Нас читали, как вырванные страницы
Детских тетрадей, сложенных в конус,
Чтоб насыпать горячий чанаджоргарам.
Нас слушали, как песни с дешёвых кассет
В переполненном автобусе.
Лила рассказывает о Фатиме и других женщинах
На меня летела водяная пыль, а Фатима желтела и дрожала от холода.
– Ужас, всё равно что на улице мыться, – бормотала она.
Её широкая спина покрылась гусиной кожей. На позвоночнике сверкал красный глаз уродливой подвески в виде рыбы. Фатима перевернула её, пока мыла себе впереди.
– Споласкивайся скорей и выходи.
Я обращалась к ней, как к младшей сестре, держала пёструю простыню, загораживала её от других женщин. Те сидели на корточках возле вёдер, не снимая дешёвые сари, тёрли друг другу открытые участки спин и плеч. Мокрая синтетика прилипала к телам. По полу текли струи серой пены, уносили за собой волоски. Гудело эхо ожесточённой стирки и разговоров.
Нагреватель воды едва работал: пустит тёплую струю, и снова льётся ледяная. Босые ноги Фатимы нетерпеливо переступали по кафелю.
– Лейла, – она произносила моё имя по-арабски, с выдохом «а» на конце, – пожалуйста, попроси Риту, пусть принесёт горячую воду из кухни, терпеть нельзя, да мне и волосы не промыть.
Такая она была нежная. Понятно, у них в Керале и зимы-то не бывает. Я попросила одну женщину подержать ей простынь. Фатима не могла стоять голой на глазах у стольких людей, пусть и таких же женщин, а мыться в одежде казалось ей диким.
Я подняла подол, перешагнула серые пенные ручьи, обошла мокрых соседок. Многие в первый раз попали в настоящую душевую. Прежде они купались лишь в старых храмовых прудах, в реках, по которым плывут бензиновые разводы и пластик. Ополаскивались в утренних сумерках, до пробуждения мужчин. Эти женщины посмеивались над чувствительностью Фатимы, но тихо, с уважением и восхищением.
Я принесла ей тёплую воду. Я жалела её, возилась с ней. Очень она была молода для всего, что с нами там происходило. Мы оберегали её, просто потому что она ещё девчонка. Хотя не глупая, нет, себе на уме.
Зубы Фатимы стучали так, что, казалось, расколются друг об друга. Я помогла ей смыть шампунь с жёстких, как проволока, волос и скорей набросила на них полотенце. Она натянула на влажное тело ситцевое платье с бордовыми узорами. Нам всем выдали такие, похожие на домашние сорочки. Мне – серую и розовую, в мелкий узор. Эти расцветки совсем мне не шли. Мне всегда подходили оттенки мха, пыльной листвы. На праздники – нефрит и опалово-зелёный. У меня дома много платков таких цветов, я ношу их с камизом и джинсами. Зимой сверху надеваю тёплую куртку. До того как связаться с клиникой, я любила сочетать вещи. Любила ходить по улицам, чтоб люди глазели и думали: «Вот Лила идёт, ни стыда ни совести. Дети от разных мужей». Любила, чтоб мужчины скорбели оттого, что дети мои не от них.
Пока я помогала Фатиме помыться, Хина уже приготовила нам чай, принесла на подносе стаканы из столовой, поставила на кровать. Риту устроилась с ногами на постели, свежая Фатима – рядом, вся в химическом аромате шампуня, как пластиковый цветок. Мы ещё в самом начале сдвинули наши четыре койки так, что получился уголок вроде комнатки. За долгие месяцы мы, четверо, стали как семья. Иногда, правда, раздражались друг на друга, но каждая умела урегулировать – вовремя принести воды, если подгорает.
Не думайте, что мы объединились из-за религии. Риту же из индуистской семьи. Да и Фатима, мусульманка из Кералы, – не то же самое, что девушка из исламского гетто в Джайпуре, как Хина. И уж конечно, культура каждой из них далека от того образа жизни, что я веду в Дели.
Не мне вам рассказывать, что керальские мусульмане маппила, к которым принадлежит Фатима, далеки от северных ортодоксов. Маппила не живут в сегрегации, им без разницы, едят ли соседи свинину. Они обучают своих девочек наравне с мальчиками и не устраивают детских браков. Мусульмане Кералы – потомки арабских торговцев либо брамины, принявшие ислам в Средние века. В общем, они не мы, они не оглядываются по сторонам.
Но вот лицо Фатимы было не арабским, скорей с едва уловимой индонезийской примесью, с кожей оттенка риса и невероятными продолговатыми глазами. Она отличалась от нас, северянок. И наверное, отличалась от темнокожих южанок с курчавыми волосами. Глядя на неё, я часто думала: «Что за подкидыш джиннов?» Она была очень молодой, но в то же время будто бы старой, не из этого времени, а из каких-нибудь пятидесятых. Разговаривала, как прогрессивная девушка, но других эпох. Она знала, как красиво расположить слова в речи.
О Хине и Риту я расскажу. Вы поймёте, мы были разные, но сдружились, потому что нам было о чём поговорить, кроме мыльных опер, которые крутили в столовой по вечерам. Только мы и пользовались местной библиотекой, если её можно так назвать.
Эта библиотека вообще-то состояла из одного стеллажа. Сначала там были в основном легкомысленные книги вроде Четана Бхагата или Абишека Капура[17], туристические брошюры и журналы о кино, но хозяин по нашей просьбе добавил на полки сборники поэзии и прозу. Хозяин приносил нам из книжных всё, что мы заказывали. Ему нравилось выполнять наши безобидные капризы. Выпускать нас в маленькую область свободы, вдали от границ, за которыми начиналось недозволенное. В этой области мы могли быть не просто арендованными телами, а людьми с сердцем и мыслями. Потому мы с удовольствием и подолгу решали, какие книги попросить. Обсуждения занимали у нас часы.
Фатима перечитывала рассказы Манто[18], просила книги об истории Дели, архитектуре моголов. Она подолгу рассматривала фотографии старых особняков-хавели. Хина любила книги о том, как достичь успеха, Риту – альбомы по искусству. Мне нравилось читать всё подряд, лишь бы время прошло.
За наше проживание и питание платили заказчики. Для многих женщин это была прекрасная возможность отдохнуть в хороших условиях. Для некоторых даже роскошью – душевая, столовая, спальня, туалет в конце коридора с вечным запахом освежителя воздуха. Туда часто залетали летучие мыши, а раз забралась израненная макака. В тот день все делали свои дела в душевой. Потом узкое окно закрыли решёткой.
В спальне женщины сменяли друг друга, но обычно занято было около двадцати кроватей, расставленных вплотную. На бледных стенах – единственная картинка, павлин из старого календаря. На окне тоже установили решётки якобы от обезьян, но на самом деле от нас самих. Пол отдавал хлоркой: в комнате мыли каждый день, чтоб не было инфекций. Только в плафоне скопились высохшие тела насекомых, из-за этого свет казался грязным.
Внизу находилась приёмная, кабинеты для процедур и родовая. Все помещения утрамбовались в узкий дом с пыльными стенами в блоках кондиционеров. Между клиникой и высокой оградой, посыпанной стеклом, – палисадник шириной в шаг. Выходить в палисадник нам запрещалось. Под присмотром санитарок мы могли постоять на крыше, глотнуть воздуха.
Таким, как я, проверенным, разумным женщинам из Южного Дели, разрешалось уйти ненадолго, но не больше двух раз за весь срок. К таким, как Хина, мог пару раз прийти муж, но за встречей наблюдал персонал. Да пожалуй, у нас было своё кастовое и классовое общество, с маленькими привилегиями для тех, кто поумней. Но привилегии были едва ощутимы, потому что хозяину не нравился беспорядок. Да и поощрял он одних, чтоб управлять всеми.
