Стайка женщин вошла
В занавешенное пространство,
Отрезанное от материка,
Они принесли лепестки редкой красоты,
У одного не сформировано сердце…
Гаятри рассказывает о своей семье и Фатиме
Вымотанная за ночь, я собиралась на работу, густо наносила пудру, подводила глаза, клеила точку бинди на лоб и с ужасом думала о том, как понесу Девику младшей невестке. Даже если дочка мирно спала, я шла в большой дом точно на казнь.
– Супрабхат[1], сестрица, – говорила я робко.
– Супрабхат, – бросала младшая невестка. Видно было, что и она издёргана, собирает своим сыновьям завтрак, а школьный кеб уже едет по переулку. – Положи её на софу, провожу мальчиков и возьму.
– Спасибо тебе, сестрица, – бормотала я, опуская дочь на гору мятого белья, и выходила, стараясь быть незаметной, молясь, чтоб Девика не раскричалась.
Если бы Джатин не заболел, разве пришлось бы мне работать?
До рождения дочери мы с Джатином представляли семейные прогулки, пикники на траве, качели из баньяновых корней, купание в розовом тазу, покупку маленьких браслетов и платьев. Всё оказалось не так. Жизнь проносилась в ядовитом тумане. Но это не значит, что я не любила дочку. Я не представляла своей жизни без неё, готова была стерпеть всё. В выходные я носила её на руках в магазин, покупала разные игрушки для младенцев. Эти дни были похожи на проблески счастья, хотя Девика заливалась и орала, теряя голос. Ни бутылочка, ни укачивание не утоляли её огромного горя.
В тот день я была настолько обессилена её ночными криками, что мне хотелось прийти на вокзал, лечь в зале ожидания и провалиться в сон до самого вечера. Спать под стук колёс, под электрический голос, объявляющий о прибытии поездов. Но нужно было сдавать просроченный проект. Шеф постоянно меня ругал, забыв обо всей хорошей работе, которую я выполняла раньше. Мне было так грустно, жалость к себе мутной водой стояла в сердце: меня едва терпят во всём мире, я нужна только Джатину и Девике, и ради них я борюсь, хотя кровь едва циркулирует.
На работе я закрылась в кабинке туалета и, положив голову на колени, немного поспала. Мне даже стало легче, и я закончила проект конференц-зала гостиницы. Едва пережив остаток дня в офисе, заехала в госпиталь к моему дорогому мужу и вернулась домой. Сунула руку между решётками, подняла засов калитки.
Страшная тишина обрушилась на меня, как пощёчина. В окнах застряла темнота, двери были закрыты. Не слышно ссор племянников, рокота телевизора, разговоров. Я шагнула внутрь – никого. Полоска света рассекла комнату пополам. Слабый сквозняк прошёл по дому, коснулся занавесок, страниц в журналах.
Из своей каморки показалась, ковыляя, тётка Джатина.
– Украли девочку, – сказала она, – наши поехали в участок. Только Джатину не говори, не сообщай пока, ему и так несладко. А тебе нечего было заводить игрушку, раз она не нужна.
Пульс стал таким громким, вот-вот разобьёт череп. Я быстрым шагом бросилась через кварталы. Мужчины на мотоциклах таращились на меня, единственную женщину на улице в этот час. Я ворвалась в грязную темноту парка, посреди которого торчал уродливый глобус. Обошла этот глобус, с нелепой надеждой найти хоть что-нибудь – носочек или шапочку.
Они всегда гуляли в этом парке, глупая младшая невестка, её сыновья и моя дочка. Пока эта идиотка отвлеклась, Девику унесли. Конечно, невестка не следила, ведь это не её ребёнок; наверно, она даже была рада, что малышку забрали.
Я знала, что полиция ничего не сделает. Зря наши пошли туда, только потеряли время. Я вернулась домой и позвонила по номеру, который за девять месяцев выучила наизусть, сказала, что заплачу за помощь.
Моего дорогого мужа я знала ещё до рождения. Наши дома стояли рядом в Талси-нагар. Отцы и дядюшки вместе ходили в чайную, играли в карром[2] и в карты. Старики выносили табуретки и сидели у дверей до ночи, женщины вместе смотрели телевизор.
Я плавала в животе, слушала, как моя мама жуёт и глотает жареное тесто, а Джатин елозит на коленях своей матери. «Пойдём в парк, сестрица, пусть Джатин побегает», – говорила моя мама, и мы шли в конец квартала – там находился парк. Меня качало в околоплодных водах, как рыбку в полиэтиленовом пакете. Я слышала, что Джатин кричит и смеётся, гоняется за белочками и попугаями. Мы с ним были близкими людьми уже тогда, до моего появления, и потом, когда играли в тени наших домов. И после, когда нас навечно сблизил яд одной декабрьской ночи.
В ту бесконечную ночь медленные ветры дули на север. Шакти-нагар, колония Рисладар, дома у железнодорожной станции стали районами мёртвых. Хуже всех пришлось жителям трущоб у подножия фабрики – они очутились внутри облака.
Нашим семьям хватило ума не идти в кварталы, на которые «Юнион Карбайд»[3] выворачивало токсичной рвотой. Хотя отрава затекала в узкие переулки, окна, щели, мы не погибли, как жители северных районов. Наши дома находились на западе города, и это нас спасло.
В ту тихую ночь я спала на полу у кровати мамы и папы. Соседи постучали в дверь, стали звать отца. Голоса были знакомыми и не испугали нас. Родители поднялись, перешагнули через меня и открыли дверь. Я тоже встала, ступила босиком на бетонное крылечко. По улицам крался нежный туман. Свет в храме превратился в зыбкую точку. Фонарь над входом в дом Джатина растёкся в блёклое пятно.
На мгновение я застыла от волшебства и таинственной красоты. Но тут же мне обожгло глаза, будто кто-то рассыпал в воздухе специи. У меня запершило в горле, взрослые тоже закашляли, стали тереть веки. Острая приправа проникла в грудь, на сетчатку глаз, попала в кровь. Взрослые говорили, что где-то горит склад пряностей.
