А возможно, древние были правы,
У царей были сёстры для брака.
Если б нас поженили ещё до рождения,
И продлили наш брак в безымянное детство.
Ферхан рассказывает о Фатиме и предметах прошлого
В первый раз я услышал её крик в сумерках утра. Подумал, что скулит грязный котёнок, из тех, что побираются у сараев рыбаков. Мяуканье было жалобным, пропадало за голосом муэдзина, за разрывами петард в индуистском храме, в шорохе кокосовых деревьев. Бриз отрывал от него кусочки, бросал в окно, пока дул мне на голое тело. Я захотел посмотреть, кто плачет, встал, пошёл искать.
Спустился в щель между домом и оградой, в сумерки, коричневые от пыльных колонн и деревянных лошадей с высунутыми языками, резных панелей из старых мечетей, статуй Арджуны и окровавленного Иисуса. Эти древности дедушка свозил на грузовиках и рикшах со всего побережья. Я поискал среди ветоши – крик исходил из китайского кувшина, покрытого чёрной глазурью.
Я заглянул в кувшин: она возилась на дне. Сладковато-гнилостный аромат распространился от неё, как от погибшего в воде стебля. Я потянулся, мои руки застряли в керамическом горле, и я заплакал.
Наш общий плач слился и потёк, окунаясь в пыль многоярусных каменных фонтанов, бронзовых ламп и медных урули[28] с запахами пищи, приготовленной в прошлых веках. Мы так кричали, что мама с дедушкой пришли и разбили кувшин, а нас осыпали глазурованные осколки.
Мама тогда ещё жила с нами. Она дала девочке имя – Фатима, «отнятая от груди». Мама умела подбирать имена и названия. Она назвала нашу лавку «Чудеса Малабара» и подарила имя единственной в городке парикмахерской – «Стригись и беги». Мама сказала, что оставит ребёнка. Заберёт себе, потому что в доме нет живых: я злой, как береговой пёс, а от дедушки не дождёшься слова.
Мама была водной лилией, которую вытащили из пруда и бросили на горячую пыль. Она задыхалась среди старинных предметов, умирала от скуки в лавке, куда покупатели заходили редко. Злилась, когда дедушка Саддик привозил в сад фигуры слонов, двери с традиционными малабарскими защёлками, каменных будд и резные кресла. Она свирепела, будто это не антиквариат доставляли, а мусоровоз сваливал нечистоты.
Дедушка, как все мужчины города, в молодости работал в Заливе[29]. Он вернулся обеспеченным человеком, но не открыл гостиницу или чайную, не стал продавать женское бельё, стройматериалы и ножницы, как другие, а истратил все деньги на предметы старины. Люди в городе решили, что он тронулся умом. Нас с мамой и Фатимой считали ненормальными заодно. Мама хотела хорошей жизни, а не разговоров, которые щекотали ей затылок в каждой лавке.
От отца же остались только зловонные окурки в изящных пепельницах по углам дома. В Заливе он завёл себе другую семью, новых сыновей и дочерей, а про нас забыл.
Мама говорила, что я, как все мужчины побережья, должен выучить арабский, уплыть на ржавом корабле, заработать денег с привкусом пустыни и нефти, открыть своё дело.
– Хоть кокосы продавай или пальмовое вино, всё лучше, чем торговля рухлядью. – Мама запускала руку мне в кудри и массировала голову длинными пальцами.
Она ещё не знала, что дедушка сажает дерево, чьи плоды созреют в своё время, когда в городок потекут туристы, а пучки оптоволокна соединят наш дом с целым миром.
Дайте ещё немного воды, пожалуйста, и я вам расскажу.
В воскресный полдень, изнемогая в медресе, пока учительница писала на доске арабские буквы, похожие на пересохшие родники, я думал только о своей сестрёнке, об её липких ладошках, о наших играх среди ширм и сундуков. Фатима пряталась неумело, её личико с жёсткой линией скул, длинные глаза отражались через боковые зеркала английского трельяжа. Верхние веки почти без складки намекали, что предки девочки жили на далёких архипелагах. Гены её пересекли океан, как семена, застрявшие в перьях птиц.
Большеголовая Фатима сидела между трельяжем и готическим алтарём, сжавшись, стараясь не дышать, не зная, что я смотрю на неё через зеркала. А я не шевелился и думал: её кожа такая светлая, цвета бумаги в книге учёта. Мне становилось грустно, как зверю, хотелось сжать её запястье, на которое мама повязала красную нитку.
Я кричал: «Сестрёнка, жирная свинья, я сейчас поймаю тебя!» Она хохотала, срывалась с места, и пыль взметалась в солнечных лучах. Я гнался за ней по лестницам дома, по крыше, где бельё выгорело почти добела, потому что много дней его никто не снимал.
