Дитя, иди домой. Твой дом нигде?
Тогда возвращайся в утробу. Нет материнской утробы?
Иди в семя отца. Отца нигде нет?
Иди в трубы матери. Там яйцеклетка пуста?
Тогда утекай, малыш, с менструальной кровью,
Туда, где угасает её страстное желание,
Оставь эту девчонку, дитя, иди домой.
Фатима говорит о себе и ребёнке
А не забыли ли вы, что у меня тоже есть голос? Его заперли сначала в одной тюрьме, потом в другой. В этом здании суда, воняющем старой бумагой, вентиляторы режут мой голос, и он расползается, извиваясь, как разрубленные черви. Таких червяков мы выкапывали с Ферханом среди статуй в саду, там, где из рваного шланга сочилась вода и красная земля становилась жирной, как самбар. Ферхан, братец, что же мне теперь делать?
По коридорам летят медленные потоки пыли, никто не ведёт счёт времени, а моя дочка растёт одна. Как манговый плод, оторванный от ветки, валяется в траве чужого сада. Незнакомая женщина подала заявление против настоящей матери. Одни теперь говорят: «Фатима, какая ты глупая. Что ты наделала? Ты сама виновата в этих проблемах». Другие вторят: «Идиотка, зачем ты связалась с бандитами. Как можно заключать такие сделки?» Людям нравится наставлять меня. На моем фоне они умны, они знают, как поступать во всех случаях. У них в жизни всё идёт гладко: сначала помолвка, потом свадьба, а следом дети.
А есть такие, кто любит собственные вопли. Про меня они кричат: «Убийца, злой дух высосет тебя, и одна кожа останется». А кого я убила? Покажите хоть один труп? Я никого и пальцем не тронула. Мёртвые в этом деле – моя горечь до конца времён, но я ли доставала против них нож? Разве я стреляла из пистолета? Да и пусть себе говорят что хотят, лишь бы отдали мне дочку.
Я ни перед кем не собираюсь оправдываться, и судить меня может только тот, кто был мной. Как судья собрался решать дело? У него есть две груди, матка? Разве молоко льётся у него по чёрной мантии? У меня до сих пор от молока кофта мокрая насквозь. Вы всех послушали, господин судья, так и меня послушайте с самого начала.
Марко Поло писал, что видел в китайском порту Зайтун[45] корабли из Малабара, загруженные корзинами с перцем. Странствующий купец Ибн Баттута говорил о джонках из Поднебесной, что увозили из Квилона, Каликута и Эли[46] кокосовые орехи и бананы. На наших берегах ткани менялись на золото, серебро и медь, керамику, гвоздику. Моряки из разных стран бросали здесь свой якорь, от них оставались крыши-пагоды, мечети, ворота с драконами, орлиные носы и монголоидные веки. От них остался и мой кувшин. Период его создания дедушка так и не успел определить до того, как сосуд превратился в осколки. Но, судя по описанию, кувшин был из Китая, с широкими боками в чёрной глазури, гладкий на ощупь.
В чьё царствование меня оставили в нём? Может быть, я лежала на прохладном дне ещё до того, как европейцы вступили на наш берег? Может быть, китайский купец по дороге в Малабар подобрал меня на одном из островов индонезийского архипелага и позабыл, что у него в кувшине младенец? Я сохранилась там, как окаменевшее зёрнышко риса, слиток камфоры или нарост плесени. Ожила, когда братец Ферхан потянулся внутрь своими ручонками.
Не лучше ли думать так, чем гадать, что какая-то женщина зашла ночью в сад и сунула меня куда попало? Интересно, выбирала ли она семью или ей просто понравился кувшин, блестящий во мраке?
Одно я знаю – она была не из нашего городка. Может быть, из соседнего, там, где большой порт, может быть, из деревеньки в заводях. В нашем городе я бы узнала её: выдало бы лицо, дрогнула бы рука в очереди за мукой. Люди бы говорили: «Глазищи у Фатимы точь-в-точь как у неё». Но мне нет дела до той, что бросила меня в кувшине. У меня была та же мама, что и у Ферхана, хоть и она оставила нас в конце концов.
Она была моей богиней, мама Ферхана. Я любила её запах – ткани, высушенной на ограде, плотной от солнца. В её сари лучи переплетались с синтетическими нитями. Я смотрела, как она ходит по дому, резкая, с тряпкой в руке, в вечной борьбе с пылью от старых вещей. Братец Ферхан не желал делиться со мной маминой лаской. Он сразу сказал:
– Она не настоящая твоя мама, мы нашли тебя в кувшине, тебя подбросила нищенка. Но если хочешь, можешь звать её мамой.