Тогда ещё никто не думал на фабрику. «Юнион Карбайд» в то время не был чем-то важным – обычный завод среди города. На него никто не обращал внимания, если не работал там. Но именно фабрика прославила Бхопал, Город озёр, а вовсе не его поэтичная природа и древние мечети.
В ту долгую ночь воздух был густым, заколдованным. Весь город плавал в околоплодных водах. По улице скользили полутени, образы людей. Их становилось всё больше, они сливались в рыхлую массу, закрашенную тьмой и туманом, текли на север, к больнице, к вокзалу. Кто-то из мужчин нашей семьи, опасаясь смятения толпы и паники, решил, что нужно идти в другую сторону.
Мы ничего не взяли с собой, думали, что вернёмся утром. Тогда никто не думал о вещах. Да и дома внутри заволокло, ничего нельзя было отыскать.
Мы двинулись на трассу, за город, прижимаясь к стенам домов, чтобы нас не смели толпы. Я уже забыла, а Джатин говорил, что было очень холодно, но в то же время холод был словно где-то далеко. Меня и Джатина закутали в большие куртки взрослых и понесли на руках. Казалось, что мы пьём огонь. Лицо чесалось, словно от прикосновения к ядовитой траве.
Люди вокруг теряли сознание. Невестка из семьи Джатина сказала, что больше не может идти, её муж остался с ней. Больше их никогда не видели, даже тела исчезли. Моей маме было труднее всех, она останавливалась, сжимала пальцами мутный воздух. Она ждала тогда второго ребёнка. Это был мальчик, братик. Я читала потом, что плоды мужского пола умирали гораздо чаще, как более уязвимые и восприимчивые к потрясениям. В газете, которую я нашла в офисе общины, было написано так: «При любом внутриутробном шоке вероятность потери плода мужского пола выше». Когда я прочитала это, то порадовалась, что мой любимый муж к тому времени уже родился, успел стать самостоятельным существом.
Отец оторвал кусок своей рубашки, намочил в уличном кране и повязал маме на лицо. Мы продолжали идти сквозь агонизирующий город. В голове что-то нарушилось, я не воспринимала происходящего вокруг. Под ногами валялись потерянные туфли, шали. Умирающие собаки сучили лапами на земле. Бабушку вырвало, и для меня это оказалось страшней, чем задыхающиеся толпы. Мама совсем потеряла силы, отец поволочил её на себе. Люди опускались у стен, заходили в чужие дома и ложились там на пол. Джатин помнит, как один человек лёг на землю и засыпал себя листьями и мусором.
Мои глаза уже едва видели, яд забрался под веки. Я хотела, чтоб меня положили в колодец или выкопали мне яму глубоко в земле, только бы перестало жечь кожу, горло и глаза.
Внезапно сгустки тумана рассёк свет фар – ехал грузовик. Наши отцы и дядюшки стали кричать, хрипло, будто вороны. Я боялась, что их крик не достигнет шофёра. Но тот остановился и посадил нас. В кузове была женщина, она лежала в тёмной луже. Нам с Джатином велели отвернуться. Наши женщины завозились вокруг той, пытаясь помочь. Джатин держал меня за руку, я чувствовала, как ослабли его пальцы. Ночь по-прежнему казалась трагически волшебной.
Проехал джип, кто-то объявил в громкоговоритель: «Возвращайтесь домой, закройте окна. Мы контролируем ситуацию». Никто не слушал. А даже если слышал, то не понимал смысла слов. Вернуться было невозможно, каждый шаг причинял боль.
Внизу, у колёс грузовика, в тумане шевелились человеческие существа, закутанные в одеяла, похожие на призраков. Наш водитель больше не останавливался. Видно, хотел спасти свою жизнь. К рассвету он вывез нас на междугороднюю трассу. Мы сошли у ближайших домов.
В красном утреннем свете деревья скрючили узловатые ветви без листьев. На обочине лежал мёртвый телёнок. Все плохо видели, глаза превратились в щели на распухшей воспалённой коже. Отец Джатина попросил, чтобы нас впустили в какой-то дом на окраине. Хозяйка хотела дать нам молока, но оно оказалось зелёным, как свежий мох. Она вылила молоко на землю, дала нам чаю, но никто не смог пить – так горело горло.
Вечером мужчины попросили у соседей мопед и поехали в город за вещами. Вернувшись, они сказали, что там всюду тела, их никто не убирает. Все вперемешку: люди, собаки и коровы. Только мухи медленно ползают по ним. Видно, насекомым яд нипочём. Мужчины сказали, что деревья у наших домов засохли и плоды почернели. Больше мы не вернулись в Бхопал. После долгих дней рвоты и слабости мы все перебрались в Лакхнау, примкнули к общине пострадавших от аварии. Там мы и жили, когда случилась эта история с Фатимой.
Однажды мы с Джатином были в горах, в Уттаракханде[4], и вдруг пошёл снег. Я вытянула руку, на ладонь легли узорные кристаллы, безупречные слёзы бога. Я никогда не видела ничего подобного. Смотрела на них, как на самое прекрасное творение, но они стали таять от тепла моей кожи. Я подумала, что наша община подобна этим снежинкам.
Тают и исчезают мужчины и женщины, тихие и незаметные, умирают дети, которые никогда не были в Бхопале, но родились от тех, кто жил там. Иногда смерть перескакивает через поколение, как хищник, и внезапно начинают болеть внуки тех, кто дышал воздухом декабрьской ночи. Уходят активисты, всё меньше людей борются за справедливую компенсацию, пишут разоблачительные статьи, дают интервью. Я боюсь, что однажды мир совсем забудет о нас. Мы держимся вместе, мы дрейфуем, как прокажённые, которых посадили в лодку и отправили в океан.
