Хотя всемогущий Аллах правит каждым сердцем,
Есть законный хозяин её жизни и тела.
Человек под зимним одеялом рассказывает о недавнем прошлом и Фатиме
Лежу здесь, у стеклянной ограды. На ней разводы влаги и соли. Это дыхание людей окислилось, замутнило прозрачную чистоту. Уже несколько часов смотрю на это стекло в синтетическую щель – укрылся зимним одеялом, чтобы на меня поменьше пялились. Валяюсь, как мигрант из Кашмира, в грязных штанах и жилетке, голова обмотана шарфом. Я нарочно так вырядился. Слушаю, когда объявят мой рейс. Когда объявят, так и пойду в одеяле, хромая, а для верности закрою один глаз.
Не спрашивайте, куда полетит самолёт. Не узнавайте моё имя – теперь в документах всё равно написано другое. Я должен улететь, а тут пусть разбираются сами. Столько добра сделано, и что? Кто оценил? Кропотливая работа не нашла признания.
Что заказчики понимают в искусстве? Не могут по достоинству оценить миниатюру, узор ковра, звук фарфора, когда по нему тихонечко стучишь ложечкой. Куда уж им разобраться в красивых младенцах! Сколько раз я посылал мудрых моих помощниц искать самых лучших суррогатов по всем штатам. Как муравьи, бежали они во все концы – от Шимлы до Каньякумари, искали красивейших женщин. Времени мы не жалели. Кто ещё так делает? Ремесленники запускают конвейеры, с которых сходит штампованный товар. Завели инкубаторы, где плодятся неотличимые друг от друга птенцы, одинаково клюют зёрна, одни и те же мысли крутят в голове. Кто думает о генах, о будущем?
Мы работали аккуратно, вплетали в узор человечества лучших. Не всегда такое возможно за счёт эмбрионов, искусственного оплодотворения, всей этой суеты. Да и какую ветошь нам приносили? Молодые ведь редко приходят за такими услугами. Ждут до последнего, приносят свою требуху, пропитанную элитным алкоголем и сигаретами, а я должен из неё слепить кого-то очень выдающегося, умного и прелестного. И я леплю, никому не отказываю. Но для этого нужна живая плоть, золотые гены.
Иногда узор сплетается сам собой. Хорошо же получилось, что паре, которой не везло с прежними суррогатами, досталась Лила. А Фатима, предназначенная для них, словно по воле Аллаха попала к обречённым, которые в детстве вдохнули бхопальского облака. Заказчики, которым мы нашли Фатиму, внезапно захотели выбирать вживую, посмотреть девочек. Их можно понять, после всех этих сложностей. Фатима им нагрубила, а Лила была покладистой. Ну, они и взяли Лилу.
Тогда я решил предложить Фатиму этим несчастным из бхопальской общины. По виду они плохо соображали во всех наших делах. Конечно, я немного опасался, что индуисты не захотят мусульманку. Знаете, часто начинается нытьё: «Она ест говядину, что в её крови?» Но эти даже не спросили о религии. Они из тех, кто соглашается на то, что дают. Чересчур вежливые, привыкли терпеть. Они весь срок не появлялись в клинике, только женщина задавала по телефону обычные вопросы.
Но в итоге-то каждый получил здорового красивого ребёнка. Делийские нувориши хотели мальчика – Лила предоставила им сына. Измождёнышам нужен был хоть какой-то младенец, чтоб утешиться, – Фатима выдала им крепкую девчонку.
Деньги, правда, мне пришлось разделить не поровну, я доплатил Фатиме из денег Лилы за молчание. А Лиле пришлось сказать, что её малыш родился с дефектом. А где я должен брать деньги? Я не печатаю их на станке.
Я заплатил Фатиме, но ошибся. За десять лет практики в клинике и те четыре года, что я работал стажёром на фабрике младенцев в Ананде[14], ни одна женщина не боролась за ребёнка. Может быть, они страдали, сожалели, но уходили молча. У суррогатов свои семьи, они и приходили к нам ради лучшей жизни для них. Чаще заказчики отказывались от детей, особенно если получался сбой и малыш рождался с каким-нибудь синдромом. В таких случаях заказчики даже не просили деньги обратно, а бежали из клиники сломя голову. Суррогаты же никогда не требовали себе ребёнка. И вот пожалуйста, Биджоя привезла нам прекрасное существо с неподходящей историей.
Эта девочка, Фатима, зашла далеко, подняла много шума. Полиция, газетчики, сумасшедшие феминистки, активисты Бхопала, чиновники всех мастей – кто только не начал сновать по нашему тихому переулку. Ну, я попросил у одного сторожа старую одежду и купил билет. Моя семья уже улетела другим рейсом, врачи тоже разбежались кто куда. Карточки таких, как Фатима, мы сожгли, хотя там было написано всё как надо. Пусть теперь разбираются сами, без нас. Если делать всё как положено, человечество будет подобно тем калекам из бхопальской общины. А те похожи на духов-ветал, которые закапываются в землю возле кладбищ, а потом выбираются, чтобы вызывать выкидыши.