Сами по себе мы не были важны, понимаете? Только дети внутри нас. Хозяин получал за детей огромные деньги; если бы что-то случилось, у него начались бы проблемы. По контракту мы должны были сидеть в общежитии клиники весь срок. И мы сидели.
День нужно было перекантоваться, а ночью всё менялось – коридоры втягивали ночной ветер, неутомимый стон города, экстатический и мученический одновременно. Мне нравилась ночь, без женской суеты, тряпиц, пустой болтовни. Я лежала, глотала звуки. Мой родной район Мехраули поскрипывал, шуршал, как прислужник в ногах господина-столицы. Мой древний район, обедневший и ставший пригородом, точно разорившийся махараджа, собирающий металлолом.
Иногда по ночам я слышала, как псы воют на пустыре, где они жили вместе с дикими свиньями. Пустырь был одной границей Мехраули, а другой служила дорога к минарету Кутаб-Минар. Между ними хаотично сплетались улицы. Большинство женщин понятия не имели, где находятся.
Я сама, прожив в Мехраули с рождения, не представляла, что тут есть такая клиника. Я знала, конечно, что район наш состоит из слоёв. На одном – сидят достопочтенные тётушки, детишки бегут в школу, одинокий охранник из Археологической службы скучает у руин Зафар-Махала[19]. На другом – грабят прохожих, продают квартиры в незаконно построенных домах и восстанавливают девственную плеву. Я и сама не раз прибегала к таким услугам, сама жила и в том и другом мире. Вот для меня и нашёлся дом в прослойке посередине.
Мы четверо так сдружились, что называли мужа Хины, Малика: «Один мужчина на четверых». Бывало, он стоял под окном, а Хина торчала у решётки. Они кричали друг другу разную ерунду, как будто у них роман и это ему она вынашивает сына. Все чувствовали неловкость и стыд. Одна из женщин как-то сказала в окно:
– Слушай, там у неё ребёнок другого мужика, хватит блажить на всю округу.
Малик покраснел, стал оправдываться:
– Знаю, я знаю, что он не мой, но я не могу не любить его. Он часть Хины, моей луны. Но я всё понимаю.
Он ушёл грустный тогда, – может быть, не надо было говорить такое? Он так любил Хину, что даже если бы она забеременела от другого обычным путём, он бы её не прогнал.
Иногда мы просили Малика купить нам сладости на базаре. Он передавал через охранников коробочки с гулаб джамуном, сочным от сиропа. Сотрудники проверяли, нет ли внутри папирос. Нас держали строго, говорю. Мы же не на праздник пришли. Вы спрашиваете, могла ли Фатима передать через Малика весточку? Нет, за нами всегда смотрели санитарки, и потом охранники заметили бы. Думаю, она была осторожна. Не хотела потерять привилегию жить в общежитии. Я же говорю, выходить запрещалось – в нас находились дети заказчиков, их запрещалось уносить, рисковать их жизнью. Я знаю, что девчонок, у которых сдавали нервы, просто запирали внизу. Там нельзя было психовать. Да и поначалу Фатиму всё устраивало, она пришла выносить и отдать ребёнка, как и мы все.
Ну а что до Хины, муж любил её, как богиню. Очень страдал из-за того, что ей пришлось подписать контракт. Они собирались купить дом, а пока арендовали две каморки в ветхом здании в мусульманском гетто в Джайпуре. Им было тесно с двумя детьми, с родителями и братом Малика. До того как подписать контракт, Хина ещё кормила родную дочку грудью.
Хина оказалась очень послушной. Её словно создали для этого ремесла. Ни рвоты, ни слабости, ни плохого настроения, лишь полудикое, скрытое за детской улыбкой удовольствие от беременности. Она делала всё, что говорят. Утром молилась, пила воду и ела замоченный миндаль. Тщательно мылась по полчаса, даже если холод стоял невыносимый, пользовалась бритвой, чтоб не смущать врача. В нашей столовой налегала на овощной самбар и яйца, пила много молока.
Вечерами по общему телефону в коридоре внизу Хина говорила со своей «старшей диди»[20], так она называла заказчицу. Курлыкала, будто голубка, рассказывала, «что поел малыш», а иногда просто стояла, приложив трубку к животу.
– Меня сейчас вырвет, – закатывала глаза Фатима.
– Успокойся, – говорила я. – Эти люди о ней заботятся, они имеют право на разговор и прочие глупости.
– Она пытается навязаться к ней в сёстры, но ведь ясно, что мы для них никто. – Фатима не могла угомониться.
– Слушай, она хочет подружиться, чтоб потом хоть иногда видеть ребёнка.
Фатима отмахивалась. Она, я и Риту лишь раз встречались со своими заказчицами, но старшая диди Хины много раз приезжала с шофёром. Пока водитель затаскивал внутрь пакеты, полные фруктов, шарфов, красивых браслетов, её старшая диди медленно шла, придерживая пустой живот. Хина спускалась вниз, в красивый холл, и они просиживали там, обсуждая ребёнка. Потом весь вечер мы рассматривали подарки.
Нам всем было немного грустно. Хину баловал муж, дети, заказчица, даже хозяин. Хина словно притягивала свет, это получалось само собой. У неё было круглое детское лицо, сама она была невысокой, мягкой, как будто сшитой из материи. Чистая, даже после подписания этого дьявольского контракта. Даже Фатима со своими коммунистическими взглядами и подростковым максимализмом не могла на неё злиться всерьёз. Хина приносила в общежитие домашний уют, которого нам всем не хватало. Мы тянулись к ней, как блёклые бабочки к ночной лампе.
С Фатимой мы пришли вместе. Она в первый раз, а я в третий. Хозяин улыбнулся мне:
– Лила, благодаря вам мы спасаем семьи.
В клинике обожали выставить всё в ослепительном свете добра. Но меня не волновали семьи, я просто копила на учёбу сына. Мой сын – от первого брака, а муж не выносит тратиться на него. Ему кажется, что он перечисляет деньги на счёт моего бывшего. Когда-то муж был моим любовником, я ушла к нему из брака, устроенного общиной. Я любила его, с ума сходила от страсти. Но не рассчитывала, что мой возлюбленный окажется прижимистым. Когда мы тайно встречались, прятались в лабиринтах Мехраули, он был щедрым, разговаривал со мной на языке романтики. Но когда мы поженились – переменился в одну ночь. От одних печалей я ушла к другим. Мой муж неплохой человек, но обожает только нашу общую дочь.
Он работает в конторе бухгалтером, вместе с матерью держит магазин с сигаретами, чаем, разной мелочью. До клиники я зарабатывала тем, что вела уроки английской грамматики по домам, этого хватало на оплату расходов, но мне нужно было где-то взять деньги для сына, чтобы он перешёл в хорошую школу, а потом в колледж. Я знала, что муж не даст и рупии.
Когда я впервые сказала, что заключу контракт, думала, от ярости мужа по стенам пойдут трещины. Он просто взбесился, орал, что это грех, что Аллах накажет нас всех. Я подождала, пока он утихнет, потом пошла и подписала бумаги. В нашей клинике не требовалось согласие мужа, хозяин плевал на правила. Наверное, он договорился с чиновниками и полицией. Я не помню, чтобы кто-то хоть раз проверял клинику. Всё решалось вдалеке.
В общем, я подписала договор, вернулась домой и сообщила, что пути назад нет, мне подсадят эмбрион. Муж снова орал:
– Лила, что у тебя в голове? О чём ты думаешь?
