковый, честный. Я сказала, что мне не нужны деньги, я и так помогу. Может быть, тогда видения оставят меня и грех будет забыт.
Я дождалась вечера и начала мыть там, где хранятся карточки. Эти карточки даже не сторожат, потому что никому в голову не приходит их читать. Лежат себе в комнате рядом с гостиной, где отдыхают врачи. А роженицы и знать не знают, что есть такая комната. На меня никто не подумал, все привыкли, что Аджала-ящерка суетится по этажам.
Я взяла тряпку, закрыла дверь покрепче и стала листать бумаги за этот год. Я грамотная, училась в школе, даже по-английски знаю. Не думайте, что Аджала-ящерка глупая. Это врачи так думали, потому не беспокоились, что я надолго осталась в той каморке. А я нашла месяц, когда приехали Лила и Фатима, нашла договор, а в нём – имена и адрес людей, которым отдали ребёночка Фатимы. Я выписала всё на бумажку и спрятала в блузу между грудей.