Мы выручаем друг друга. Помогаем детям с хрупкими вывернутыми конечностями, тем, кто не может отличить день от ночи, с аутизмом, умственными отклонениями и серьёзными трудностями в обучении. Помогаем взрослым с раком сетчатки, всем, кому тяжело работать из-за странного изнеможения. Мы поддерживаем тех, кто потерял близких, а это случается постоянно. Бхопал никогда не останавливается, он пожирает новых и новых людей. Вы понимаете, что значит Бхопал? Он просочился в будущее и кончится только смертью последнего человека.
В то декабрьское утро, обожжённое ядом, мы сидели на полу в чужом доме возле междугородней трассы. Я расчесала себе уши до крови, Джатин не выходил из туалета. А маме стало совсем плохо, она сжимала зубами пыльную дупатту[5] и смотрела на меня с тоской и жалостью. Врачей и «Скорую помощь» найти было невозможно – все отправились на место аварии. Папа снова попросил у соседей мопед и повёз маму по ближайшим городкам. Они проехали один, другой город, все больницы были переполнены. Тогда они повернули в деревню, где был только ветеринар. Он и принял дитя, но малыш, мой младший братик, крепко спал. Я навсегда осталась единственным ребёнком.
Пока я росла, родители с тревогой думали: «Какой же изъян проявится в нашей Гаятри? Что же с ней будет не так?» В детстве я часто ловила на себе их взгляды: они смотрели, будто ждали, не отрастёт ли у меня хвост, не выпадут ли волосы. Мне было даже смешно: «Ну чего они так боятся?»
Я была здоровой девочкой, внешне не отличалась от других детей. Только кожа желтовата и белки глаз мутные, возможно, из-за ожога. Я чаще простужалась, отставала в школе, даже два раза сходила в пятый класс, но благодаря своему прилежанию справилась с учёбой, окончила колледж. Эти небольшие сложности казались ерундой по сравнению с тем, что происходило в общине, и с теми, кто не смог уехать из Бхопала. До нас доходили газетные статьи и слухи о слепцах, сумасшедших, женщинах, которые рожали чудовищ. Родители смотрели на меня и радовались, что всё обошлось. Но яд всё это время жил во мне и разрушал моё тело.
Мои родители ушли из жизни рано: оба заболели раком. Община предложила мне выйти за Джатина. Наши главные сказали, что он проверялся у врачей, с его здоровьем, в том числе репродуктивным, всё хорошо. Родителей Джатина тоже не стало, он жил с дальней роднёй, седьмой водой на киселе. Эти его родственники были из Лакхнау, все крепкие и сильные. Я боялась, что они не одобрят девушку с отметиной Бхопала, но они приняли меня дружелюбно.
Нашу свадьбу отмечали всей общиной. Кажется, в тот прекрасный день я даже видела маму и папу в праздничных огнях, среди уставших от болезней, но радостных людей. Наша свадьба всем давала надежду. Она значила больше, чем весёлая церемония, понимаете?
Мы поселились в колонии Бумажной фабрики – это кварталы для работников умственного труда между старым и новым городом. Родственники Джатина жили в большом доме в два этажа, а мы в другом, с одной спальней. Чтобы зайти к нам, нужно было обойти главный дом, пройти через внутренний дворик с высокой оградой, изуродованной колючей проволокой для защиты от воров. В ограду вдавливался старый баньян, чьи летучие корни меланхолично свисали. Я мечтала привязать среди этих корней колыбель нашего ребёнка.
В первые дни после свадьбы над постелью висели бордовые воздушные шары, перевязанные золотыми лентами. Ленты стекали с потолка, как баньяновые корни. Мы с Джатином бросались под это праздничное облако. Мы не стеснялись друг друга, потому что всегда жили рядом, росли в одной общине. Наши тела были заранее близки. Мы будто продолжали оставленную в детстве игру. Днём касались друг друга через окно прачечной, дурачились среди ветвей, с нетерпением дожидаясь ночи, когда из большого дома раздаётся только тихий рокот телевизора.
Я думала, что вот-вот во мне появится новая жизнь, микроскопическая планета с тончайшими прожилками вен и нервов. Но ничего не менялось. Сначала я не думала об этом, но постепенно во мне разрастался страх: так не должно быть, здесь какая-то ошибка.
Тогда в некоторых аптеках стали появляться тесты на беременность, я покупала их каждый месяц. Аптекарь взглядом желал мне удачи. Но через месяц я снова возвращалась. Потом мне стало стыдно перед аптекарем, я начала покупать тесты на других, дальних улицах.
А свадебные шары постепенно сдулись, их мёртвая блестящая кожа долго валялась под баньяном.
На нашей узкой кухне я готовила только чай, а есть мы ходили в большой дом. Там на нас смотрели хитро, игриво, как на актёров народного театра, которые должны спеть или сплясать. Все ждали, что мы сообщим новость о ребёнке. На встречах общины нас встречали уже как делегатов научной конференции, что приехали выступать из-за границы. Мы были упованием для измученных людей.
Я не представляла, что говорить тем и другим. Джатин был здоров, об этом все знали. А я ездила на автобусе в дальние аптеки, ходила к врачам, пила травы, купленные по объявлению в газетах. Жила женскими циклами, а не по обычному календарю.
Однажды на встрече общины с адвокатом, который вёл дело о компенсации, я листала папку с материалами. Взгляд зацепился за статью: «Данные свидетельствуют о том, что взрыв оказал неблагоприятное воздействие на женщин, в том числе на тех, кому на момент аварии было всего несколько дней от роду, а также на тех, кто пережил аварию внутриутробно, девочек и девушек разных возрастов. Авария на «Юнион Карбайд» вызвала высокий уровень бесплодия, мертворождений, ранней менопаузы, сбоев менструаций». Я спросила у юриста, что он знает об этом. Он рассказал, что многих женщин в Бхопале по-прежнему бросают мужья из-за того, что они не способны выполнять ожидаемые семейные обязанности. Так я поняла, какой изъян оставил мне город детства.