Потом я принесла первые деньги, часть положила под процент в банк. И мужу отдала немного. Он смог купить холодильник в магазин, к ассортименту добавились йогурты, ласси, мороженое.
Он больше не орал. Говорил ночью, прижимая меня к себе:
– Лила, может быть, ты правда помогла кому-то.
Я плакала в те ночи, мне было так горько. Я всё время думала о ребёнке, молилась о нём. Мне выписали лекарство для подавления лактации, но оно почему-то не подействовало, и я чувствовала, как набухает и болит грудь. Мне казалось, ребёнок где-то рядом, спит и тихонечко дышит. Вдохи и выдохи слабые, скользят, как воробьиные тени. Я лежала и прислушивалась до тех пор, пока красное солнце не прорывалось через волокна смога.
Я вставала, сцеживала молоко, разбивала комки в груди. Относила молоко в клинику, чтоб передали моему ребёночку. Не знаю, передавали ли они на самом деле, но для меня это была хоть какая-то связь с малышом. Некоторые женщины берут деньги за своё молоко, а я просто хотела, чтоб он поел.
Мне не сказали, девочка это или мальчик. Я почти не видела заказчиков, даже не запомнила их лиц. Если бы мы встретились на улице, то не узнали бы друг друга. Потому часто в магазинах и в парках я останавливалась и смотрела на семьи с младенцами. Думала: «Вот несут моего сыночка», «Это моя дочь плачет, почему они держат её так неловко». Мне хотелось подойти, поправить шапочку, натянуть задравшуюся кофту. Все дети города стали моими в те дни. Я шла за ними, как собака. Иногда подходила к людям слишком близко, заглядывала в лицо ребёнка, и люди отшатывались от меня, как от ненормальной. Один человек даже грубо накричал на меня: «Отойди, чего ты пялишься? Ты его сглазишь».
По ночам я тряслась мелкой нервной дрожью, у меня пропал сон. Днём в ушах стоял шум, руки потели, сердце начинало бешено стучать. Я думала, что Аллах и в самом деле проклял меня, при жизни я попала в ад. Муж отвёл меня к врачу, тот назначил успокоительные. Стало лучше, прошлое медленно отдалялось.
Через полтора года я снова вернулась в клинику: нужно было думать об учёбе сына. Денег от первой сделки не хватало. После следующих родов я тоже страдала. Казалось, об сердце затушили сигарету. Я не могла как следует заботиться о своих детях, быть хорошей женой и невесткой. Долгое время я не хотела видеть мужа, ждала ночи, чтоб он уснул, делала вид, что занята домашними делами. Мыла стены в нашем магазине. Со злостью думала: «Если бы ты не был таким жадным, мне не пришлось бы терпеть всё это». Я не могла работать, мысли всё время куда-то убегали. Я старалась сосредоточиться на том, что помогла другой несчастной.
Мой организм очень устал, под глазами появились морщины. Я перестала быть той женщиной, что когда-то соблазнила мужчину, просто покупая сахар в его магазине. Даже не у него, а у его матери. Он-то смотрел из дальней комнаты. Но я вернулась в клинику в третий раз. Нужно было достать ещё немного денег.
Извините, если мой рассказ сбивчивый, я как-то поглупела от всех этих процедур.
Как только мы с Фатимой поселились в клинике, хозяин сказал, что приедут клиенты, будут выбирать «помощниц». Там избегали слов «суррогаты» или «матери». Нас сразу приучали к тому, что мать – это заказчица, а отец – её муж. Никто не говорил и об аренде матки, не употреблял слов, которые намекали на то, что мы собрались здесь из-за денег. Нам с утра до вечера твердили, что мы делаем доброе, почти святое дело. В конце концов мы даже поверили, что так оно и есть.
Мы спустились в холл, где воздух был так ароматен от масел, что хотелось глотнуть его, как сладкую воду. После нашей спальни, где смешивались женские запахи, в холле было приятно. Лампады подсвечивали статуи богов в нишах. Позолоченные стены копировали дворцы Джайпура. Я уже знала, нас ждёт небольшое унижение, которое будет оплачено позже. Относилась спокойно к этому кастингу – не они, так следующие выберут кого-то из нас. Чем скорей начнёшь, тем раньше получишь деньги. А Фатима не знала, что будет. Она замкнулась, насупилась. Я сказала: «Слушай, расслабься, такая работа, нам заплатят за неё». Но вокруг Фатимы как будто образовалась ограда, из-за которой она сверкала продолговатыми глазищами.
Хозяин и врачи поставили нас у стены. Заказчики без обуви прошли по мягкому ковру, заглянули в наши лица. Я надеялась, что они пытаются разглядеть что-то в душе, в сердце, а не только цвет кожи, фигуру, здоровье волос. Санитарка, которая хорошо меня знала, сказала, что этим заказчикам уже несколько раз не повезло с суррогатами. Они боялись ошибиться, нервы их так и искрили, вот-вот подожгут клинику. Поэтому они позвали нас, обычно так не делали, просто брали того, кого назначал хозяин.
Сначала на нас пялился мужчина в очках с красной оправой в мелких стразах. Глаза у него были сухие, а очки поблёскивали. Мужчина не скрывал раздражения из-за того, что ему досталась неудачная жена, дурацкая клиника и он вынужден терпеть все эти неприятности.
Женщина осторожно ступала маленькими ногами с круглыми ноготками, покрытыми синим лаком. На ней был льняной костюм, она носила много крупных золотых украшений, но в теле, укрытом дизайнерскими вещами, образовалась плотина из мусора, сгустков крови, гормональных лекарств, которые не помогли. Я увидела ужас в её глазах цвета сажи. Но Фатима не заметила печали женщины в дорогом наряде. Она впервые попала на этот отбор, он унизил её.
– Что происходит? Почему они смотрят на нас, как на товар? Вы с ума сошли! Мы что, занимаемся здесь проституцией?
Она сказала не так уж громко, но все услышали. Хозяин принялся извиняться, а врачи увели Фатиму.
Пепел засыпал глаза заказчицы, в порыве сострадания я коснулась её руки.
– Как тебя зовут? – сказала она откуда-то из глубины своего пожарища.
Её золотые украшения тревожно блестели.
– Меня зовут Лила. На моём счету две успешных процедуры. У меня также двое своих детей. Я помогу, сестра, – сказала я искренне, чувствуя глубокую связь наших страданий.
Так и получилось, что вместо Фатимы, которая предназначалась этим людям, выбрали меня. «Как хорошо, Лила, что ты снова пришла, – сказал хозяин, – им нужна мусульманка для их ребёночка». Фатиму хозяин записал каким-то простакам, которые соглашались на всё, что им дадут, не разбирая.
Как я объясняю её поступок? Послушайте, думаю, просто вначале у неё не было связи с ребёнком. Она хотела передать ребёнка людям, которым он нужен. Она не могла сказать семье, её опекал старший брат. Как бы она сказала? Это маленький городок, это не Дели. Неизвестно, чем бы кончилось такое.
Повторите, пожалуйста, свой вопрос. Нет, я не осуждаю её. Она выбрала свою дорогу. Не самую плохую, надо сказать. Но разве мы разбираем моё личное отношение к поступку Фатимы? Вы же хотели узнать, как мы жили в клинике, так можно продолжать?
Спасибо. Фатима не забивала собой пространство, она была ненавязчивой, не то чтобы тихой. Нормальной. Больше всех хлопот доставляла Риту. Вот уж кто состоял из слёз. Её глаза были двумя морями в ядовитой нефти. Если бы не живопись, она бы точно не выдержала.