Так великодушно он отдал мне кусочек этой женщины, отмерил немного её полуденного аромата. Но она никому не принадлежала. Она отплыла, точно рыбацкая лодка, что отходят по плоскому морю, а потом падают за горизонт.
Отца Ферхана я не застала, он уехал в Залив до моего появления и там завёл другую семью. В доме о нём не говорили. Потом к маме в сумерках стал приходить человек. Человек состоял из темноты, проступал во мраке, как глазурованный кувшин. Я прижималась к решётке окна и слушала, как ночной бриз играет их с мамой шёпотом. Мои ладошки и лицо потели, на решётке окна оставалась горячая испарина. Я слушала изо всех сил. Так я узнала, что чёрный заберёт маму себе.
Из-за него в ночи по саду рассыпались алмазные крошки смеха, а днём мама скучала и была рассеянной. Она больше не сражалась с пылью, а раскладывала по кровати наряды, вытаскивала из ящиков браслеты и бусы. Ждала вечера, нас же не замечала.
В доме всем хватало места, меня ещё маленькой поселили в отдельной комнате с кроватью, фанерным шкафом и столиком с ящиками. В этой комнате всё занимала пустота. Звуки деревьев и пляжа сновали в ней, как маленькие духи, заполняя собой то, что я не могла заполнить своим тельцем. Они втекали в окно и вытекали, как прибой.
Однажды через окно проникли тревожные шорохи. Я выставила лицо в решётку. Из маминого окна лилось золото, ржавое, как старые украшения. Я прокралась посмотреть. С лестницы я увидела, как мама складывает в большую спортивную сумку свои красные, кирпичные, тыквенные сари. Я спустилась босиком по ступенькам, вышла на террасу, сердитая, как гухьяк[47]. Я была в трусах и поношенной футболке Ферхана. Человек, чёрный, точно глазурь, сказал:
– Китаец, почему не спишь? Быстро в кровать.
Я испугалась и убежала. Утром проснулась, а мамы нигде нет. Я ходила по саду и ревела, словно голодный телёнок. Никто не выходил, только высоко под небесами шуршали листья. Божества в саду улыбались безмятежно. Вышел сонный Ферхан, взял меня на руки и понёс умываться. Приказал:
– Сморкайся.
А потом сам заревел, и так мы выли, пока дедушка не позвал нас есть оставленные с вечера паротты[48]. Каждый их слой ещё пах мамиными руками.
С тех пор мама заботилась о нас издалека, урывками, насколько позволял ей тот человек с кожей цвета нефти. Теперь-то я понимаю, что он страшно ревновал принадлежащую ему женщину к детям от другого мужчины. Не знаю, говорила ли она ему, что я не родная? В любом случае чёрному невыносимо было видеть живое напоминание о её прошлом. Хотя, возможно, сначала, очарованный любовью, он обещал взять нас с Ферханом, а потом переменился и увёз её далеко, туда, где кончается море.
В ночной кухне мы с Ферханом готовили овощной бирияни, как дети, что у дороги варят обед из песка и листьев. Мы жевали горелый рис, кормили дедушку. Потом голодные носились в царстве старых ламп, граммофонов и резных дверей. Наши пальчики отпечатывались в пыли.
Мы разыгрывали спектакли. Вместо актёров у нас были открытки и чёрно-белые фотографии.
– Я люблю тебя, – торжественно говорил Ферхан, подражая голосам из радио.
– Родители обещали меня хозяину фабрики, – пищала я, стараясь сделать свой голосок трагическим.
Ферхан доставал открытку с улицами старого Дели, по которым едет голубой «Хиндустан Амбассадор» и идёт девушка в сари цвета шафрана. Этот кадр обозначал похищение. Я доставала из ящика открытку с крошечным махараджей – у беглецов рождался ребёнок. Мы переселяли их в альбомы по искусству с выгнутыми от влаги страницами.
Наши герои жили внутри сфотографированных особняков.
Лохматые и чумазые, мы кое-как собирались в школу, натягивали форму, которая с каждым днём сжимала нас всё сильней. Носки – порваны, на рубашках – брызги чернил. Вместо тетрадок – лохматые листы, карандаши, сточенные до крошечных огрызков. Кожа в цыпках. Такими мы ходили в городскую школу на обрыве. Стояли перед входом в класс на поле блёклой травы, убегающей к бездне над океаном, пели утренние гимны, гордо выпрямив спины.