Теперь я делала тесты уже с остервенением, но в моей моче, конечно, так и не появился нужный гормон. Потом что-то надломилось в душе, и я стала бояться самой беременности. Думала: что, если у меня родится несчастное существо с искорёженными суставами, бессмысленным взглядом? Таких детей приводят на встречи в общину, они лежат на полу или сидят в колясках, как поломанные игрушки. Ничего не чувствуют даже к своим преданным матерям. Я уже не знала, что страшней – получить такого ребёнка или состариться бездетной.
Женщине труднее смириться, чем мужчине. Идея материнства закладывается в голову в самом начале жизни. Я, как все девочки, играла в кукольную маму, на сборах общины кормила больных детей с ложечки. Быть матерью казалось естественным, а не быть – чем-то разрушительным.
Джатин отвлекался на работу, он несколько раз получал повышение, так что сильно обогнал меня, потом перешёл в другую компанию, хотя начинали мы в одном кабинете. Я медленно падала в бетонный колодец.
Я завидовала девушке из офиса, которая забеременела вне брака и была вынуждена переехать в Дубай, подальше от осуждения. Соседям, которые без конца ссорились за забором, а их сын слушал крики. Мошенникам и проституткам, пьяницам, чьи дети играют у канав, засыпанных мусором. Я не понимала, как распределяется право иметь детей и почему все эти люди более достойны, чем я.
На старых улицах Лакхнау я смотрела на детишек в куцых футболках и заляпанных штанах, которых отправили побираться, едва они научились ходить. Я думала: вот, их матери не пьют витамины, не принимают аюрведические добавки, но эти дети вылупляются, как воробьи. Я спрашивала Джатина, можем ли мы взять такого ребёнка.
Джатин ничего не отвечал. Он записал меня на операцию. Отравленное тело трижды отвергло эмбрионы. Столько мучений, анализов, и всё зря. Я сидела в нашем дворе, летучие корни баньяна покачивались и чуть слышно скрипели. Я думала: «Зачем всё это? Для чего я живу?»
Родственники Джатина всегда дышали чистым воздухом в Лакхнау, у них дети появились легко и просто. Я покупала племянникам книжки и машинки, ждала, чтобы они пришли поиграть. Я бы почитала им, вдыхая голубиный запах их волос. Но в наш дворик малыши не бегали, всегда носились в палисаднике перед главным домом, там им установили качели.
Однажды через окно прачечной я услышала, как младшая невестка говорит своим сыновьям:
– Тёте и дяде грустно оттого, что птичка не приносит им ребёночка, не бегайте рядом с их комнатами.
Я подумала: «Какая она глупая! У неё что, булыжник вместо сердца?» После этого мне хотелось умереть, но я ничего не сказала Джатину, чтобы не расстраивать его ещё больше.
С каждым месяцем нам становилось всё трудней ложиться в общую постель. Мы устраивались под простынями и закрывали глаза, но сон не шёл. Мы реже и реже занимались любовью, потому что знали – это бессмысленно и ни к чему не приведёт. Удовольствие пропало, всё чаще мне казалось, что сухая бумага неизвестно зачем трётся о древесную кору.
Старый Лакхнау – город полумёртвый, в его трещины осыпаются хижины бедняков. Он похож на обнищавшего до последней степени аристократа. Но мы с Джатином любили ветхие кварталы, пёстрые от вывесок. Любили каждое здание, как человека со своей судьбой. Мысленно счищали пыль с разрушенных фасадов. Любовались тяжёлыми лепестками на воротах Руми, руинами Дворца зонтиков.
Так совпало, что мы оба изучали архитектуру, вместе начинали работать в компании, которая строит комплексы в Готми-Нагар для растущего как на дрожжах среднего класса. Старый Лакхнау, город навабов[6], умирал, новый город пил его соки. Мы с Джатином с увлечением создавали этот современный мегаполис, который отступал, брезгливо отворачиваясь от нищеты и ветоши старого Лакхнау.
Мы играли в преступников – воровали на погибающих улицах элементы декора, чтоб отдать их новым кондоминиумам и торговым центрам. Мы украли башенки вокзала для частного дома, у Бары имамбары[7] похитили лепнину для декорации подъездов элитного комплекса. Мы тайно унесли в своих блокнотах орнаменты, арки и витражи, пока они не раскололись на тысячу частиц цветного стекла и штукатурки. Элементы, инкрустированные в бетон, выполненные из современных материалов – металла и пластика, уже не казались крадеными. Заказчикам нравились наши изящные проекты, и мы любили свою работу, делали её с душой.
Люди говорят: построенные дома для архитектора – как дети, книги для писателя – всё равно что сыновья и дочери. Потомство – сотканные кашмирские ковры, сари из Бенереса с расшитой каймой, рисунки паттачитры[8]. Но это полная ерунда. Книга – не ребёнок, макет не скажет тебе «мама», а картина не обнимет маленькими ладошками. Даже обожаемая работа не могла заменить мне прикосновения к родному человечку.
Как-то мы стояли на торговой улице Хазратгандж, перерисовывая рассыпающуюся галерею, и я предложила Джатину развестись. Он захлопнул блокнот, поволок меня в какую-то сумрачную чайную и там, глядя в глаза, сказал, чтоб я не смела никогда произносить такое.
– Гаятри, мы были предназначены друг другу с рождения, мне без разницы, есть дети или нет. Ты со мной, и мне этого достаточно.
В его карих глазах появились тонкие красные нити.
Холодный воздух ударил мне в горло. Было стыдно плакать в чайной, под взглядами всех этих людей в кофтах, залатанных на локтях.
– Хватит, Гаятри, наплевать на это всё, давай жить, – сказал Джатин.
Но мне было не плевать. Я не могла думать ни о чём другом. Я уверенно шла к краю бездны, когда нас с Джатином пригласили в общину и предложили помочь. Активисты собрали для нас деньги. У нас были и свои накопления, всё-таки мы оба работали и почти не тратили. Мы не ездили в путешествия, только раз были в Уттаракханде и видели снег в крошечном городке у облаков. Не покупали дорогую технику и мебель. Только золото иногда, браслеты, кольца. Мы боялись, что может случиться какая-то беда. Не говорили об этом прямо, но всегда думали об этом. А тут старшие в общине сами предложили деньги из фонда. Они сказали, что поедут с нами в клинику.