За работой она забывалась. Сидела на полу в столовой, покрывала полотна смесью мела и клея из семян тамаринда. Масса впитывала краску, как будто втягивала её тысячами маленьких губ. Риту никогда не рисовала эскизов карандашом. Она работала сразу. Вместо рамки по краям картины извивались в танце девушки, к центру стремился орнамент из тонких цветов, которые Риту выцарапывала в краске. Узор стекал в колодец, в колодце лежали эмбрионы.
Мы удивлялись фантазии Риту, её умению с помощью древней техники паттачитры изобразить наши современные страдания. Мы ходили в столовую смотреть. Свитки сохли на пластмассовых столах, а мы бродили, как по музею. Это добавляло нам эмоций. Хозяин тоже приходил, хвалил работы Риту. Даже купил несколько. На одной из них мужчины из маленьких красных точек гнались по полю за девушкой.
Из-за натуральных красок на этаже пахло сотворением мира. Белый цвет Риту создавала из варёной яичной скорлупы, измельчённой в ступке. Она замачивала и нагревала порошок до получения молочной пасты. Красный делала из глиняных черепков, чёрный – из них же, только прокопчённых над огнём. Зелёный – из листьев, которые рвали для неё санитарки на улице. До конца срока Риту запрещалось выходить, даже на крышу подниматься. Её считали чокнутой.
У Риту была мечта, и ради неё она терпела бурю внутри. Она хотела открыть лавку, продавать холсты, делать большие заказы на праздник повелителя вселенной, во время которого улицы её родного Пури затоплены шествиями и сам город похож на разноцветное полотно. Родители не давали Риту учиться. Она сама осваивала искусство. Чтобы заниматься им, ей пришлось выйти замуж за пожилого мастера, много старше, который поддерживал её. Дома у неё остался маленький сын.
В общем, Риту была женщиной с призванием. Но её уничтожали инъекции и лекарства, которые заставляли тело принять чужие эмбрионы. Несколько раз по ночам у неё открывалось кровотечение, её отводили вниз по лестнице и кололи столько гормонов, что не выдержал бы и вол. Лекарства разбивали её, как ядра стены крепости. Мы привыкли к тому, что Риту постоянно плачет. Посреди дня она ложилась на кровать и захлёбывалась рыданиями.
– Я не смогу, не смогу.
Стоны смешивались в её булькающем горле. Мы садились к ней на постель, гладили её. Думаете, мы никогда не хотели того же?
– А как же твой сынок? – приговаривала Хина. – Потерпи немножко, скоро вы разбогатеете, ты откроешь лавку радом с пляжем, твой сын пойдёт в хорошую школу.
Фатима чаще всех бегала в уборную: её малыш что есть сил упирался в мочевой пузырь. Так вот однажды ночью она увидела, как Риту привязывает скрученную простынь к решётке окна. Фатима подняла шум, мы сбежались, пришли санитарки. В грязных сумерках утра мы сели вокруг Риту на холодном кафеле. Работницы клиники, мы с Фатимой и Хиной, женщины из трущоб и деревень, с разных концов страны. Мы сидели там, как ком глины, как многорукое божество печали. Ждали, пока стихнет истерика.
Одни и те же слова мы слышали с утра до поздней ночи, а порой и ночью, когда вставали по нужде или бродили по коридору в бессоннице.
– То, что вы делаете, – прекрасно, очень важно, – подбадривал нас хозяин, когда мы шли на процедуры. – Люди жертвуют органы, их хвалят за это, а вы жертвуете гораздо большее, ваше время, силы. Правительство должно награждать таких женщин.
– Ваша работа – исламская, – приговаривали санитарки, обращаясь к нам.
– Это не грех, это достойная работа, – убеждали они нескольких христианок.
– Вы создаёте жизни, как великие богини, – говорили они беременным, исповедующим индуизм.
Старые мантры звучали, как проржавевшие колокольчики. Я пришла в третий раз, я знала, что эти слова – ядовитый туман. Как только мне рассекут живот и достанут младенца, моя значимость рассеется. Останутся только паутинки в глазах от яркого света операционной, только разводы молозива на тесном бюстгальтере. Ненужная оболочка отправится домой пешком, будет обрабатывать шрам на животе.
А до того момента мы росли, точно споры в пробирке хозяина. В жаркие дни, когда вентиляторы мусолили застоявшийся воздух, и в муссон, что грохотал, как война, и в холодный сезон.
Но постойте, вы можете подумать, что мы изнемогали от скуки и ждали дня операции кесарева. Нет, это не так. Мы хотели как можно дольше прожить с детьми, наслаждались их близостью, тем, что чувствуем их. Впереди нас ждала разлука, огромная, вечная, и мы радовались каждой минуте. Мы баловали детей ласковыми прикосновениями. Мы пели им песни.
Потом какие-то житейские мелочи радовали нас. Многие женщины были счастливы даже в этих стеснённых условиях. Здесь им не приходилось добывать деньги, стирать в мутной реке у подножия хижин, мучиться под взглядами семьи, ожидающей ужина из нескольких пригоршней риса. Мы хорошо питались, могли вдоволь купаться, наряжаться, мы доставали из сумок помады и тени для век, делали друг другу макияж.
Помню, под присмотром персонала мы стояли на крыше и смотрели, как в коричневом мху смога движутся тени самолётов. В углу над чем-то расхохотались две молодые подруги из пригорода. Они закрывали рот ладошками, как будто им было стыдно смеяться, но смех всё равно прорвался, полетел над крышами Мехраули.
Бывало, по ночам мы шептались о разной ерунде. Например, обсуждали слухи о том, что из нашей крови, которую мы сдавали на анализы, делают крем от морщин, а из плаценты – витамины для игроков в крикет. Конечно, пусть делают что хотят, если им надо. Просто каково богачам мазать такое на лицо?
Каждый находил себе дело: рисунки, вязание, вышивка, сериалы. А Фатима вообще организовала в столовой курсы грамотности. Для своего удовольствия она обучала женщин чтению и письму. Её ученицы водили пальцами по газетным статьям, проговаривая шёпотом слоги на английском. Эти женщины рано оставили школу, а Фатима объясняла им, что такое политика, права человека, что такое контракт. Она хотела, чтобы беременные осознали, что значит самоуважение. Её глаза светились во время этих уроков.
Однажды ночью Фатима прилегла ко мне на кровать и зашептала, от её дыхания ушная раковина покрылась испариной:
– Лейла, упроси хозяина, отведи меня на Кутаб-Минар. Так хочу посмотреть, сестрица.
Я знала, она любит все эти исторические вещи, хотелось подарить девочке радость. Я была той, кому хозяин доверял. На тот момент я провела в клинике в общей сложности двадцать пять месяцев. Хозяин знал, что я не обману. Я зашла в его кабинет с серо-голубым кашмирским ковром во всю стену. Там было мрачно, как в глубине озера, только лампа светила, будто луна, утонувшая в храмовом пруду. Хозяин, великолепным столом отгороженный от мира, казался таким далёким. Я помолчала, вдыхая древесные и шерстяные ароматы кабинета, запах богатого мужчины. Подумала, что, пока была красивой, нужно было соблазнить хозяина клиники, а не владельца магазина в Мехраули. Потом сказала сдержанно, что очень хочу проведать своих, и добавила:
– Господин, Фатима серьёзная девушка, она не натворит глупостей. Позвольте, она сходит со мной навестить мою семью.
Он был недоволен. Помолчал, щёлкнул выключателем настольной лампы. На секунду комнату затопил мрак, потом снова расплылся свет. Я посмотрела на одну из миниатюр на его стене: женщины сидят в купальне, а хитрый юноша подглядывает из-за колонны. Ну точно мы все и хозяин.