Дедушка замечал, только когда мы уже окончательно становились похожими на обезьян в коростах со свалявшейся шерстью. Он отправлял Ферхана в парикмахерскую «Стригись и беги». Я ждала братца у дверей, обклеенных фотографиями европейских мужчин и актёров Болливуда. Ковырялась палочкой в земле, а парикмахер говорил:
– Фатима, возьми-ка леденец.
Я грызла старую конфету. Блестящие, словно пропитанные бензином, кудряшки Ферхана падали на пол. Со временем мы сами, сравнивая себя с людьми на улицах, стали понимать, когда нам идти покупать вещи, когда мыться, когда стричь ногти.
Перед школой Ферхан пытался причесать меня.
– Ох, Фатима, у тебя кусты на голове.
Он так драл мне волосы, что из глаз летели слёзы и искры. Я отрезала косу большими ножницами, чтоб он больше их не трогал. Когда косы опять отросли, стала расчёсываться сама. Потом мы и сами выросли. Почему мы повзрослели, Ферхан? Наш сказочный мир стал мал, как футболки, купленные мамой.
Когда твой взгляд, Ферхан, стал то идиотским и собачьим, то грозным? Я хотела, чтоб мы, как раньше, лежали на крыше и ловили музыку радиоприёмником. Но твоё лицо пылало гневом, поджигая волосы, а потом текло вниз. Оно душило меня издалека. Я думала, ты уедешь в Залив, как все мужчины в этом городе, но ты остался, чтоб заниматься лавкой и следить за каждым моим шагом.
Вы с дедушкой заплатили за колледж, где я изучала историю. Я хотела рассказывать о прошлом, только не в нашей убогой школе на обрыве, а в большом городе, где всегда происходит что-то удивительное и никто не знает, что я – девочка, которую подкинули в кувшин. Я мечтала участвовать в конкурсе красоты, уплыть на лодке за горизонт, туда, где вода отрезана от неба, как ткань. Да, я жаждала этого тогда. Послушайте, я только начинала свою жизнь. Откуда мне было знать, что я затоскую по нашему городку, в который с утра до вечера стучат волны?
Я ездила в колледж и обратно на автобусе. Ферхан не давал мне прохода, встречал меня с лоснящимися глазами. Говорил, что мне делать.
– Фатима, возвращайся раньше, Фатима, не ходи той дорогой.
Он командовал мной, говорил со мной ужасным голосом. Почему-то он решил, что я его собственность. Он поправлял мои слова, он не разрешал мне никуда ходить, хотя и без того ходить было некуда.
Я любила бывать одна и брала книги на берег. Он спускался ко мне на пляж. Мы бродили у берега по тонкой воде. Невесомая сетка пены опутывала ноги Ферхана в чёрных волосках. Раздражение сменялось жалостью к нему. Он был похож на беспомощного ребёнка, который потерялся на станции. Так жалко, будто в сердце пошерудили острой палочкой. Хотелось прижать Ферхана к груди, умыть солёной водой, как он в детстве умывал меня и заставлял высмаркиваться.
Однажды мы шли с пляжа, поднимались на нашу улицу на утёс. Ферхан притянул меня к себе на террасе возле кустов пандана. Он заполонил собой небо. Я слушала, как океан внизу бьётся в берег и как Ферхан бьётся об меня. Мне было больно, как будто он толчёт во мне стекло. Вы спрашиваете, было ли это по принуждению? Не знаю, я же не сопротивлялась. Наверное, это случилось из жалости к Ферхану. Ведь мне до сих пор так жаль его.
Потом я думала: разве то, что случилось в зарослях на террасе, стоит таких страданий, о которых пишут поэмы? Неужели ради этого плывут через океаны и ждут тысячи ночей? Что в этом такого? Внутри остаётся слизь, смешанная с песком, которую едва смоешь горячей водой, а сердце точит грусть.
Я не хотела, чтобы Ферхан снова касался меня, а он, наоборот, будто с ума сошёл. Его глаза тосковали, зрачки стали цвета засохшей крови. Он ходил по моим следам. С автостанции я спешила не домой, а в медресе на дальние улицы. Там моя бывшая учительница вела уроки арабского. Она разрешала мне посидеть в углу. Детишки готовились к отплытию в Залив, тянули: «Ба, та, са, джим», елозили и оглядывались на меня.
К нам я возвращалась в сумерках, кралась через лавку и закрывалась в комнате на засов. Я не боялась Ферхана. Что мне было бояться того, кого я знаю с рождения? Но я не хотела принадлежать ему, не хотела, чтоб он заявлял на меня права. Мне нужно было сдать экзамен и уехать. Понимаете, я мечтала узнать что-то другое, кроме нашего дома и лавки. Меня пугало то, что жизнь всегда будет одинаковой, никогда ничего не изменится. Только старые вещи, послушание и короткая дорога до рыбного рынка. Разве не страшно знать всю свою судьбу заранее до самого конца? Я задыхалась от этих мыслей, меня манил мир, плавучий, как океанская вода. Разве вы никогда не хотели того же? Почему вы заставляете меня оправдываться за это?