Так наше семейное дело стало делом общины. Я стыдилась, хотела, чтоб всё происходило только между мной и Джатином. Нет, точнее, я хотела быть в этом одна, как в туалете, когда проводила тесты. А тут получалось, будто ко мне в уборную зашла толпа. Но я настроилась пережить стыд. У меня будет ребёнок, придётся потерпеть.
Община взяла нас под покровительство, дала шанс нам и себе. Они выбрали нас, потому что мы были относительно здоровой парой, не отравленной метилизоцианатом до самого позвоночника, как другие. Люди устали и иссохли от многолетнего горя, им нужен был родник, из которого можно пить.
Активисты общины поехали с нами в Дели. Эти люди много лет вместе с адвокатами боролись за справедливую компенсацию жертвам, ходили на митинги и тут снова взяли инициативу в свои руки. Конечно, мне хотелось приехать в клинику тихо, с Джатином, поговорить с суррогатной матерью, узнать, что она за человек. Но попросить старших, чтоб они остались дома, было немыслимо. Их лица светились радостью, они взахлёб говорили о ребёнке. К тому же они уже внесли предоплату в клинику, оплатили проживание и улучшенное питание этой женщины, суррогата, а также «повышенное медицинское обслуживание» – до сих пор не знаю, что это такое. По сути, я в той поездке была не нужна. Все формальности уже уладила община. От моего организма взять было нечего, требовалось только участие Джатина.
Но я поехала, потому что всё-таки речь шла о моём ребёнке. Кто бы ни платил, кто бы ни устраивал всё это, я должна была стать матерью этого малыша. Мы ехали на машине Джатина и к утру добрались до Дели. В предрассветной столице мне стало нехорошо, казалось, все на улицах знают, куда мы направляемся. Чудилось, что бездомные смеются, шевелят ртами, грязными от пана[9]: «Вот едет Гаятри, подделка, пустая оболочка, у неё внутри ни черта нет». С каждой минутой рос стыд за то, что я нанимаю женщину, которая выносит моего ребёнка, и что мы едем за ним, как на базар.
Клиника была где-то на окраине Дели, и мы долго плутали по закоулкам. Я подумала: «Можно ли вообще доверять такой клинике?» Активисты, словно услышав мои мысли, сказали, что клиника работает уже давно и цены приемлемы.
В холле мне казалось, что камиз надет на мне задом наперёд, бельё торчит, шальвары сзади грязные. Хотя на мне был аккуратный хлопковый костюм, который лишь слегка помялся в дороге. И волосы мои казались мне лохматыми, в веточках и гусеницах, хотя я тщательно расчесалась в машине.
Хозяин принял нас, как дорогих гостей. В его кабинете было множество вещей с разных концов Азии. Утренний свет падал на могольские миниатюры, серо-голубой ковёр, бронзовых черепах. Мы словно оказались в зачарованном мире, и сам хозяин сказал мягким, как его шерстяной ковёр, голосом:
– Вам нечего смущаться, Гаятри. Не тысячи, а миллионы женщин проходят через подобное прямо сейчас. Вы пережили страшную техногенную катастрофу, не меньшую, чем Чернобыль и Хиросима. Для нас честь помочь вам. Мы все здесь как одна семья, все наши помощницы живут ради этого.
Я не знала, что ответить, и просто кивнула. Потом нам показали Фатиму. Нас познакомили как-то бегло, уже не в кабинете, а у лестницы. Мы едва успели поздороваться, как хозяин сказал:
– Пожалуйста, Фатима, не будем утомлять тебя, можешь идти в процедурную.
Маленькая проворная санитарка подхватила её под локоть.
– Пусть отдохнёт, ей тоже многое предстоит, – сказал хозяин.
Я смотрела, как она поднимается. Круглые бёдра качались под платьем, натягивали ситцевую ткань. Я подумала: «Какая же она прекрасная, сильная, какая молодая». Мне стало грустно, что я потратила столько времени на ожидание, моя молодость рассыпалась, как фасады старых домов. Я поблёкла, моя кожа увядала. С Фатимой нас разделяли эпохи. Она состояла из свежего молока с куркумой. Я подумала, что хозяин не обманул, он и правда выбрал очень крепкую, очень здоровую женщину. Тогда уже я начала ревновать к ней ребёнка. Я была даже рада, что нам не пришлось долго разговаривать.
Мне дали чаю и сладостей, а Джатин ушёл на процедуру в соседний кабинет. Было отвратительно думать, что ему включат неприличный фильм или дадут журналы с голыми женщинами. Горько от того, что доктора сочли меня настолько некрасивой и непригодной, что не позвали в кабинет вместе с мужем. Мне было очень больно. Сердце скручивалось, как мокрая тряпка. Я ревновала к Фатиме и Джатина.
Я выпила ещё чаю и поела. Постаралась успокоиться. Коснулась своего живота, словно во мне зерно, которое нужно согреть, чтоб оно проросло.
Моё имя приглашает во дворцы, где на потолках сплетается узор тонких стеблей, где луна отражается в воде купален, а в луковичные окна лезут красные цветы гульмохара. Такой задумывалась моя жизнь родителями. И вот в дни ожидания нашего ребёнка она стала такой. Мир развернулся прекрасным полотном, сотканным богами, волшебной легендой, которая происходит наяву.
Мы с Джатином ездили на рынки и в магазины. По дороге раздавали деньги нищим детям, и они слетались, как птицы на рис, приманивали и других детишек в шлёпанцах на босу ногу, в грязных растянутых кофтах и платках. Они курлыкали: «Мадам, мадам», трясли ладошками, будто сломанными крылышками. Джатин покупал им хлеб, выгребал из кошелька всю мелочь. Мы были так счастливы, что хотели разделить свой свет со всеми попрошайками, таксистами, продавцами газет и сладостей.