Он ещё пощёлкал выключателем лампы, наклонил голову, задумчиво осмотрел мою фигуру и ответил:
– Надеюсь на твоё благоразумие. Стоимость контракта тебе известна, а я знаю, где лавка твоего мужа и на какой дороге любят играть твои ребятишки.
Я тут же пожалела, что затеяла эту дурацкую прогулку.
Фатима нарядилась в своё самое нарядное сари, жирно подвела глаза, от чего они стали ещё длинней. Хина дала ей громадные серьги в виде полумесяцев, на которых висели капельки разноцветного стекла.
– Мы просто идём ко мне домой, а не к премьер-министру, – улыбнулась я, хотя и сама насколько возможно скрыла живот слоями ткани, на голову надела изумрудный платок, накрасила губы розовой помадой. На уставшее лицо нанесла слой персиковой пудры. Мне хотелось показаться мужу.
– Вы очень красивы, прямо как актрисы, – ласково улыбнулась Хина.
Мы вышли на волю, счастливые, как школьницы, прогуливающие математику, чьё наказание ещё так далеко. Поплыли по пыльным дорогам, мимо коричневых стен полулегальных построек, между которых задыхались старые особняки. Фатима увидела чёрные глазницы Зафар-Махала, зажатого со всех сторон бетоном.
– Этот дворец кричит, – сказала она.
Но мы были в таком настроении, что даже делийская меланхолия не коснулась нас. Мы сверкали среди ветхих стен. Заходили в магазины одежды, будто с неба свалились. Перещупали все ткани, заставляя продавцов распаковывать целлофан, хотя у нас не было с собой ни рупии. Толпы людей казались нам ненастоящими. Долгие месяцы мы видели одни и те же лица соседок и санитарок, теперь мы заново узнали, что в мире полно мужчин, старух, детей и женщин разных возрастов без гигантских животов.
Мы шли, пока над крышами не показался красный минарет. У нас не было денег, чтоб войти в комплекс, но Фатима издалека с пристальным вниманием смотрела на руины. Казалось, она изучает каждый завиток арабской вязи, каменный орнамент ворот и луковичных сводов гробницы Илтумиша[21]. Я подумала: «Этой девочке нужно на лекциях сидеть, а не бродить беременной по чужим городам». Потом я сказала:
– Фатима, пойдём уже, меня дети ждут.
Она опомнилась, и в бесконечных глазах погас свет, как от щелчка выключателя. Мне вдруг показалось, что со мной не женщина, а призрак, живущий в далёких веках.
– Как жаль, что я не могу даже принести твоим детям сладости и банановые чипсы[22], – пробормотала она беспомощно.
Я сказала:
– Не смейся, какие чипсы. Посмотри на нас.
Она даже не улыбнулась. Я потянула её мимо пыльных фасадов с геометрическими узорами в стиле семидесятых, мимо балконов, увешанных бельём. Разноцветные дупатты раскачивались, почти касаясь дна улиц.
Дома очень обрадовались, что мы пришли. Свекровь приготовила курицу, дети от меня не отлипали, а муж развлекал Фатиму беседой. Он поставил рядом с Фатимой обогреватель, раскалил его докрасна, так что бедняжке стало душно. Он расспрашивал про Кералу, рассуждал о политике, а она отвечала, взвешивала каждое слово на миниатюрных весах.
Настал вечер, холодная темнота просочилась в приоткрытые двери, зашевелила бумажные цветы, которыми дочка украсила стены. Пора было возвращаться. Муж и дети хотели проводить нас до самой клиники, но у меня бы сердце разорвалось. Я хотела, чтобы между домом и общежитием осталось время утихомирить печаль. Муж поймал рикшу и недолго подержал меня за руку, пока все обувались на маленькой террасе.
Мы сели, закрылись занавесками от ветра. Поехали переулками, которые становились всё темней. Я ещё жила в запахах дома, в мыслях о будущем, когда Фатима выпрыгнула из рикши на повороте. Её качнуло, живот наклонился в сторону, казалось, он прорвётся и ребёнок вылетит наружу, ударится об асфальт. Фатима схватилась за стену, но тут же выпрямилась и зашагала во мрак, разбавленный грязным светом окон. От шока я не могла пошевелиться и, только когда мы уже проехали несколько метров, заорала рикше:
– Останови.
Я выбралась, матка окаменела, будто меня пнули в живот. Я поковыляла за Фатимой, которая была уже далеко, в тёмной глубине между домами. Как раненая, она то бежала, то шла, хватаясь за выступы стен.
– Фатима, – крикнула я, – куда ты собралась? Наелась и думаешь, всегда будешь сытой?
Страх сменился злобой: я хотела ей добра, а она с такой лёгкостью подставляла меня.
– Хозяин разрешил тебе уйти только вместе со мной, что я скажу, послушай!
Я шла за ней с пакетом, который мне собрали дома: ланчбокс с курицей, завёрнутые в газету роти.
– Ты совсем сбесилась? – кричала я.
Она продолжала идти, придерживая живот рукой. Я мельком подумала, как же уродлива беременность. Я догнала её, хотя мне трудно было идти быстро. Я дышала, как бездомная псина в жаркий день.
– Фатима, послушай, надо вернуться в клинику. Мы подписали договор, у нас будут большие проблемы. Хозяин не такой простой человек, как кажется, я знаю, про что говорю.
– Мне наплевать на контракт, мой ребёнок не принадлежит клинике.
– О Аллах, пожалей хотя бы меня, – только и смогла сказать я. – Хозяин мне не простит такого, Фатима, он сделает что-то плохое.
Она осыпала меня искрами ненависти из своих глазищ, потом ударила ладонью по стене.
Ради своего малыша Фатима готова была идти куда глаза глядят без пайса в кармане. Ей было наплевать на меня и мою семью, на то, что хозяин сделает с нами. Не знаю, где я находила слова, чтобы уговорить её вернуться. У меня дрожали руки, я пыталась успокоиться, а сама хотела заорать: «Дикарка, террористка, что она творит?»
Мы добрались в клинику ближе к полуночи. Охранник молча открыл нам ворота. Мы вошли, и я вздрогнула: среди мерцающих лампад ждал хозяин. Его лицо окаменело. Он молчал несколько долгих минут, оглядывая нас с ног до головы. А потом отчитал нас, как девчонок. Но это было лучшим, что могло случиться. Я боялась, что нас просто закроют внизу до родов. Я извинялась и бормотала что-то о рикше-мигранте, который с грехом пополам отыскал дорогу в переулок. Фатима молчала.
– Как можно так относиться к своей работе? Что скажут заказчики? Дети под моей ответственностью каждую чертову секунду, – сказал он и махнул рукой. – Идите в спальню.
Между мной и Фатимой образовалась преграда. Было обидно, что она хотела использовать меня, мою доброту. Мне не хотелось разговаривать с ней. Я врала, что мне нужно на процедуры, уходила с книгой в конец коридора и читала в сумерках, не понимая целых абзацев. Хина и Риту не могли понять, какая кошка между нами пробежала.
– Мы же все как сестрёнки, – говорила Хина.
Я отмахивалась:
– Усталость накопилась, срок-то уже немаленький.
Правда, потом мы сблизились снова. Опять стали разговаривать. Помирились в ту ночь, когда приходил муж Прии, красивой женщины из нищего района. Нас тогда разбудили крики и удары камней по стене. Человек орал внизу:
– Прия, спускайся сюда, на землю.