Я боялся, что Фатима упадёт в высохший колодец, но она лишь запиналась, роняла швабры и метлу, исчезала в сумрачной щели с древесными панелями в коранической вязи, мелькала за колоннами погибших особняков. Одна её косичка расплелась, лента зацепилась за высокий подсвечник. На жёстких волосах остался волнистый след.
Мы вбегали в кухню, откуда навсегда исчез запах тушёных овощей и хлеба, возвращались в сад, где среди стволов стояли хитрые статуи. Мы неслись через комнаты, пустые и полные шелеста кокосовых деревьев. Никого не было в нашем мире. Дедушка уехал на холмы за масками, а мама ушла. Только зелёная бусинка каталась туда-сюда по пустому комоду.
Спустя годы я стал продавать в лавке предметы нашего с Фатимой детства. Я не уехал в Залив, позабыл арабский, кроме слов «полдень» и «спасибо». Остался, потому что не мог предать вещи, которые дедушка собирал с таким отчаянием в нашей земле приправ и муссонов. Пока мои сверстники улетали в Катар, Эмираты, Бахрейн и Кувейт, возвращались, покупая дома, я расширил коллекцию старыми магнитофонами, слайдами и плакатами кинофильмов. В «Чудесах Малабара» появились комиксы, книги, открытки, наручные часы и видеокассеты. Я открывал для себя когда-то известные на всю страну фильмы и удивлялся, что не знал о них. В детстве мы с Фатимой были далеки от всего, что происходило на свете. Мы играли фигурками черепах и слонов, старинными украшениями, фотографиями незнакомцев.
Мимо нашего заколдованного мира текла жизнь. Высокий суд Кералы запретил женщинам входить в горный храм бога Айяппы, католическая монахиня была найдена мёртвой в колодце, забастовку рабочих разогнали выстрелами, главный министр попал в аварию, в Майнагаппалли взорвалась бомба, пять сотен девушек вышли в защиту обиженной мужем и его друзьями Каннур Котте[30]. До нас доносилось лишь приглушённое эхо этих событий, телевизора у нас не было, а по радио мы слушали музыку, радиоспектакли и сказки.
В те годы семьи проводили вечера на пустырях, которые называли то крикетными полями, то парками, смотрели Рамаяну, и дети говорили о ней в школе. Мы с Фатимой стыдливо поддакивали, не зная толком сюжета и актёров. Некоторым нашим одноклассникам отцы привезли из Залива тетрисы. По вечерам мы слышали их пиликанье из садов в округе. Мы могли только из-за плеча посмотреть, как квадраты мечутся по серому экрану. Если Фатима просила дать поиграть, ей говорили: «Ты посадишь батарейки». Она бледнела от горечи, грызла свои волосы, похожие на чёрную проволоку.
Мы с Фатимой были чужестранцами всюду, кроме нашего дома. Я уводил её за руку в наш заколдованный мир. Однажды, когда она была очень расстроена, я вытащил из ящика подвеску – грязно-жёлтую рыбку с глазом цвета голубиной крови – и надел сестрёнке на шею. Рыбка длинно болталась на её плоской груди.
Не признанные улицами, мы ложились на горячую крышу нашего дома. Я ловил детскую передачу. Океан приносил в радиоприёмник помехи. Вечернее небо покрывала тонкая плева облаков.
– Фатима, я поеду в Залив, заработаю много денег, куплю тебе тетрис, телевизор и мигающие кроссовки.
– Мне ничего не надо, братик, лучше не уезжай, останься в городе, – говорила она серьёзно, как женщина.
Небо желтело, луна выкатывалась из-под кокосового листа, пялилась на Фатиму. Слышно было, как от станции отходит последний поезд, идёт до конечной в заводи.
Я говорил:
– Залазь ко мне на спину, я отнесу тебя на сон.
Мне нравилось, как её влажные ладошки обнимают меня за шею, а жёсткие волоски лезут со всех сторон, щекочут спину. Перед сном я читал ей библиотечные книги, стараясь менять голос, как актёры в радиоспектаклях.
По пятницам вместо молитвы мы ходили за книгами в публичную библиотеку. Потом, в старших классах, это здание закрыли. Голубая краска на фасаде облупилась, сухие листья и старые коммунистические газеты остались валяться у входа.
Мы шли с волнением и надеждой – вдруг в библиотеке окажутся комиксы, детские журналы «Тинкл», «Чампак» или детективы Энид Блайтон, какие приносили в школу одноклассники. Пока я говорил с библиотекарем, Фатима ходила между полок и ловила в пригоршню густой солнечный свет.
В библиотеку не привозили современных книг. Приходилось довольствоваться «Сказками попугая», «Историями животных из джунглей» и «Днями Мальгуди». Иногда нам доставались потрёпанные журналы «Чандамама» за прошлые годы. Фатима могла очень долго смотреть на одну картинку, тянула время – не хотела, чтобы журнал заканчивался.