Мы выбирали костюмчики, одеяльца, ещё не зная, мальчик будет или девочка. Это не имело значения, мы сразу любили этого ребёнка, боготворили его. Цвета для детской одежды мы выбирали красные и жёлтые, как специи, которые наконец осыпали нашу пресную жизнь.
Между нами возникла сумасшедшая страсть, как у солдат, которые отслужили много лет на пустынной границе. Внутри меня потекли неведомые раньше реки. Моя кожа светилась, я располнела, так что люди стали спрашивать: «У тебя хорошие новости?», и я таинственно кивала. Да, так было. А теперь я снова рассыпаюсь, как ветхие дома, оставленные жильцами.
Мы никогда не задумывались, почему хозяин клиники не дал нам выбрать суррогата. Мы даже не знали, что у нас есть выбор. Мы слышали, что некоторые люди становятся очень близки с женщинами, которые вынашивают им ребёнка. Но хозяин изначально провёл между нами и Фатимой черту, дал понять, что мы люди разного сорта и сближение станет помехой для дела.
Фатима тоже не стремилась общаться с нами. А мы… Пожалуй, мы смущались, робели перед ней. Стыдились того, что ей приходится выполнять за нас такую работу. Работу, в которую включены внутренние органы. Понимаете, это было за гранью того, к чему мы привыкли. Было мучительно, что мы обратились за таким «лечением», как назвали его врачи клиники. Потом, на фоне этой роскошной молодой женщины мы с Джатином смотрелись бледными потусторонними тенями и стеснялись самих себя.
Да, ещё я ревновала. Это тоже. Возможно, это главное. Я ревновала мужа к красавице, ревновала ребёнка к молодой матери. Я не хотела видеть ту, что меня раздражала.
Иногда на праздники неведомая сила тянула нас в Дели. Джатин заправлял машину, мы мчались по ночным трассам и наутро были в столице. Но войти в клинику не решались. Не сговариваясь, придумывали себе дела на Си-Пи[10], ездили смотреть могольские гробницы, сидели в ресторанах, нарочно оттягивая время. Бывало, под вечер мы всё же собирались навестить Фатиму. На подъезде к Мехраули мой муж говорил:
– Не будем её беспокоить, вдруг она уже отдыхает.
Я соглашалась не тревожить её, мы завозили пакеты с гостинцами, передавали охраннику у двери, но в саму клинику никогда не заходили.
Понимаете, не существует правил насчёт того, как нужно разговаривать с суррогатной матерью. Как с богиней? Как с прислугой? Никто не знает. Что-то подсказывало мне: мы будем злить Фатиму и от этого станет хуже нашему ребёнку.
Хотя, конечно, мы очень хотели посмотреть, как он растёт. Мне казалось, его душа во мне, а тельце – в Фатиме. Иногда я думала, что нас связывают невидимые провода и ребёнок существует в каждой из нас. Во снах я была беременной, просыпалась, чтоб напиться воды, и ощущала, что живот растёт, поднимается во мраке. Утром я чувствовала лёгкую тошноту и слабость, опаздывала в офис и добиралась на такси.
Мы просили хозяина, чтоб нам присылали данные УЗИ, все медицинские отчёты. Оказалось, то, что родители не видятся с суррогатными матерями, – обычное дело. Многие заказчики из-за границы прилетают только в начале и возвращаются к родам. Мы подумали, что это правильно: если Фатима не будет нас знать, то не станет много думать о ребёнке потом, когда мы заберём его. Какие наивные мысли рождались в наших головах. Мы сами были двумя детьми, которые потерялись в парке.
В некоторые дни я тревожилась: «Вдруг она плохо выносит моего ребёнка». Я не знала, что такое «плохо», но считала, что я сделала бы это лучше, если бы могла. Под «лучше» я имела в виду не питание и отдых, нет, – мы знали, что в клинике дают всё необходимое. Это было о чувствах, о связи.
Также я думала о стыде как о чём-то, что свалится на нас всей тяжестью после рождения. Спрашивала мужа:
– Джатин, что мы людям скажем? Ладно в общине, но остальные. Соседи, коллеги видят, что я хожу на работу, я не беременна. Откуда мы взяли ребёнка? Из приюта? Будут разговоры.
– Мы ничего не будем говорить людям. – Джатин обводил в воздухе невидимый круг.
Перед сном я вышла почистить зубы у раковины под баньяном, когда младшая невестка закричала из прачечной:
– Джатин, тебе человек звонит.
Я всё поняла, наспех сполоснула рот, сплюнула. Пена зубной пасты потекла по стволу и летучим корням. Я бросилась за Джатином в большой дом. До того я меняла бельё на постели, так и забыла ворох во дворике у стены. Бельё потом намочил дождь, и оно покрылось плесенью.
Хозяин клиники заорал в трубку, будто между нами не шесть часов по национальной трассе, а целый океан. Он просил прощения за внезапность:
– Обычно мы такого не допускаем, но природа порой оказывается сильней наших планов.
– Да, да, конечно, – бормотал Джатин.
Все мои косточки зазвенели, будто струны. Значит, у Фатимы начались естественные роды, а ведь мы должны были приехать на плановое кесарево. Так было написано в нашем договоре. В животе у меня начались такие рези, что я едва могла ходить. Провода, которые связывали нас с Фатимой и ребёнком, искрили и брызгали током. Из большого дома я пошла к нам, держась за стены. Я подняла глаза: квадратик неба был наклеен над двором, как детская аппликация.
Я взяла сумку, собранную заранее, от вещей исходил свежий аромат стирального порошка «Нирма». Шатаясь, вышла на дорогу перед домом. Джатин пытался завести машину, я заметила, как дёргается его нога на педали.
– Давай поедем на автобусе, – сказала я.
Из большого дома мы вызвали такси. Родственники смотрели на нас, как на каракули своих детей, – с жалостью и снисходительной улыбкой. Такси опаздывало, мы боялись пропустить вечерний автобус. Пошли пешком по тёмной обочине, встретили таксиста по дороге – он запутался в наших улицах без названий, не смог отыскать дом.