Что стало с беременными, которые ждали в общежитии, не знаю. Возможно, скоро в бедных районах родятся детишки с белой кожей, веснушками и рыжими волосами, малыши с азиатским разрезом глаз. Ну и остальные, они затеряются среди коричневых братиков и сестёр. Как их будут разыскивать заказчики – тоже не имею понятия. Клиника распущена. А вот если бы вы ценили нашу работу, то такого бы не случилось.
Самолёт задерживается из-за смога, я выглядываю из-под одеяла. Ноги тысяч людей идут мимо – тонкие щиколотки и полные икры, спрятанные в дорожных штанах, аккуратные пальцы в сандалиях и стопы с выпирающей вальгусной косточкой. Думаю, если бы заказчики давали больше времени, я бы отбирал суррогатов ещё тщательнее. Я смотрел бы на форму черепа, пропорции, даже на длину мизинцев. Но они иногда и девяти месяцев подождать не могли, хотели унести готового ребенка, едва зайдя в клинику.
Я говорил, что первые четыре года я работал в Ананде стажёром. Мой колледж закрылся, руководство испарилось вместе с деньгами. Я не смог стать врачом. Мама лежала в обмороке, я сказал: «Мама, я верну всё до последней рупии». – «Как ты вернёшь, сынок? Тебе придётся продавать обувь, подносить коробки и преклоняться, вдыхать нечистый запах». Уж не знаю, с чего матушка так решила. Уже скоро в маленькой гостинице мы с друзьями организовали первый заказ.
Я сам бродил по трущобам. Ради прекрасных лиц пробирался через свалки, мимо собачьих стай. Бывало, иду, брезент шевелится от горячего ветра, в узкой щели между лачугами полумрак. Тут внезапно лицо с великолепными скулами покажется и исчезнет за занавеской, тяжёлой от пыли. Тонкой рукой коснётся грязной стены настоящая Шачи[15], прикроет губы пёстрым платком. Вдоль канавы, в которой плавает мусор, словно в танце пройдёт махарани с тазом на голове.
Таких красавиц я искал. Но случалось, слишком симпатичная женщина могла и не понравиться мадам заказчице. На этот случай я держал несколько суррогатов попроще. Но как правило, женщины, даже ревнуя, не отказывались от красоты. Просто после родов просили скорей отдать ребёнка и сразу надёжно прятали его от нищей матери за оградами особняков.
Заказчиков с каждым годом становилось всё больше, люди писали из других стран. Нам платили через хавалу[16]. Мы оказывали трансграничную медицинскую помощь. Наша цена «под ключ» была меньше четверти цены в Америке, только без проживания и питания суррогата. Да и ещё никаких строгих правил. Сколько эмбрионов хотите, столько и подсадим. Хотите смуглого младенца – пожалуйста, хотите белого, как мрамор, – милости просим. Делать ничего не надо, выпейте чаю, а потом езжайте посмотреть Тадж-Махал в Агру и дворцы в Джайпур. Я заключил договор с турагентством, чтоб заказчики могли отдохнуть и получить хорошие воспоминания. У нас даже был свой фотограф, он снимал заказчиков у архитектурных памятников, а потом вместе с ребёночком.
Дела шли в гору. Мы перебрались в большое здание. У меня появились агенты, новые врачи, медсёстры. И конечно, люди, которые охраняли наш радж плодородия. Лаборатория, палаты, кабинет УЗИ, общежитие для суррогатов. Кому от этого было плохо? Одни несчастные получали детей, другие – деньги. Всё работало, как смазанный механизм. Всем было хорошо.
Собственные дети суррогатов поступали в частные школы, у них в домах появлялись телевизоры, книги, хорошая одежда. Да что и говорить, суррогаты, которые приходили несколько раз, переезжали из хижин в новые дома. Мы сохраняли семьи обеспеченных, но бездетных людей. А что, лучше было бы, чтобы мужья заводили на стороне вторую семью? В древние времена по закону «Манусмрити» человек мог взять вторую жену, если первая бесплодна. И вторая жена с сыном имели преимущество, если в первом браке не было мальчика. Думаете, в голове у людей что-то сильно изменилось?
В глухих деревушках и в наше время родственники идут в семью бесплодной жены и просят дать замену. Или брат мужа заглядывает ночью к снохе. Никто не должен знать, если не получается у мужчины. Мужское бесплодие – табу и среди богачей. Жена берёт на себя вину и молчит.
В нашей стране бездетность – большое горе. Никто не придёт к человеку в старости. Общество терзает таких женщин, жизнь в семье становится невыносимой. Женщины живут с чёрной печалью в сердце день за днём. Подруги и соседки считают её незрелой, эгоисткой, неспособной понять ребёнка. Они обсуждают детские сады, музыкальные классы. А она стоит и не знает, что сказать. Разве это хорошо? Усыновлять долго и мучительно, тем более неизвестно, кого в итоге передадут. У нас в клинике всё было быстро, меньше года, и уставшие люди получали своего наследника.
Ну вот, объявляют наконец посадку, я сворачиваю одеяло и иду в очередь. Не просите, не скажу, куда летит мой самолёт. Но в той стране тоже полно бездетных и прорва бедных, а вести дела я умею. Так что за меня не волнуйтесь. До свидания!