Мне стало очень грустно, когда я узнал, что «Чандамама» купила компания из Мумбаи. Они хотели запустить издание с полувековой историей в цифровом формате, но обанкротились, и журнал исчез. Единственный настоящий комикс нашего с Фатимой детства, с картинками нарядных богов индуизма для нас, мусульманских детей.
Но вообще-то мы и сами рисовали свои истории о рыбаках и собаках, о продавцах кокосов и пекарях. И о Фатиме, побеждающей змей и останавливающей бурю. Позвольте ещё глоток воды? Так жжёт внутри.
Мы ходили на автостанцию, чтобы встретиться с нашей матерью. Сидели, сгорбившись, на бордюре, пока из автобусов вытекало человеческое месиво. Перепуганные глаза Фатимы выискивали самую прекрасную женщину на земле. С других рейсов на нас вываливались люди, потные, измятые, осыпанные родимыми пятнами и шелухой украшений, тёмные, как земля.
Наконец появлялся коричневый автобус с голубой надписью на стекле. Автобус летел мимо кокосовых пальм, надпись рвалась, а потом соединялась на станции.
– Ти-ру-ва-нан-та-пу-рам, – читала Фатима по слогам, а у меня сердце обмирало от нежности. Куцее имя «Тривандрум», данное англичанами нашей столице[31], Фатима, как и я, не любила даже маленькой.
Мама, красивая, как месяц, выбиралась из давки. Она придерживала подол бледно-жёлтого сари, полиэтиленовые пакеты с зубной пастой, хозяйственным мылом, футболками и мармеладом. От неё пахло автобусом и сладкой туалетной водой.
Мама тащила нас в ближайшую закусочную, где в шуме вентиляторов кормила хрустящими досами, вадами – дешёвой едой, которую мы макали в самбар. Официант ходил мимо столиков с бидончиками и поварёшкой и подливал нам самбар в тарелки из нержавейки. Он знал, что, когда подлив закончится, мама уедет. Мы с сестрёнкой ели жадно, как бездомные щенки. Мама ничего не пробовала, только смотрела на нас по очереди взглядом, полным ужаса. Она говорила, гладя Фатиму по голове:
– Сынок, в пакете мыло, постирай её одежду, её школьную форму.
Я кивал. Я умел стирать. Даже заплетал Фатиме несимметричные косички, из которых к концу дня волосы торчали в разные стороны. Я помню это чувство в пальцах – голова Фатимы на ощупь напоминала скорлупу кокосовых орехов.
Время на пластиковых часах над кассой бежало как сумасшедшее. Мама торопилась на автобус обратно в столицу штата, а мы всё ели и ели. Фатима доставала из пакета личи, очищала их от кожуры. Под ногтями у неё собиралась бордовая кашица. Красота сестрёнки росла и требовала пищи. Мама говорила:
– Проверяй её домашние задания, сынок.
Я кивал, Фатима ластилась к жёлтому сари мамы. Вентиляторы кружились, а дым палочек с благовониями у алтаря тёк в вечернюю улицу, пыльную и душную. Через проём были видны черепичные покатые крыши, похожие на китайские пагоды, позолоченная статуя местного политика в костюме, киоск, торгующий пальмовым вином.
– Помойте руки, – говорила мама, и мы понимали, что сейчас мир затопит свинцовой волной. Мы захлебнёмся, наши маленькие тела будет долго крутить штормом печали.
Мы тщательно мыли руки за фанерой, заплёванной паном, полоскали рот. Фатима тихонечко скулила: «У-у-у». В её долгих глазах не было слёз – всё выжег страх потери. Я шептал:
– Улыбайся, поблагодари маму, а то она больше к нам не приедет.
Фатима вытирала мокрые руки о розовую футболку. Она выполняла всё, как кукла. Целовала маму, говорила: «Спасибо, мамочка» на малаялам и английском. Она дарила ей на память картинки красавиц, срисованные из «Сказок попугая». Но это не помогло. Мама перестала приезжать. Мы ждали долгие месяцы. Коричневый автобус с голубой надписью привозил чужих людей. Они рассыпались, как головастики, которых вспугнули в застоявшейся воде.
– Тируванантапурам, – читала Фатима уже бегло, одним глотком, и вопросительно смотрела то на двери, то на меня.
Я перестал ходить на станцию, но часто забирал Фатиму оттуда. Она сидела почти под колёсами, точно капля флуоресцентной краски в хаосе человеческой плоти и мусора. Мне казалось, что вечернее солнце сожжёт её дотла. А ведь женщина, которую она ждала, была даже не настоящая её мама.
От густого света всё вокруг напоминало размытые акварели. Наклонные крыши, отступающие далеко от стен, чтобы защитить дома в муссон; каменные ограды, из которых лезли растения; целые улицы пустых особняков, ожидающих хозяев из Залива, – всё сожрала тишина и солнце.