Мы выехали на Фаизабад-роад. В свете фар поднимались облака пыли. Вечер казался жёлто-коричневым. У меня между ног будто бы проламывалась голова, похожая на ядро. Все органы скручивались в узлы. Я тихо попросила Джатина передать водителю, чтобы остановил у заправки.
Над бензиновыми колонками роились насекомые. В закутке уборной стоял острый запах, я закрылась дупаттой, из пор хлынул ледяной пот. Не знаю, сколько времени я провела в этой щели. Джатин стал дёргать за ручку двери, крючок прыгал. Я дрожащими руками помылась из ковшика, заляпанного мазутными отпечатками пальцев.
– Может, вернёмся? – спросил муж. – Завтра поедем, в крайнем случае на самолёте полетим утренним рейсом.
Я покачала головой: нет, нет, роды начались. Я не хотела, чтобы Фатима лежала рядом с нашим малышом, кормила грудью, трогала его. Нужно было забрать младенца сразу, как только он выйдет из суррогата. Я больше не хотела называть её по имени, вычеркнула его. Я боялась, что, если мы опоздаем хоть на минуту, наш ребёночек привыкнет к ней, будет считать её матерью.
В вечернем столпотворении такси едва двигалось, мы поздно приехали к мосту Матияри, откуда отходили междугородние автобусы. Джатин тащил сумку с детскими вещами. На ней оседали пыль и выхлопные газы. Я ковыляла за мужем, согнувшись. Мы искали автобус на одной, потом на другой стороне моста. На огромной магистрали торговцы, бродяги, автомобили слились в гремящий поток. Тьма была разорвана на клочки светом фар и лампочек с лотков. Мы потеряли наш автобус, пропахли бензином и дымом. Я боялась, что ребёнок не захочет идти к нам после тёплого чрева суррогата, в котором, должно быть, царит аромат лаванды и париджата[11]. Я заплакала от нашей ничтожности: «Мы опоздаем, ребёнок никогда не полюбит нас».
– Ну что ты плачешь? – сказал Джатин. – Сейчас найдём другой автобус.
Мы нашли ещё один слипер[12] до Дели. Забрались на верхнюю полку, под потолок, обклеенный золотистой плёнкой. Вокруг летали москиты, звенели и кусались. Джатин сразу уснул, а я не сомкнула глаз в ту ночь. Всё думала: «А что, если она не родит нам ребёнка? Если возьмёт деньги, а ребёнка не будет? А если они оба умрут?»
Электрические разряды носились по моему телу. Фантомные боли вспыхивали в животе и бёдрах. Потом я вспомнила, что мы забыли позвонить в общину, возможно, этим мы обидели наших старших.
Перед рассветом мы сошли в Дели, где-то под эстакадой. На дороге шевелился мусор и одеяла, под которыми спали бездомные. Из остывающих костров тёк горький дым. К нам тут же ринулись озябшие рикши и таксисты, стали вырывать у Джатина сумку. Мне не хотелось, чтоб они трогали вещи моего ребёнка, те и без того потеряли свежесть. Джатин сунул сумку в ближайший «Хиндустан Амбассадор» с залатанными скрипучими сиденьями, и мы поехали в клинику.
У меня было плохое предчувствие. Я думала, что кто-то умрёт. Возможно, суррогат. «Только не наш ребёнок», – молилась я. Улицы из тысяч лоскутков убегали в глубокое чрево города. Нищие просыпались среди холода, окунались в ледяной смог. Вдоль дороги брела маленькая девочка с младенцем на бедре. Потом застонали минареты, в храмах запели мантры. Громкоговорители разнесли по закоулкам тяжёлый, дребезжащий звук.
«Грех, преступление», – стучало сердце. Я не знала, куда деться от предчувствия. Связь с Фатимой порвалась, провода вспыхнули и сгорели дотла. Что-то не то мы делали, какую-то страшную ошибку совершали. Мы должны были развернуть такси и уехать, не нарушать порядок. Мы, дети Бхопала, должны жить так, как было предопределено. Ведь нас с Джатином и поместили туда, в ядовитое облако, чтобы мы исчезли и не мешали другим.
Мы заняли слишком много места в мире, где и без того тесно. Даже на тротуаре и то негде спать. А мы сейчас принесём сюда ещё одного человека. Что он будет делать здесь, когда нас не станет? Ведь мы не проживём долго. Я хотела крикнуть всё это Джатину, но губы мои были сухими и тяжёлыми, как старые камни.
Мы вошли в клинику, бесприютность и ветхие клочья города остались позади. В коридоре стоял сладкий аромат масел, в нишах переливался свет.
– Вам нужно подождать совсем чуть-чуть! – Санитарка почти сомкнула большой и указательный палец, оставив между ними щель. С вытянутым вперёд лицом, она была похожа на ящерицу.
– Только отдайте нам ребёнка сразу, – дрожащим голосом сказала я. – Никаких прикладываний к груди, ничего не надо. Сразу принесите.
– Хорошо-хорошо. – Ящерка выставила вперёд маленькую ладонь.
– Может, выйдем на крышу? – сказал Джатин. – Подышишь, ты бледная.
Я покачала головой: не хотела больше смотреть на город из фанеры, бетона и тоски. Джатин пошёл узнать у врачей, как дела. Ящерка подала чай, я выпила его быстрыми глотками.
Чуть посидев, я решилась подняться в родовую. Когда я открыла дверь, мне стало жутко от клеёнчатого кресла, зелёной занавески, кусков марли, женских ног, между которыми торчало что-то уродливое, ужасающее. Меня затрясло так, что зуб на зуб не попадал, я вышла в коридор. «Неужели женщинам приходится проходить через такое?» Я забралась в кресло с ногами и замоталась дупаттой. Мне хотелось, чтоб принесли ещё чаю, но все занимались роженицами, их за дверью было две.
Я встала, чтобы найти горничную, но тут раздался гнусный крик, похожий на кошачий, а следом за ним другой. Тут я испугалась, что не смогу полюбить этого ребёнка, ведь это совершенно чужое существо. «Как отвратительно он вопит. Почему я раньше не думала об этом? Зачем согласилась?»