Когда во мне завелось что-то, я испугалась. В те дни это был не ребёнок, а сгусток беды. Я была сломлена, мечты валялись у обочин, как бумага из-под закусок. Я ничего не сказала Ферхану, потому что тогда мне пришлось бы выйти за него и остаться навсегда в городке, где ничего не происходило много веков, с тех пор как европейцы вытеснили отсюда китайских купцов. Мне казалось, я заживо сгнию, как упавшие на землю цветы нагалинга с жирной уродливой сердцевиной.
Постоянная тошнота не оставляла мне сил подумать обо всём как следует. Я не могла даже доехать до колледжа, каждое утро просила остановить автобус. Сгорая от стыда и шатаясь, шла по проходу. Люди, которые ехали на работу в Тируванантапурам, говорили: «Фатима, ты отравилась? Сходи к врачу». Я выбиралась на обочину, и меня выпрастывало до самой изнанки на нежные растения, стволы деревьев, в пыль.
Было так плохо, словно существо во мне приказывало: «Убирайся отсюда, я теперь хозяин этого тела». Само тело будто отказалось от меня, устроив такую подлость. В колледже я не понимала, о чём говорят на лекциях, глаза слипались, голова тяжелела и клонилась к парте колониальных времён, исписанной чужими именами. Я думала: «Как же так?», хотела расцарапать Ферхану лицо – зачем он был так неосторожен? Себя я просто ненавидела.
А если подумать, ну что было злиться? Откуда нам было знать, что делать? У нас не было телевизора, новых книг, друзей, которые могли рассказать нам, как избежать такого, отца и матери, которые могли хотя бы намекнуть. Это уже в клинике из разговоров опытных женщин я узнала, как считать правильные дни, какие таблетки пить. Тогда я ничего не знала и не умела дружить с другими девушками, у которых могла бы спросить совета. У меня всегда был только один друг и один враг – Ферхан.
Я очень страдала. Больше всего мне хотелось убрать из себя то, что он в меня засунул, стать такой, как раньше.
Часто в те дни я вспоминала о девочке, которая училась со мной в старших классах. Она забеременела, от кого и где, никто не знал. Вероятно, так же в прибрежных зарослях. Слухи о ней распространились, как пожар. Над ней все смеялись, оскорбляли за спиной, учительница математики била её по рукам линейкой. Никто не вступался, я и сама издалека пялилась на неё. Мне было любопытно тогда: как она осмелилась. С ней никто не говорил, и однажды я попросила у неё тетрадь – списать несколько предложений. В тот миг я увидела благодарность и счастье в её глазах. Она радовалась тому, что даже такое ничтожное существо, приёмная внучка сумасшедшего Саддика, обратилась к ней, как к человеку. Потом она исчезла из городка, но её родители и братья остались жить в доме у мечети.
В те дни я как будто ела пыль, ничего не понимала, не знала, как мне поступить. Хотелось кричать: «Уберите из меня это, пусть оно уйдёт». Я думала рассказать кому-нибудь. У нас в группе учились две девушки, которые казались мне опытными. Из подслушанных разговоров я узнала, что иногда они остаются с туристами в гостиницах. Я удивлялась, как люди могут быть такими смелыми. Эти девушки жили в Тируванантапураме, после занятий переодевались из камизов в джинсовые юбки и футболки и уходили туда, где собираются иностранцы. Раз я увидела, как они курят в зарослях у колледжа, там, где через старые покрышки прорастают кусты. Я хотела рассказать, что со мной случилось. Пошла к ним через заросли, но они посмотрели на меня, потушили сигареты о покрышки и ушли.
Тогда я сама пошла в клинику, которую заметила у вокзала. Мне велели принести паспорт, и я привезла его на другой день. В клинике сказали, что нужны деньги. А у меня не было денег, Ферхан давал мне только на проезд.
Но главное, они сказали, что я смогу очиститься, только если беременность угрожает моей жизни, если ребёнок имеет отклонения, также если надо мной надругались и есть справка из полиции. Ещё если я замужем и забеременела из-за неэффективности контрацептивов. Для последнего нужно было согласие мужа. Мои страдания им были безразличны.
– Мы работаем легально, мы не хотим проблем, пойми. Поищи другую клинику.