Лучи сочились в наш дом, и я сидел в глубинах золотистого потока. Чистил чеснок за обыкновенным пластмассовым столом, хотя владел роскошными столами из тика времён колонии, а также изящным кофейным столиком с крышкой в узоре стеблей, выпуклых на ощупь, и низким, возле которого можно есть лёжа.
Я освобождал головки чеснока от шелухи, а жирные лучи ползли по лестнице, нагревая вещи Фатимы. Она разложила на каждую ступеньку по предмету – расчёску, шампунь, мыло, зубную щётку и пасту, чистящие средства, термос. Когда она умывалась по утрам в раковине, приделанной к этой лестнице, то брала вещи со ступенек, как с полок. Её маленький музей повседневности успокаивал меня.
Фатима вплыла в солнечный сок комнаты, искажая его своим телом. Взяла из раковины атемойю – сметанное яблоко. Откусила, и муравьи, которые жили в нём, разбежались по широкому рту, круглым рукам, по груди. Я увидел, что майка на тонких бретельках мала ей, вот-вот разорвётся. Фатима смотрела на меня, её длинные глазищи издевались.
– Сегодня в театре показывают катхакали[32], – сказала она, и блеск её влажных глаз притушил солнечный свет.
Она хотела посмотреть, знала, что деньги есть. Один ресторан купил у нас многоярусный фонтан. Австрийка, что открыла отель на утёсе, заказала традиционную керальскую дверь с цветами, высеченными глубоко в древесной плоти. Дверь уже стояла, прислонённая к ограде, завёрнутая в плёнку, дожидалась грузовика.
Дедушка Саддик всё-таки знал, что его время придёт. Этот молчаливый мудрец выведал из будущего, что однажды люди захотят снова вдохнуть ароматы исчезнувших эпох. По всему штату стали открываться лавочки, а в Еврейском квартале Кочина и вовсе целая улица антикварных магазинов.
После долгих лет в нашей лавке наконец появились покупатели. В городок стали приезжать туристы, им было скучно. У нас не было ни баров, ни дискотек, только на дальней скале открылось несколько кафе и один рыбный ресторан. Туристы скитались по улицам, заходили к нам и от безделья покупали деревянных слонят, серёжки и браслеты с колокольчиками внутри, открытки шестидесятых, фотографии городов.
Я добавил лавку во все каталоги, а когда в городе появился интернет, пошёл в салон. Он находился неподалёку от позолоченной статуи, у той закусочной, где мама кормила нас с Фатимой. Я дал рекламу и заказал сайт. Товары, которые дедушка свозил со всех концов Малабара под насмешки соседей, теперь видели наши земляки в Дубае, Манаме и Торонто. Они прижимали руки к сердцу от глубокой ностальгии. Они покупали мебель и платили за доставку.
Дедушка Саддик, уже почти слепой, не удивлялся. Он знал и о том, что однажды люди придумают интернет, будут видеть, что делается на другом конце земного шара. Раз в неделю я ходил в салон, проверял заказы, рассказывал дедушке. В глубине изношенного лица мерцала радость.
Как только появились деньги, я оплатил учёбу Фатимы, купил ей нужные книги. Она хотела стать учительницей. Но мы по-прежнему жили экономно, никуда не выбирались из дома.
– Ферхан, – сказала она, смахивая муравьишек с губ, – у нас даже телевизора нет. Давай хоть представление посмотрим.
Я увидел, как в мякоти её грудей сверкнул камень цвета голубиной крови. Фатима, которая всегда разгуливала при мне в домашних штанах и детских майках, взяла со стула полотенце и накинула на себя.
Повсюду открывались киоски и закусочные. На улицах всё чаще встречались незнакомцы. Сыновья рыбаков учились сёрфингу и становились инструкторами. Рикши изображали мудрецов и йогов, собирая деньги с наивных туристок. Мы с Фатимой смеялись над тем, что вчерашний таксист разводит на пляже костёр, прикидываясь гуру, проводит обряд для белых женщин в хлопковых шароварах и свободных блузках. Женщины послушно закрывали глаза и принимали позу бабочки. На дальнем утёсе по вечерам рассыпались огни, светили кафе и отели для приезжих.
Мы шли в театр, поглядывая на утёс, как на далёкий порочный город. Бриз поддувал в улочки, будто ребёнок на пёрышко. Фиолетовое небо изогнулось под его слабым дыханием. Сумерки петляли в кокосовых деревьях. Дома стояли безмолвно, только одичалые сады шуршали за оградами.
Мы брели на представление медленно, точно насекомые, потому что вели под руки дедушку. Он ступал тяжело, торжественно, как патриарх вселенной. На нём была клетчатая рубашка, белое мунду с золотой полосой[33]. Мы чувствовали крепкие кости, спрятанные в его худых руках с дряблой кожей.