Но почти сразу нам и ещё одной паре, которые ждали в кабинете хозяина, вынесли два свёртка. Утреннее солнце пробилось через грязную вату смога, брызнуло в коридор клиники. Я заглянула в свёрток и поняла, что теперь у меня есть кто-то дороже Джатина, дороже всего в моей жизни.
Никто не любит слушать о чужих болезнях, и я не стану вам долго рассказывать, что случилось с моим милым мужем. Много лет он держался, как сильное дерево, но яд подтачивал корни, расщеплял кору. Все эти годы «Юнион Карбайд» продолжал жадно глотать жизни. Люди Бхопала гибли, незаметные, как микроорганизмы. Нам повезло, мы успели полюбить друг друга, создать много красивых зданий, пожить в уютном доме. Однажды даже видели снег. У нас появилась дочка, в которой мы души не чаяли, боялись дышать рядом, но Джатин уже не мог с ней играть. Почти сразу после того, как мы привезли малышку домой, он попал в госпиталь.
Девочку в общине назвали Девика, и мы, чтобы проявить уважение, согласились на это имя. Мы и так едва оправдались за то, что не сообщили о родах. Торжественного намаркана[13] мы не проводили – не до того было. Один из активистов приехал в дом, написал имя на рисе, который невестка высыпала на бронзовое блюдо. Но было не празднично, тревожно, зимний смог окружал дом со всех сторон.
Моя жизнь понеслась, как сломанная карусель: нужно было работать, ездить в госпиталь и ухаживать за младенцем. Община сразу подыскала нам няню, но счета за лечение были огромны, будто в госпитале лежал не Джатин, истощённый болезнью, а исполин, требующий слоновьих доз лекарства. Наши финансы быстро таяли. Община не могла нам больше помогать, они и так оплатили почти все счета, связанные с ребёнком. Услуги няни стали для меня слишком дорогими, я отказалась от неё. Я попросила младшую невестку забирать Девику в большой дом. У меня просто не было другого выхода. Невестка криво улыбнулась:
– Ладно, сестрица, ради Джатина посмотрю за ней, но у меня своих двое. Постарайся приходить пораньше.
В те дни я покупала невестке браслеты, серьги, раз принесла даже бенаресское сари из оранжевого шёлка. Младшая невестка принимала подарки, её губы ложились в неровную линию.
– Девочка кричит. Мои дети так не плакали. Это потому, что ты не кормишь грудью.
Какая глупая! Как можно говорить такое? Неужели я не кормила бы свою единственную дочь, если бы могла?
На работе люди чувствовали мою слабость, как стая чувствует раненое животное. Мне делали много замечаний, подчёркивали успехи других сотрудников. Намекали, что надо заниматься материнством, а не работой. Какие жестокие люди. Если бы была возможность, то, конечно, я сидела бы дома со своим долгожданным ребёнком. Но кто тогда оплачивал бы счета?
Да, качество моих проектов падало, я это видела. Всё валилось из рук, в голову ничего не приходило. Я выдавливала слабые идеи, как женщины, в груди которых перегорело молоко, пытаются нацедить хоть полбутылочки.
После работы я ехала в госпиталь, привозила Джатину еду, которую покупала в закусочных по дороге. Но у него не было аппетита.
– Оставь, Гаятри, дорогая жена, я потом поем, когда буду смотреть передачу.
Но ничего он не ел. Как-то я увидела, что всю эту еду запихивает в рот нищий у крыльца клиники. Никакие передачи Джатин не смотрел. Я спрашивала его, а он отвечал:
– Обычная болтовня, Гаятри, пустая болтовня. Лучше расскажи, как там Девика.
Я не хотела идти к ней, мне хотелось лечь рядом с Джатином и спать, спать, пока не кончится жизнь. Но я знала, что младшая невестка будет недовольна, будет ругать меня при всей родне:
– Что за мать? Зачем ей ребёнок, если она о нём не заботится? Подбросила мне и ходит развлекаться в офис.
А мне придётся молчать, потому что иначе с кем я оставлю дочь? Я и в доме стала слабым животным.
После госпиталя я ехала по вечерним пробкам на автобусе, заходила в дом, проглоченный сумерками. Младшая невестка совала Девику мне в руки, как надоевшую куклу. Дочка ворочалась и начинала вопить, едва мы вступали в наш дворик. Нужно было вскипятить воду, сделать смесь. Я заносила дочь в тёмную пустую комнату, устраивала её посреди кровати, включала телевизор. Бежала в кухню, готовила порошковое молоко. Она вопила, я делала телевизор громче, чтобы не слышать этот визг.
Дрожащими руками я совала ей в рот бутылочку. Девика жадно, с хлюпаньем глотала, смесь стекала по щёчкам. Её глазищи смотрели на яркие пятна в телевизоре и потом слипались. В эти секунды я чувствовала острую, удушающую нежность к ней. Мы засыпали – я прямо в камизе, в котором пришла с работы, она в пелёнках, иногда мокрых, но согретых теплом её тельца.
Мы спали, а по телевизору продолжали идти новости, сериалы, музыкальные клипы. Экран мерцал, по нашим лицам бегали цветные тени, пока в полузабытьи я не выключала его. В мире воцарялась тишина, глубокая, будто пещера, прорытая в плоти ночи. Мы спали на дне этой великолепной норы, я обнимала дочь ладонью. От её невесомого дыхания всё вокруг становилось тонким, как крылья мотылька.
Потом Девика ворочалась и, не открывая глаз, начинала вопить на высокой надрывной ноте. Я снова шла готовить смесь, спотыкаясь, ударяясь об углы мебели, как доходяга, который бродит в полночь по окраинам. Приносила тёплую бутылочку, взбалтывая её на ходу. Совала соску в распахнутый ротик. Девика выворачивалась, выплёвывала пустышку, выгибалась дугой и кричала, кричала, отчаянно, истошно и безутешно. Я знала – она зовёт Фатиму.