Я была оглушена: «Оно останется во мне, оно родится». Я сидела на пороге клиники и не знала, как быть, где мне искать такую гинекологию, где примут без всех этих условий. Я ничего не знала в Тируванантапураме, кроме станции и колледжа. Пойти к единственному врачу в нашем крошечном городке было немыслимо. Я помню, что не могла даже плакать, думала только: «Если бы мама была с нами, такого бы не случилось».
Мимо проезжали рикши и мотоциклы. Я захлёбывалась паникой. У меня словно отняли множество волшебных жизней, которые я могла бы прожить. От этого мне хотелось биться головой о столб, на котором трепыхалась шелуха политических плакатов. Тогда-то своими мыслями я и накликала горе. Я увидела, как, выставив руку, чтоб её пропустили машины, ко мне идёт женщина.
Вы, конечно, скажете: «Какая ты глупая, Фатима, ведь ты не маленькая девочка». Но поймите, я росла в закрытом мире с дедушкой и Ферханом, я много знала о прошлом, знала мифологию, искусство, архитектуру, почти не глядя могла отличить друг от друга вещи разных эпох, но ничего не слышала о настоящем, о том, что бывают плохие люди, мошенники. В нашем городе я никогда их не встречала.
Голос Биджои тёк, как ручеёк прохладной воды течёт по раскалённому асфальту. Она гипнотизировала меня своими обещаниями. Я подумала: «Вот же, Фатима, ты хотела уехать, и эта женщина откликнулась на твои мысли, пришла к тебе из закоулков мира».
Со ступенек клиники она увела меня в чайную. Хвалила мою красоту, окружила меня заботой. Мне казалось, что я снова с мамой, сижу в закусочной у автостанции. Биджоя колдовала, а мое сердце, сжатое тисками многолетнего одиночества, раскрывалось. Она в тот момент была для меня добрым духом женского мира. Она уговорила меня отдать ребёнка на усыновление:
– Милая, так будет гораздо лучше для всех.
Она сказала, что знает людей, которые очень хотят этого ребёнка, он нужен им, много лет они не могут иметь детей. Она сказала, что моё сердце будет спокойно, потому что это хорошие люди, ребёнок будет счастлив. А если я поступлю, как задумала, то вина сгложет меня и не отпустит до конца дней.
– Милая, ты ещё не знаешь, как это изведёт тебя. Ведь он уже живой, у него крошечное сердце. Оно стучит.
Биджоя сказала, что мне хорошо заплатят. С учётом того, что у меня вообще никогда не было денег, кроме нескольких рупий, которые Ферхан оставлял мне на автобус, это тоже сыграло роль. Я могла исполнить свои мечты.
Что вы спросили? Да, тогда я не воспринимала эмбрион как человеческое существо. Я просто хотела освободиться.
Я думала заехать домой, но Биджоя сказала, что сама позаботится об этом, она позвонит и придумает что-нибудь, представится моей учительницей. Уже тогда мне нужно было бежать сломя голову подальше от неё. Но она не давала мне опомниться, покупала сладости, поливала наш путь сиропом.
В колледже моё исчезновение никого не взволновало: девушки моего возраста часто бросали учёбу из-за замужества или семейных дел. Никто не спрашивал, где они, надолго ли ушли.
Мы с Биджоей отправились на станцию. Несколько раз я останавливалась и склонялась у заборов. Биджоя поливала мне руки водой из бутылки. На станции нас втянула в себя толпа паломников, которые возвращались из Каньякумари на север. Бородатые мужчины заполонили перрон. Они плыли на меня, словно маски с красным росчерком в центре лба. Вокруг будто бы кружился бешеный танец катхакали: он подхватил меня, и я сама стала Ситой, которую Равана уносит к берегам Ланки сквозь чёрные облака.
Я плыла в тёмном потоке. Но хотела лишь одного – пусть моя проблема решится. Я не знала, что в ту ночь Ферхан пришёл в полицию писать заявление о моём исчезновении. Что толку? Никто не помог ему найти меня.
Простите, что вы спросили? Подтверждаю ли я, что пошла с агентом добровольно? Да, сначала я пошла добровольно. Говорю же, я хотела передать ребёнка на усыновление. Это был лучший выход. Понимаете, ведь и меня саму не лишили жизни. Я оказалась не нужна женщине, которая меня родила, но она не убила меня. Моя жизнь не была идеальной, но это лучше, чем вообще не существовать. Всё-таки я увидела много прекрасного, у меня был океан и чудеса нашей лавки, а это уже немало. Женщина, которая опустила меня в кувшин, а потом и мама Ферхана показали, что ребёнок будет в порядке, он вырастет, даже если его оставить. К тому же в моём случае я не бросала ребёнка, а передавала его людям, которые ждут и любят его.