– Фатима, девочка, ты взяла мои очки? – спросил он в который раз, с трудом выдавливая голос из древнего горла.
– Взяла, дедушка. – Она показала завёрнутые в газету очки, которые держала в свободной руке, как раненого птенца.
Сама она была в горчичном сари и блузе цвета фуксии, самой нарядной её одежде.
Я подумал в то мгновение, как же мы счастливы, какая хорошая у нас семья. Я размечтался о том, что, когда Фатима закончит учёбу, мы поженимся. Каждую неделю будем ходить на представления через лабиринт улочек, и, когда станем старыми, как дедушка Саддик, внуки поведут нас в театр. Мы пойдём в толпе наших потомков, а в городе будут провожать нас взглядами, полными уважения: «Смотрите, идёт семья антиквара. Знаете, какие он гребёт деньжищи на продаже рухляди?»
Перед представлением мы купили чаю, потому что дедушка должен был отдохнуть. Мы смотрели, как чайвала высоко поднимает руки, переливает напиток из стакана в стакан так, чтобы получилась пена. Мы стояли у киоска, и городок огибал нас зыбкими огнями. Ночь созревала в небесах, беременела ливнем, из тех, что мы называем «кофейным» или «манговым», потому что от него зреет урожай.
В театр мы пришли поздно, мест уже не осталось. Дедушке дали пластмассовый стул, он закрыл глаза и слушал музыку. Фатима села на пол. Я стоял у стены и наблюдал, как по-детски она смотрит на Ханумана в расписной маске, пока тот нежно шевелит пальцами с приделанными когтями, как следит за похищенной Ситой и злобным Раваной[34]. Зрачки в её длинных глазах двигались, руки повторяли движения танца. Её волновали страдания украденной Ситы, а я не мог оторвать глаз от её лица, знакомого и неизвестного.
Начался ливень. Сквозь фанерные стены театра проник звук капель и шум кокосовых деревьев, и это придало драматизма представлению. Запахло землёй и влажными листьями, как в то утро, когда я нашёл Фатиму в кувшине.
Попросите, чтоб поставили укол, боль подступает. Пусть вколют, и я продолжу.
После представления я уложил дедушку и двинулся по тёмным комнатам, полным шорохов, вскриков ночных птиц. Я заметил, что Фатима в душевой, – шампуня и расчёски на ступенях не было. Я стоял под дверью, слушал, как бежит вода, а потом зашёл, как часто делал в детстве, не думая о стыде.
В ванной было темно – лампочка перегорела. Только в маленькое окно падал свет гирлянды с соседнего дома. Фатима стояла с куском ткани, обёрнутым вокруг бёдер, с голой грудью, как древняя женщина Малабара, и ожесточённо драла расчёской мокрые волосы. Когда я вошёл, она замерла. Густая утробная тишина обхватила нас в кафельном колодце.
Я коснулся круглого плеча, ощутил под ладонью гусиную кожу. Стоял так, не шевелясь, словно в задумчивости. В каплях на её мокрой груди переливались отсветы разноцветных лампочек. Фатима вывернулась, а в моей ладони осталась прохладная влага. Прикосновение длилось мгновение, но казалось, прошла целая ночь.
С тех пор я перестал отдавать себе отчёт – мерцающая оголённая кожа стояла в моих глазах. Беззащитная, как растение, и одновременно сильная, как мрамор.
Через несколько дней сосед позвал дедушку посмотреть телевизор. С тех пор как дела в лавке наладились, соседи стали приглашать его выпить пальмового вина за закусками и вечерней программой. Они угощали дедушку аппамом[35] и жареными овощами. Им хотелось, чтобы Саддик поделился с ними удачей. Они забыли, что вовсе не везение, а многолетний воловий труд и страсть к работам старых мастеров привели дедушку к тому, что под конец жизни у него появилось немного денег.
Дедушка Саддик почти не видел, ему нужно было объяснять, что происходит на экране. Мы с Фатимой привели его. Я уселся с хозяевами, а она встала в дверном проёме. Её ноги в старой юбке нашей матери напоминали рыбий хвост. Она походила на русалку с камбоджийских и тайских картинок, Суваннамакчу, дочь демона Раваны, которая воровала у Ханумана камни, пока тот строил дорогу на Ланку.
Я посматривал на Фатиму в проёме, сравнил себя с Хануманом, о котором мы смотрели спектакль[36]. Суваннамакча безумно влюбилась в Ханумана. Я надеялся, что, может быть, и моя сестрёнка наконец посмотрит на меня другими глазами. Я опять размечтался, что скоро женюсь на ней. Поговорю с дедушкой, и тогда ничто не разлучит нас.
По телевизору шёл местный конкурс красоты. Индианки уже не раз становились Мисс Мира и Мисс Вселенная, и люди помешались на этих шоу. Каждый втайне надеялся, что его красивая дочь или племянница однажды победит на таком конкурсе.