Мы с Хиной и Риту потихонечку подобрались к окну и смотрели, не высовываясь. Вышел охранник, при нём муж Прии присмирел, вежливо попросил жену спуститься.
– Я не займу много времени, господин. Мне надо сказать ей пару слов.
Хозяина не было, и кто-то из врачей разрешил Прии выйти, постоять у ограды, только чтобы прекратился шум. Стоило ей шагнуть за калитку, как муж схватил её за волосы и ударил о забор. Всё происходило стремительно. Он требовал денег, а ведь у нас их нет. Этот мужчина, похоже, был пьян. Охранник тут же вмешался, но в этот раз муж уже не говорил вежливо, он резанул охранника чем-то острым, порвал рубашку. Мы увидели, как растекается пятно.
Охранник отступил, возможно, он в жизни не дрался, устроился на эту лёгкую работу – сидеть у дверей и не выпускать женщин. В настоящей драке спасовал. Он просто расставлял руки, пытаясь подступиться к пьяному. Муж порезал Прии голову, снова ударил её об ограду, так что мы все закричали в своём окне. Врач позвонил каким-то людям, и скоро мы услышали из глубины улиц вой мотоциклов.
Пока мы стояли у окна, зажав ладонями рты, Фатима побежала на лестницу: она хотела уйти. Но выход из клиники только один, и врач, конечно, её задержал. Парни на мотоциклах утихомирили мужа Прии, поволокли его куда-то. Прия стонала:
– Пожалуйста, не делайте ему ничего плохого, пожалуйста.
Врач утащил её обратно. Слишком много шума они подняли, санитарки боялись, что соседи и вправду вызовут полицию. Но никто не вызвал. Возможно, хозяин договорился и с этими людьми, чтоб они закрывали глаза, когда нужно.
Прия поднялась наверх и легла на пол. Она лежала не шевелясь, её прекрасное лицо было неподвижно. Только крошечная металлическая серёжка мерцала на тонком носу.
Фатима тоже свернулась на своей кровати и пожаловалась на тонус матки:
– У меня внутри всё будто бетоном залили.
Мне стало её жалко, она хотела убежать и перенервничала. Я сказала:
– Полежи, нужно подышать, расслабиться.
Я стала гладить её по животу круговыми движениями, как, бывало, делала своей дочке. Я чувствовала, как под ладонью шевелится ребёнок Фатимы. «Не повезло тебе, малыш», – подумала я.
Хина села возле Прии, стала осторожно распутывать её волосы. Санитарка принесла воду и йод – обработать рану. Прия разжала сухие губы и пробормотала:
– Он всегда забирает все деньги, тратит на выпивку. Он ничего мне не даёт. Я терплю все эти муки, но не вижу денег. Я прихожу сюда, и что? Он всё забирает и снова заберёт.
Женщины вздохнули – что тут скажешь. Мужчины привыкают к лёгким деньгам, перестают работать, а жёны снова и снова приходят в клинику, пока от них не остаётся лишь труха.
Подходило наше время. Дети зимнего сезона появлялись на свет. Меланхолия наполнила комнату. Женщины перестали краситься, шутить. Говорили мало. Ночи больше не приносили покоя. Беременная двойней задыхалась. Она стояла, опёршись руками на кровать, говорила, что так освобождается немного места и можно сделать вдох. Санитарка приносила ей мясо, и женщина ела прямо в спальне. В комнате стоял запах карри, пота и шампуня.
Иногда на нас всех разом находила необъяснимая тревога. Индуистки шептали мантры перед богами, немногочисленные христианки обращались к Деве Марии, мусульманки совершали намаз. Мы с Хиной повторяли дуа для облегчения родов. Фатима шёпотом говорила с ангелами, которые следят за утробами матерей, записывают пол, рисуют линии жизни детям. Фатима просила их спасти судьбу её ребёнка. В своей молитве она была так неистова, что переставала замечать, как начинает говорить вслух. Я снова вздыхала: «О чём она раньше думала?» И сама же оправдывала её: «Слишком молодая, без матери или сестры, которые могли бы дать совет».
У половины женщин в комнате были примерно одинаковые сроки, с разницей в пару недель. Всем нам предстояло кесарево сечение. Так было удобнее для заказчиков: они приезжали к назначенному времени с красивыми вещами и забирали ребёнка.
В те дни мы все чувствовали одно, думали об одном: кому достанется ребёнок, будут ли эти люди добры к нему, пройдут ли роды нормально, не обманет ли хозяин? Правильно ли вообще мы поступаем? Может быть, наш страх истощал и детей, они хотели поскорей уйти. Многие женщины не выхаживали положенного срока. Всё чаще по ночам нас будили сдавленные стоны. Раз – ложные схватки, дважды – настоящие роды. Санитарки, которые спали с нами в комнате, отводили женщин вниз.
В течение часа после начала родов в переулке появлялся дорогой автомобиль заказчиков. Под утро роженица возвращалась. Её живот ещё выделялся под платьем. Она собирала вещи. Всё происходило тихо, как приход смерти. Обычно мы говорили:
– Сестра, ты помогла людям, теперь в твоей семье всё будет хорошо.
Но, говоря это, мы не вполне верили себе. Мы знали, что так бывает не всегда, – заработанные деньги может пропить муж, могут выманить жадные родственники. И вот женщина снова в клинике. Для себя я решила, что никогда сюда не вернусь. Денег мне хватит, и муж больше не требует, чтобы я отдавала ему часть. Банк начисляет проценты. Мне не нужно возвращаться.
Конечно, я боялась разлуки и с этим ребёнком, боялась опять провалиться в липкую грязь тоски. Я повторяла себе, что он будет счастлив с новой матерью. Вспоминала её глаза цвета сажи. В них было написано, что эта женщина умрёт за него и убьёт. Конечно, я хотела бы принести ребёнка к нам домой, разделить с ним нашу простую жизнь в комнатках над магазином. Но ведь ребёнок создан из клеток других людей, я просто была его временным убежищем.
– Очень люблю тебя, чоту[23], очень, очень тебя люблю, – говорила я, чтобы он запомнил мои слова навсегда.
Я часто думала о двух других отданных детях. Они росли где-то в богатых семьях, я знала, у них есть всё, что только можно пожелать. Они ходят в хороший садик, где говорят на английском, получают любые игрушки, гуляют с няней на площадке, занимаются музыкой – играют на пианино или разучивают раги классической музыки хиндустани. У них каждый день есть вкусная еда – мяса больше, чем риса. У других моих детей ничего нет в нашем старом районе, но благодаря деньгам на счёте они смогут выучиться и найти хорошую работу.
Я опять плохо спала в те ночи, смотрела в темноту, на силуэты женщин, которые казались причудливыми рыбами, брошенными на берегу отравленной реки. Слушала, как гудит город. Фатима ворочалась на соседней кровати, иногда вскрикивала. Я теребила её:
– Сестричка, началось?
– Нет, нет, – говорила она спросонок, – страшный сон приснился.
Та ночь была такая холодная. Одеяла не грели, обогреватель на полу едва тлел. Пальцы замёрзли, собственное дыхание казалось неприятно влажным. Я хотела сходить на кухню, выпить чаю, чтобы согреться. Тут в нашем уголке из сдвинутых кроватей раздался тонкий звук. Спросонья я не поняла кто: Фатима, Риту? Но это стонала Хина. Она закусила подушку, боясь разбудить остальных. Заметив, что я поднялась, сказала чуть слышно:
– Скажи внизу, чтоб позвонили соседям, пусть Малик приедет. Со мной случится что-то плохое.
– Зачем говоришь такие вещи? – шепнула я ей строго. – У тебя обычные роды начались.