Что, простите? Да, конечно, моя вера тоже в какой-то степени повлияла. Наша семья не была ортодоксальной, но страх греха знала. Мне казалось, что усыновление будет правильным поступком, наименьшим грехом – я не уничтожу жизнь и даже передам её тем, кому она необходима.
Финансовая сторона также повлияла на моё решение. Денег у меня не было, в случае же усыновления я получала деньги, а ребёнок получал взрослую женщину, готовую к материнству.
Что я думала о близких? Ну, дедушка, скорей всего, даже не заметил, что меня нет, а на Ферхана я злилась. Я даже хотела, чтоб он испугался, чтоб он понял – я не его вещь. Я знаю, что ошиблась! Я раскаиваюсь. Ферхан заботился обо мне как умел. Он сам ни черта не знал. Он сам был брошенным ребёнком.
Во мне всё смешалось – страхи, гормоны, чувства, остатки переваренной еды. Поезд разогнался, рассекая ржавыми боками пальмовые рощи. Я стояла в тамбуре и смотрела, как летят мимо разноцветные домики, как маленькие фабрики тонут в перезрелой зелени. Подошла Биджоя:
– Тише, тише, девочка, куда ты высовываешься?
Она ворковала, укладывая меня обратно на полку. Мои глаза наполнились влагой, её выдувал ветер из раскрытых окон.
Биджоя увидела слёзы и закурлыкала:
– Что ты, милая, съездишь, сделаешь все дела и вернёшься к своим, привезёшь деньги в дом. А переживать не надо, у нас все хорошие люди. Все как одна семья.
Я немного полежала, но меня затошнило так, будто я съела тухлое мясо, пропитанное керосином. Мясной ком извивался в горле. Я пошла в туалет, меня выворачивало в аммиачных испарениях. Вагон качался, и всё лилось, брызгало. Мне так хотелось встать под чистую воду.
Я мучилась всю ночь, снова выходила в грязный свет тамбура. На рассвете проводник совершал фаджр намаз на серой простыне. В распахнутых с двух сторон дверях проносились серые сумерки. В их порах скопился запах коры и реки. Было так одиноко, что хотелось умереть.
Утром Биджоя вставала, щебетала, обещала золотые горы. Она не оставляла меня одну. Меня почти безостановочно рвало в туалете, Биджоя стояла за дверью. Она говорила, что, когда доедем, врачи мне помогут, рвота прекратится, всё пройдёт.
На станциях она следила за мной цепким взглядом, не позволяла выходить, сама покупала мне алу-тикки из гороха и картофеля. Я была голодна, но не могла есть, так меня мутило. Потом стали заходить другие женщины, старше меня. Я видела, как Биджоя на перроне отдаёт каким-то людям деньги и женщины заходят в вагон. Они были перепуганы и угнетены. Скоро в нашем отсеке стало тесно.
Биджоя давала мне воду и снова провожала меня в туалет, где от зловония резало сетчатку. Держась за стенку в туалете, я ополаскивала пальцы. Меня мотало из стороны в сторону. Так продолжалось всю дорогу: рвота, дребезжание поезда. Танец измученной плоти, разрываемой незнакомым существом.
Накануне приезда в Дели мне снилось, как мы несёмся с Ферханом по нашей кухне, кокосовые деревья шуршат у окон. Свет прорывается на кафельную плитку, мы скользим по её узорам, мы дети, и миг невинности длится, но тут врывается ветер, океан кокосовых деревьев за окном стучит, бьётся, чернеет.
Я проснулась от холода. Я дрожала, Биджоя накидывала на меня какие-то тряпки. В окна дуло, пахло прогорклым воздухом, тысячью тел. Что-то огромное, изгнившее надвигалось на нас.
В вагон в сумерках утра заходили торговцы, разливали чай. Пар поднимался над алюминиевыми бидонами. Люди доставали с полок сумки. Я пожалела, что у меня нет телефона. У тех двух девушек из колледжа, что переодевались после занятий и шли к отелям, сотовые были. Они любили носить их в руке, выкладывать на парту, будто ждут звонка. У одной мобильник был чёрный с маленькой антенной, а у другой серебристый, гладкий, как мидия. Я просила Ферхана: «Братец, вот бы мне телефон». Но он никогда не покупал мне, говорил: «Зачем, Фатима? Кому ты собралась звонить? Парни увидят, начнут просить номер, станут писать плохие вещи». На окраинах Дели я бы позвонила тебе, Ферхан, я бы поговорила с тобой, братец. А так я лежала под шалью, мучаясь от гормонов.