– Вот кто должен стать Мисс Мира, вот у кого лицо на миллион рупий, – приторным голосом сказал сосед дедушке, кивая на Фатиму.
Мои лёгкие обожгла смола ревности. Мне не понравились эти слова, захотелось толкнуть соседа и сказать: «Послушай, смотри на свою жену». Потом я вспомнил, что у него есть сын, который работает в Бахрейне, бывший одноклассник Фатимы. Я понял, для чего они позвали дедушку смотреть эту дурацкую передачу. Я разозлился, но вместо того чтобы нагрубить соседу, сердито сказал Фатиме:
– Ты всё равно не смотришь, иди домой, тебе надо заниматься.
Её глаза сверкнули, она рванулась и исчезла, только пурпурный штрих расчертил воздух, взбитый стонами цикад, как масло.
Утром в сумерках, под небом цвета голубиной крови Фатима бесшумно собирала завтрак, до открытия первых чайных убегала на остановку. Возможно, чтобы не видеть меня, она бродила по улицам городка, мимо мечети, мимо ворот в китайском стиле с бирюзовыми драконами, вдоль заборов с расклеенными одинаковыми портретами усатых политиков. Я думал целый день: что она делает, с кем разговаривает. Что, если познакомилась с кем-то на своей учёбе? С проходимцем в тёмных очках и на мопеде. От одной мысли об этом в груди взрывалось солнце.
Мне нужно было составлять каталоги. Дедушка за долгие годы завёз в дом столько предметов, что мы сами не знали, какие сокровища рассованы у нас по этажам, в ящиках шкафов. Целый день я описывал тяжёлые серьги, которыми прежде женщины Кералы растягивали себе уши до плеч; глиняные лингамы, которые беременные бросали в реки и ручьи, чтобы родился сын; деревянных кобр, палочки для нанесения сурьмы и картины.
Дедушка вёл путаную классификацию в разрозненных тетрадях. Записывал не по времени, а по происхождению предметов: искусство племён, элементы исламской архитектуры, индуизм, христианское искусство. Последнее выражало страдание больше, чем что-либо в нашей коллекции.
Я не знал, куда записывать некоторые вещи, если следовать дедушкиному методу. Например, рисовую мельницу из камня, деревянные сандалии, традиционные керальские засовы или орехокол. Я ходил мимо полок с артефактами прошлых столетий, вдыхал пыль, передвигал статуи и сундуки. Думал распределить вещи по эпохам. Начать с возникновения княжеств, перейти к эре торговли с Арабским Востоком и Китаем, оттуда к прибытию европейцев, выделить колониальный период. Потом собрать уголок истории после независимости вплоть до нашего с Фатимой детства. Я хотел сделать лавку атласом человеческой жизни, музеем, в котором хранится красота повседневности разных времён.
Эта работа отвлекала меня от сжигающих мыслей. Я постоянно посматривал на японские настенные часы с маятником. Считал, что, даже если автобус опоздает, Фатима будет в городке в три часа. Я представил, как она пойдёт от станции, минуя позолоченную статую, нашу с мамой закусочную, которая ещё недавно называлась «Утро», а теперь из-за туристов превратилась в «Кафе солнечный рис». Я думал, что, возможно, Фатима остановится выпить чаю на углу, а потом спустится в переулок, обняв свои учебники. Но она не пришла в расчётное время. Я взбесился, бросил амбарную книгу, прошёл садом, потряс деревянные колонны, расставленные одиноко. На меня осыпались комья пыли.
По безмолвной улице пробежали школьницы в серо-розовой форме. На велосипеде проехал продавец лотерейных билетов. Этот рано состарившийся мужчина прежде был сильным игроком в крикет, но его не взяли в сборную из-за того, что он из Кералы. В команду принимали людей из Бомбея и Дели, он оказался не нужен. Красивый и гордый человек тлел на наших пустынных улицах.
– Друг, ты не видел мою сестру? – спросил я его.
Тут же пожалел о своём вопросе: что подумают люди – Ферхан не знает, где его Фатима.
– Она спустилась на пляж, – сказал продавец. – Купишь лотерею?
– В другой раз, друг, – сказал я и сунул ему несколько рупий.
По пустой улице я отправился к обрыву. Океан был плоским, серебристо-серым, как посуда из закусочных. Я стал спускаться по лестнице из пористых камней. Ступени круто уходили вниз, вдоль них крючились панданы и фиговые деревья. Круглые листья фикусов осыпали ступеньки и красную землю склона.
Через заросли я увидел лиловый камиз Фатимы. Она заметила меня и ушла за линию прибоя, как будто перешагнула границу. Океан брызгал на шальвары, пена рисовала карты неизвестных земель, которые тут же распадались. Фатима ходила среди пузырьков, словно в лабиринте.