– Нет, – простонала Хина, – я знаю, какие бывают роды. Скажи, чтоб позвонили, у них записан номер соседей, они передадут Малику.
Фатима услышала разговор, вскочила, зажгла лампу. Стало больно глазам, беременные заворочались, закрывая головы одеялами от света. Мы увидели, что ласковое лицо Хины становится серым, будто бы грязным от бетонной пыли.
– Мне вчера дали какое-то лекарство, старшая диди хотела, чтоб ребёночек родился к годовщине свадьбы. – Хина не произнесла, а проскрипела эти слова.
– Пойдём к врачу, – сказала Фатима, – я помогу.
Хина поднялась, и мы увидели яркую кровь на её постели. Кровь просочилась через бамбуковый каркас на пол. Ситцевая сорочка промокла. Мы осторожно повели Хину вниз, на ступеньки закапало алое масло. По этажам распространился запах горячего ила.
Ночь перевернулась вверх дном. Из столовой выскочила санитарка, похожая на ящерку, она спала там на полу, на одеяле. Ящерка подхватила Хину под руку. Перепуганная Риту пошла вниз, попросить, чтобы охранник позвонил по телефону в Джайпур.
– Как же Малик приедет? – бормотала она, спускаясь. – Дорога займёт часа четыре, не меньше, и то если будет гнать как сумасшедший.
Врач спал на диване в комнате для персонала. Пока его растолкали, пока он умылся холодной водой, чтоб очнуться, Хина мучилась в ожидании в родовой. Мы массировали ей ноги и плечи. Она ополоумела от боли. Страшно смотрела сквозь стены, сквозь район Мехраули, через лес Санджай Ван. Её пухлое лицо осунулось и стало совсем уродливым.
– Коэль кричит, как кричит коэль[24], – сказала она вдруг, хотя было тихо.
Мы поняли, что дело дрянь. Пришли медсёстры, выгнали нас за дверь. Мы сели на полу против родовой, как бездомные кошки. Я закрыла глаза и стала молиться. Что ещё оставалось?
Матка напряглась, ребёнок притих в каменном мешке, как в гробнице. Времени я не замечала. Приехала старшая диди Хины, вся сверкающая, нарядная и с полным макияжем. За ней с сумкой тащился её ни на что не способный муж. Они вошли прямо в операционную. Мы с Фатимой и Риту хотели ворваться следом, но перед нами захлопнули дверь. Мы прикладывали уши к двери, старались разобрать, что происходит, но слышали только крики, споры, гул голосов, как в базарный день.
Наступило утро, приехал хозяин, зашёл в палату. Выскочила незнакомая медсестра. Мы бросились за ней с расспросами, она отмахнулась и сказала: «Ребёнок застрял, будут спасать ребёнка». Фатима, кажется, куда-то уходила, потом вернулась, я не помню точно, не до неё было. Солнце поднялось высоко, в коридоре стало душно. Мы услышали, как внизу кричит Малик, его не пускали. Я посмотрела в окно: Малик сел на дорогу и обхватил руками голову.
Где-то далеко в улицах выли и скулили собаки, просили мясо в утренних лавках. На соседней крыше вопил лангур[25]. Из палаты никто не выходил. Мы помахали Малику, крикнули, что роды ещё идут. Мы ничего не знали, а от страха плохо соображали.
Малик снова вскочил, он умолял охранника открыть двери. Охранник разрешил Малику зайти, чтоб не было криков под окнами. Малик влетел на этаж и без стука распахнул дверь родовой. Мы увидели разрубленную плоть. От неё шёл пар, как от чана с бирияни. Врач тут же захлопнул дверь перед Маликом и закрылся на ключ. Малик стал ломиться, он рвался внутрь, как какое-то неказистое обречённое насекомое:
– Что вы стоите? Вы стоите, как камни! – Его голос стал почти женским.
Хозяин сказал холодно:
– Парень, ну тебя же попросили – без шума.
Охранники, которых было не дозваться, когда Прию бил муж, тут же набежали, поволокли Малика обратно на улицу. Потом всё стихло, мы услышали плач ребёнка. Старшая диди Хины вышла из родовой и спешно понесла младенца по коридору, как покупку из торгового центра. Мы увидели, что Хины больше нет. От неё осталось разрезанное тело, лицо стёрлось, вместо него – кусок серой измятой кожи. Сальные волосы ниспадали с кушетки, как ручейки нефти. Медсестра закрыла её простынёй.
– Девочки, не надо вам смотреть, самим скоро рожать, – сказала она.
Хозяин велел нам идти в спальню. Мы поднялись, шатаясь, будто нас ударили мешком с кирпичами. Фатиму трясло, зубы её громко стучали. У Риту началась истерика, она завопила, как кошка:
– Выпустите, выпустите меня отсюда. Дайте мне уйти!
Её обняла наша соседка, худенькая женщина из трущоб, чей живот казался костяным панцирем черепахи, приделанным к тонкому телу.
– Хина освободилась, освободилась, – уговаривала она тихим голосом.
Как же они все мне надоели. Я хотела дать Риту пощёчину. Закрыть уши руками и вдавить их в голову, чтобы никогда не слышать этих воплей. Зашить себе глаза, чтобы не видеть эти уродливые тела и своё тело, которое стало отвратительным.
Я достала из косметички мятую сигарету, которую берегла всё это время, пошла в туалет, забралась кое-как ногами на унитаз, который качнулся под моей тяжестью, и стала курить, пуская дым в окно. Сигарета чуть отломилась от фильтра, я зажала щель пальцами. Терпкий гвоздичный дым всё равно вытекал, но я втягивала его жадно, чтоб до матки дошло.
– Прости, чоту, нам с тобой надо успокоиться, – сказала я ребёнку, который замолотил изнутри пятками.
Пока я ходила курить, женщины убрали простыни и матрас с кровати Хины, отнесли их в стирку и вымыли пол.
Тяжёлый смог лежал на крышах Мехраули. Обезьяны горестно вопили, криком прогоняли стаи чужаков. Город гудел монотонно, напоминая, что где-то ещё существует жизнь. В тупике было тихо, никаких торговцев под окнами, никаких прохожих. Мы были подавлены, будто смертники в ожидании казни. Хозяин сам поднимался к нам, предлагал заказать что-нибудь из еды, привезти новые книги. Нам было слишком тоскливо.
– Спасибо, сэр, теперь уже не успеем прочитать.
– Я закажу, заберёте домой. Ещё куплю журналы, вы их быстро прочтёте.
Вечером мы вместе с другими женщинами смотрели телевизор в столовой. По экрану носились вихри красок, барабаны отбивали ритм, бёдра стройных небеременных актрис двигались в такт. Мы смотрели как загипнотизированные, чтоб не думать о приближении ночи. Ночью дети зимнего сезона рвались на волю, они хотели оставить своих матерей навечно.
В один из таких вечеров заказчики Риту прибыли из Канады. Мы думали, поднимется шум, слёзы. Но Риту удивительно быстро собралась, аккуратно застелила постель, вскипятила воду и вымылась в душе. Только попросила:
– Лила, полей мне, пожалуйста, на волосы.
Искупавшись, она надела свежую сорочку и без единого слова отправилась вниз. Она даже улыбалась, и эта жестокая улыбка испугала нас.
– Уж не сошла ли она с ума? – сказала Фатима. – Пойдём-ка спустимся.
У палаты ждали седой мужчина с розовым лицом и худенькая сутулая женщина с рыжими волосами, в просторном бордовом платье, – многие заказчицы в день выписки приходили в одежде для беременных.