– Милая, ты такая бледная, прямо луна в темноте, – сказала Биджоя и купила мне горячего чая.
Чайвала налил его в бумажный стакан, я увидела, что под его длинными ногтями забилась грязь. Мне опять стало дурно, я, качаясь, пошла в туалет, который за время пути стал моим смрадным гнездом, смыла за собой из кувшинчика, схватилась за решётку окна. Я больше не могла этого выносить, не знала, куда себя деть.
В незакрашенной части окна побежали дома из тёмно-рыжего кирпича, разноцветный мусор, стекающий в канавы, костры, взрослые и дети, которые мылись на холоде, сновали в узких ходах улиц. Замелькали узлы проводов, пыльные вывески, эстакады. Город придавил меня своей массой, как незнакомец, вторгающийся в личное пространство без спроса.
Поезд вонзился в человеческую кутерьму. Мы вступили в поток безобразных в своём равнодушии людей. Я испугалась, дёрнулась в сторону, но Биджоя крепко схватила меня за локоть.
– Нам туда, милая. – Она кивнула на мост, который трещал по швам под сотнями ног.
Я хотела высвободиться из её пальцев, острых, как кошачьи когти, но кто-то уже взял меня за другой локоть.
– Осторожно, сестра, – сказал крупный мужчина, северянин с рыжеватой кожей.
Я запомнила его лицо, хищное и одновременно покорное тем силам, которым он служил. Может быть, он и не хотел удерживать женщину, касаться руки, но делал свою работу. Других девушек охранял безликий человек, чья голова была замотана шарфом. Следом шёл мужчина из поезда, расставляя руки широко, как в детской игре. На одной кисти у него не хватало пальцев. Почему я раньше не понимала, что он едет с нами, принимала за постороннего пассажира?
Если бы мы все, сговорившись, ринулись в разные стороны, то, пожалуй, могли бы уйти. Но мы тогда ещё не хотели уходить, не знали, что нас ждёт, и брели, как стадо коз. Толпа напирала, грузчики-кули тащили на головах чемоданы и спортивные сумки. Народ толкал нас на лестницы виадука. Там внутри нечем было дышать, пассажиры просачивались медленно.
В каком-то дурмане мы вползли в здание вокзала, где голоса бились о своды и люди лежали на зимних одеялах в ожидании поезда. Мужчина с рыжей кожей больше не касался меня, но и не отставал, цепко следил ржавыми глазами. Мы вышли на дорогу, где воздух выл от сигналов машин. Справа и слева толкались, пробка вопила, я не успела ничего понять толком, как нас на глазах всей столицы втолкнули в машину. Двери защёлкнулись на автоматический замок.
Мы ехали по чудовищным улицам, в каждой щели копошилось что-то похожее на человека. На перекрёстках бездомные дети сбегались к машине, лезли лицом в стекло, стук их грязных пальчиков напоминал град. Нищие распахивали тёмные рты, испачканные паном, будто хотели заглотить всех нас. Разве встретишь такое в Керале? Только в месяц Рамадан в штат стекались бедняки, но в нашем городке я их не встречала, только иногда в Тируванантапураме. Столица же лезла на нас с выпученными глазами. Я никак не могла выстроить мысли в цепочку. Страх и тошнота вили из меня верёвки. Я сказала, что меня сейчас вырвет, попросила: «Выпустите меня», но мне просто дали пакет и тряпку.
Я вытерла лицо, готовясь к тому, что скоро меня разрежут на органы и мой остывший труп поплывёт по Ямуне, ударяясь о шины, ветки, рыбацкие лодки и рыхлые берега. Но вот мы добрались до тупика в неизвестном районе. Через крошечный палисадник вошли в обыкновенное похожее на соседние дома здание. Его бледно-жёлтые стены обросли кондиционерами, дверь была железной, с дополнительной решёткой.
Мы шагнули внутрь, и нас окутал аромат благополучия. В лампадках таяло масло. Огоньки мерцали у ног индуистских богов. Женщина, юркая как ящерка, выскользнула нам навстречу.
– Девочки, милые, – защебетала она, как Биджоя, только более искренне, – сейчас будет ужин, а потом можно искупаться и отдыхать. После дороги вам надо много отдыхать. Главное сейчас беречь ваше здоровье, главное, чтоб вы были спокойны, а мы будем делать для вас всё, как матери для дочерей.
В ту минуту снова ложное тепло пробралось внутрь меня. Напряжение стекло с уставшего тела. Только гул поезда продолжал жить в ногах и руках. Я подумала: «Как же хорошо. Я отдам этого ребёнка, и все проблемы кончатся».