– Пошли, – сказал я, – пора есть. Дома надо заниматься, у тебя есть дом.
Она подобрала книги, которых почти коснулся прилив. Пока она поднималась, я смотрел, как широко выпирает у неё под камизом. Как жёсткие и прямые волосы, собранные в хвост, мотаются по спине. Я чувствовал злость на Фатиму, словно она не выполнила какое-то обещание. Меня раздражало, что она, как многие мусульманки в нашем штате, не носит платок, не закрывается никабом. Да, у нас есть кварталы, в которых кажется, что приземлился в Саудовской Аравии, там молодёжь изо всех сил пытается приблизиться к арабской культуре. Они знают, что их будущее в Заливе, но в основном женщинам всё равно. Я взбесился из-за того, что сам избаловал Фатиму.
Мне хотелось сказать: «Слушай, хватит вилять бёдрами перед всем городом». Потом я снова посмотрел на её волосы, вспомнил, как заплетал их в косички. Мне захотелось скулить от того, во что превратилась моя сестрёнка.
Никто не ходил по этой лестнице, спрятанной в зарослях. Туристы толпились у главного пляжа, там же индуистские священники проводили обряды по умершим. Рыбаки ловили рыбу в другой бухте. Остальным незачем было идти к океану. Я подумал: «Мы всё равно поженимся, мы всегда будем вместе». Потом я подумал, что сосед может уговорить дедушку и тот отдаст Фатиму этому идиоту из Бахрейна. Я рассвирепел ещё больше и сказал:
– Фатима.
Она вздрогнула. Я поднялся к ней, притянул её к зарослям на склоне, рядом со ступеньками. Она дёрнулась, я прошептал:
– Ну хватит.
Я прижал её, направил к земле. Она была горячей от солнца, состояла из того же запаха, что я сам – запаха старых статуй и фруктов, солоноватой воды, что скапливалась в ведре в нашей душевой. В её волосах был аромат песка и застарелых красок. От лиловой ткани тянуло измельчёнными ракушками и стиральным порошком «Нирма», с девочкой в голубых носках на упаковке.
Я глотал воздух, как голодный у пекарен. Потом стянул её шальвары, другой рукой расправил на себе хлопковую ткань. Жадный прилив бросил меня внутрь. В подмышках по синтетике у Фатимы растеклись пятна пота. Мне было тесно, я хотел прорвать мякоть и разлиться. Я двигался, проверял, чтобы никто не шёл по ступенькам, зажимал ей рот ладонью – боялся, что она закричит. Но она не кричала, она смотрела с удивлением, как в детстве, когда я рисовал для неё комикс.
На земле у её плеча были рассыпаны зелёные и бурые осколки стекла. Солнце сверкало на них, словно на редких самоцветах. Мне захотелось сгрести их. Внутри у меня закололо. Всё мучение этого душного дня, целой жизни вырывалось из меня толчками. С океана подул ветер, зашевелил острые листья панданов. Я оторвался от Фатимы, поднялся, одёрнул ткань, присел на корточки. Она закрыла лицо дупаттой. Я погладил её по руке:
– Нам не обязательно ждать, мы всё равно поженимся.
Она ничего не ответила. Я поправил на ней камиз, как на ребёнке. Она отвернулась и продолжала лежать на земле.
– Ты пойдёшь домой? – спросил я как можно ласковей.
Она молчала. Я достал из кармана рубашки мятые рупии. Я хотел отдать ей деньги, но она не шевелилась. Она дышала под дупаттой, и ткань едва заметно приподнималась. Тогда я положил купюры на стёклышки возле её плеча.
– Сходи, поешь досу, я сегодня ничего не готовил, делал опись. Купи чатти-патири[37].
Я помню, как в детстве она смотрела своими глазищами на эту сладость из слоёного теста и орехов, но мама редко покупала нам.
Я ещё посидел рядом, погладил её по руке. Она не двигалась. Потом я пошёл дописывать каталог. Фатима всё лежала, а портрет Ганди слегка шевелился среди стеклянных вспышек.
Каждый день я ждал её возвращения, с той же тоской, с которой когда-то высматривал на автостанции маму. Но Фатима стала скользкой, как хитроумная русалка с камбоджийских картин.
Я ходил встречать её. Отправлялся заранее, садился на тротуар, глотал пыль и выхлопные газы. Из Тируванантапурама приезжал автобус, Фатимы среди пассажиров не было. История одинокого детства повторялась. Я шёл домой, мне хотелось сдавить что-то неуловимое, выжать из него весь сок. Жаркими вечерами внутри у меня было сыро, как в яме.
Доро́гой продавец лотерейных билетов, бывший крикетный игрок, говорил мне:
– Видел твою сестру, она пошла к дальнему утёсу.