Врач по-английски позвал их в палату. Рыжая женщина растерялась, в её веснушках и морщинках, как в паутинке, забился испуг. Её муж тоже выглядел беспомощным. Он подхватил пакеты с подарками, потом поставил, потом снова взял, и они зашли к Риту. Мы походили по коридору и довольно скоро услышали крик младенца.
– Интересно, кто у неё? – сказала Фатима.
Дверь раскрылась, и мы увидели, что Риту смеётся, шутит с заказчиками. Мы никогда не слышали её смеха. Казалось, что льётся золотая вода.
Риту не выходила, так что мы пошли есть. Она вернулась в спальню уже в сумерках. Её лицо было бледным и чистым. Санитарка-ящерка внесла её подарки – пакеты с европейской одеждой, хлопковыми футболками, джинсами, сарафанами.
– Куда мне это носить? Я вечно вся в краске, – улыбнулась Риту. – Отдам племяннице, пусть ходит в колледж.
Мы впервые увидели, какая она очаровательная женщина.
Юркая санитарка стала просить Риту:
– Может, всё-таки останешься? Они так умоляют, чтоб ты кормила ребёночка.
– Правда? – удивилась Фатима. – Они просят, чтоб ты кормила грудью?
– Да, они ещё три месяца общежития готовы оплатить и улучшенное питание, ну и зарплата за кормление, само собой, – выпалила санитарка-ящерка.
– Я сегодня же уеду на вечернем дуронто[26]. Деньги теперь есть, могу себе позволить. А этого ребёнка видеть не хочу. С самого начала он был мне чужим. Настоящий дьявол внутри, он меня с ума сводил. Наконец-то он попал к своей мамочке.
Пусть кормит его чем хочет, только не моим молоком.
Фатима смотрела своими глазищами, кусала волосы, по её лицу носились тени.
– Аджала, – обратилась Риту к санитарке-ящерке, – принеси мне поскорей таблетки от лактации. Я хочу домой к сыну, к мужу, хочу выбрать помещение для лавки. Обязательно на набережной у пляжа, где много народа.
Коричневый мох утреннего воздуха прорастал из окна, заполнял комнату. Риту собрала сумку и осторожно двинулась вниз. Свежий шрам на животе не давал ей идти быстро.
– Ну куда ты торопишься? – суетилась ящерка Аджала. – Тебя ж никто не прогоняет.
Но глаза Риту уже видели её древний город на изнаночном шве страны. Она ушла. Мы долго махали авторикше из окна, пока тот не скрылся за поворотом. Потом отправились в столовую, сквозняк трепал разноцветные холсты паттачитры на пластиковом столе. Мы подошли и стали смотреть на многоглазых птиц, на деревья с листьями в форме капель, на слониху, которая ведёт двух слонят к реке.
Фатима продолжала свои бессмысленные разговоры о побеге. Какая же всё-таки она была глупая. Начиталась книг, научилась красиво говорить, а ума не нажила.
– Лейла, попроси своего мужа, одолжите мне деньги на билет, – пристала она как-то ночью. – Я верну, как доберусь до дома.
Я взяла в руки её длинные ладони.
– Сестрица, милая, о чём ты думала, когда ехала сюда? Тут дела так просто не делаются. Эти люди зарабатывают на нас целые состояния. Даже если ты дойдёшь через Мехраули к моей семье, они тебя поймают. Я уже третий раз в этой чёртовой клинике, ты не первая, кто передумал и хотел уйти вместе с ребёнком. Сколько можно повторять: они тут же отправляют бандитов искать сбежавших беременных, их легко ловят, но селят потом не в этой спальне, дорогая, а закрывают в комнате за железной дверью. Нам туда даже спускаться нельзя. Что с ними дальше происходит, понятия не имею, но думаю, там не пятизвёздочный отель. Ты подписала контракт, дорогая, ты должна скрепить сердце. Я не смогу попросить по телефону мою семью, все услышат. Я не могу рисковать своей семьёй после всего, что я здесь пережила.
Она отворачивалась к бледно-жёлтой стене. Ей не нравились мои слова.
– Девочка, это не Керала, где ты привыкла ходить как королева даже тёмной ночью. Здесь с наступлением сумерек лучше не таскаться по незнакомым улицам. Есть парни, которые не посмотрят, что у тебя живот лезет на глаза. Они не уважают женщин, понимаешь?
Фатима только засовывала руку под голову, всё её большое тело шевелилось, как рисовый кхир, – воткни ложку и ешь.
– Подруга, ты ещё молодая, ты выйдешь отсюда, и у тебя будут деньги. Сможешь жить в отдельном доме и доучиться в колледже. Послушай, всё заживает, даже это.
Фатима вставала и уходила в столовую. Упрямая девчонка. Я надеялась, что хоть что-то из моих наставлений задерживалось в её голове. Про тот случай, когда она хотела сбежать по дороге из моего дома, я не вспоминала. К чему ворошить старое, когда и так несладко.
Вы думаете, раз я делийка, то должна была помочь ей уйти вместе с ребёнком? А как же моя семья, мои дети? Хозяину и пяти минут хватило бы разобраться, что к чему. Нет, раз мы пришли в клинику, мы должны были нести свою судьбу до последнего дня. И подумайте сами, у неё подходил срок. Что, если она начала бы рожать прямо на дороге?
Вышло так, что и дети наши появились в одну ночь. Только у меня было плановое кесарево, а у Фатимы накануне вечером роды начались сами по себе. Когда она почувствовала первую схватку, то снова принялась за своё:
– Лейла, скажи своему мужу, пусть даст мне три тысячи рупий на дорогу. – И тут же схватилась за спину.
– Да ты рожаешь, сестрица! – воскликнула одна женщина. – Живот у тебя ещё позавчера на самые ноги сполз.
Тут же прибежала санитарка-ящерка, будто через стены услышала пульсацию схваток. Фатиму увели. Естественные роды в этой клинике считаются нехорошими: из-за них мать сильней привязывается к ребёнку, больше думает о нём, да и заказчикам неудобно. Меняются их планы. Но ребёнку разве объяснишь всё это?
Целую ночь Фатима маялась, не знала, куда девать своё большое красивое тело. Я приходила массировать ей то ступни, то голову. А утром и сама легла на соседнюю кушетку. Мне делали операцию под наркозом, а Фатима билась рядом, будто карп на берегу. Её жёсткие волосы промокли от пота, лоб блестел.
В комнате включили электрические обогреватели. Приехали заказчики. Лампы светили в глаза под потолком, лица самых разных людей склонялись над нами. В какой-то миг мне показалось, что мы лежим на земле посреди базара Мехраули, а мимо едут повозки, кричат торговцы, побираются нищие, люди выбирают товар.
Фатиму гладили по большим коленям, говорили ей, что надо вытолкнуть ребёнка, а она вместо того, чтоб раскрыться, сжимала ноги.
– Ты ребёнка задушишь, шею ему свернёшь, ну-ка.
Санитарки развели ей бёдра и стали держать. Она застучала руками по клеёнке, как раненая птица крыльями.
Вокруг неё собрался весь персонал, они отгородили от меня лицо с глазищами, из которых мелким стеклом сыпалась боль.
Я увидела в этой суете её заказчицу, жёлтую, безликую. Зашёл и заказчик, а Фатима крикнула:
– Пусть мужчина выйдет!
Хотя и без него в палате хватало мужиков. Заказчик опустил глаза и шагнул за дверь. Почти сразу после этого появился мой, а затем её малыш. Их завернули и унесли. Так хотели заказчики: никакой связи, никаких прикосновений. Я только видела золотистую ножку, торчащую из-под красного зимнего одеяла. Но не знаю, мой ли это был ребёнок или ребёнок Фатимы.