Гнев во мне раскалялся ещё сильней. Я собирался поговорить с дедом Саддиком насчёт свадьбы, но не знал, как подступиться к разговору. Я не был уверен, что дедушка вообще поймёт, о чём речь. Но надо было как-то начинать.
Она не приходила до самой ночи, а в сумерках сидела у ног дедушки, разложив учебники. Я спрашивал:
– Ты ела?
Она кивала, хотя я видел, что еда, которую я приготовил днём, почти не тронута. Дедушка дремал. Мне хотелось подойти, обнять её сзади, прижать к прохладному полу.
Дни проходили однообразно, а ночами я крался к комнате Фатимы, дёргал дверь, но сестрица закрывалась на задвижку. Я хотел вырвать дверь с мясом, но боялся поднять шум.
В тот вечер я не ходил на автостанцию. Ездил в Кочи забирать домашний алтарь, выполненный в форме лютеранского храма, и бронзовую статую Шивы. В Кочи я познакомился с бригадой рыбаков, которые добывают рыбу с помощью чинавал – сетей, подвешенных на длинных бамбуковых шестах. Эти сети завезли на наши берега китайцы в четырнадцатом веке, и я думал, как бы поставить такую конструкцию возле лавки. Она привлекала бы внимание, туристы заходили бы спросить, что это такое.
Мы поговорили о том о сем. Бригадир рыбаков с лицом старого ханьца сказал, что ловится одна мелкая рыбёшка.
– Все каналы вычерпали до дна, зарабатываем только фотографиями с туристами.
Потом я отправился в Еврейский квартал. Посмотрел антикварные лавки и понял, что наша ничуть не хуже. Заглянул в синагогу с керамическим полом, расписанным вручную. Если бы мог, я бы унёс к себе всё, что было в Еврейском квартале: от уличных фонарей и оконных ставен до кружева и швейной машинки из магазинчика «Ручная вышивка Сары». Среди датских особняков, еврейских мастерских, в которых нынче торгуют малаяли[38], я почти не думал о Фатиме.
Уже в глубокой темноте водитель остановился у нашего дома, захваченного шорохом кокосовых деревьев. В густых звуках ночи мы с шофёром выгрузили алтарь и статую, оставили их в саду. Я расплатился с водителем и поспешил в дом. Мне показалось, что из тысячи запахов, которые всегда переплетались здесь, исчез один, самый главный. Я нюхал воздух, как ищейка. В темноте белели чистые простыни, Фатима сложила их стопкой на стол. В зеркале мелькнуло моё отражение. Я подошёл к двери её комнаты, собираясь ломиться, пока она не откроет, выкорчевать задвижку, но дверь легко поддалась, так что я чуть не упал в комнату.
– Фатима, – сказал я.
Никто не отозвался. Я подошёл к кровати, чтоб навалиться на Фатиму всей своей измученной тяжестью, но постель оказалась пустой. Она была аккуратно застелена, украшена полосой традиционной ткани, мерцающей, как металлический мостик среди затопленных островов.
Я зажёг лампу, распахнул шкаф: ткани на вешалках дрогнули. Я дёрнул ящик стола, там валялась разная ерунда: пластиковые браслеты, серёжки из лавки, которые Фатима взяла поносить, заколки, похожие на позолоченных крабов, разноцветные резинки для волос, помада, тетради. Отсюда она ничего не забрала.
Я стал трясти тетради. Оттуда выпали накорябанные на листочках стишки от идиотов из колледжа, полные воняющей нежности и штампов из мелодрам. Я подумал: «Фатима, ты у меня узнаешь, сестрица!»
Я вышел из комнаты, во мне ещё жила ядовитая надежда, хотя в груди всё выгорело, и чёрный пепел кружил, прилипая к рёбрам изнутри. Я поднялся на крышу. На бетонном полу распростёрлась ночь, гирлянда у соседей переливалась разноцветными огоньками. Мне хотелось сорвать её, обжечься электричеством и заплакать. Я вдруг подумал, что не плакал с тех самых пор, как ушла мама.
Я заметался по крыше. Тёмные деревья надвигались со всех сторон, как толпы призраков. Потом надежда снова подступила к моему горлу, как рвота. Я спустился по лестнице, увидел, что расчёска и зубная щётка Фатимы лежат с краю ступенек. Я подумал: «Какой я дурак, она моется». Но и в ванной её не было. Капли воды падали в ведро, звук всплеска создавал глубокое эхо. В ведре были замочены её вещи, смешанные в скользкий разноцветный ком.
Страх, вот что я испытал. Я уменьшился – из мужчины превратился в ребёнка, которого бросила семья. Мне нужно было лунное молоко Фатимы, я пил бы его, захлёбываясь пеной. Она оставила меня умирать от голода.
Я вышел из дома, быстрым шагом двинулся по улицам. Меня окружила тёплая темнота. Только в киоске в конце улицы ещё сидел продавец, смотрел телевизор. Киоск был единственным источником света.