Потом мы поднялись в маленькую столовую, где ужинали другие женщины. У многих выпирали животы. Женщины ласково улыбнулись нам, плоским и проворным. Нас покормили цыплёнком махани, подали тугой наан[49], в чью резиновую плоть я вгрызлась с мыслью: «Вот я и на севере, в столице. Где-то совсем рядом ходят знаменитые политики, отсюда передают наши любимые радиоведущие». Мысль о том, что я ем в Дели, принесла мне наслаждение. От еды я почувствовала покой.
Ящерка проводила нас в комнату. Я увидела красивую женщину, которая по-хозяйски, привычно застилала кровать. Тонкое лицо обрамлял изумрудный платок. Персидские глаза посмотрели безразлично на нас, новеньких. Но я обрадовалась, что встретила мусульманку. Хоть наши общины различались и я сама никогда не покрывала голову, даже когда Ферхан, сходя с ума от ревности, просил меня это сделать. Я сказала:
– Мир тебе, сестра. – И коснулась пальцами переносицы, чуть наклоняясь[50].
Она сдержанно улыбнулась и ответила:
– Перестань, мы же не в мечети.
Она сняла изумрудный платок, и по плечам рассыпались волосы, чёрные с отливом зелени. Я устроилась на соседней кровати и спросила ее имя.
– Лила, – сказала она.
Но я стала называть её так, как зовут наших девочек, готовя к жизни в Заливе, – Лейла. Это имя означает «сумерки».
Я спросила у неё, смогу ли я позвонить. Она оглядела комнату, щёлкнула языком и покачала головой. Оказалось, телефон сторожит охранник, приглашают только тех, кому звонят заказчики. Всё во мне снова окаменело от тревоги.
– Прими душ, – посоветовала Лейла, – легче будет после дороги. Если хочешь, я погрею воду, тут тёплая едва течёт.
Сразу после душа меня позвали к хозяину, и я подписала контракт. Волосы были ещё мокрыми, и на бумагу капнуло, но подпись читалась хорошо. Хозяин кивнул, врачи посмотрели строго. Мне сказали, что теперь я должна находиться в клинике в интересах ребёнка и что я обязана передать его. Мне также объяснили, что другим девочкам эмбрион подсаживают в клинике, поэтому я должна молчать, что приехала уже с зародышем внутри. Я не возражала. Я собиралась довести дело до конца и передать ребёнка на усыновление. В тот момент я хотела этого больше всего на свете. «Пусть его достанут, пусть его заберут», – думала я. Люди, которые собрались в кабинете, казались мне самыми добрыми на земле, моими спасителями.
– Если ты будешь говорить, в каком состоянии попала в клинику, нам придётся изолировать тебя, – объяснил хозяин. – У нас есть отдельные закрытые комнаты, ты не сможешь ни с кем общаться, не сможешь выходить подышать. Понимаешь? Не создавай себе проблем, я вижу, ты умная девочка, не порти себе жизнь.
Подтверждаю ли я, что выражала добровольное согласие? Да, я ещё выражала согласие. Да, никакой возможности уйти у нас больше не было. Решать надо было до подписания контракта, на тот момент я всё решила. Выражали ли остальные? Я не знаю, думаю, что все пришли в клинику по своему желанию. Я не исключаю, что там находились другие женщины, как я. Они молчали, и я тоже.
Когда я передумала? Это произошло постепенно, не было какой-то точной даты. Я осталась наедине с долгим временем, со многими мыслями. С возможностью каждую минуту прислушиваться к тому, что растёт внутри. Хозяин допустил ошибку, позволяя нам столько думать. Он пытался отвлечь нас книгами и телевизором. Я и сама стала учить неграмотных женщин, но времени всё равно оставалось очень много.
Чем больше я думала о том, что во мне живёт кто-то, кого можно усыновить, тем больше привязывалась к нему. Это существо становилось моим тайным другом, я невольно говорила с ним. В своих мыслях я боялась обидеть его. Казалось, что раз он сидит внутри, то может слышать мои мысли.
Невыносимая тошнота прекратилась, а однажды в животе будто забилась рыбка с округлыми, гладкими, как галька, плавниками. Потом это скользкое трепетанье случалось ещё не раз. Я чувствовала, что он доносит до меня какие-то сигналы, просит не отдавать его, что он обещает быть преданным мне всегда.
Расставание с ним стало казаться предательством верного друга. Я захотела уйти, вернуться в наш городок. Подумала: «Пусть будет ребёнок, что такого, чего страшного в этом? Он вырастет, и всё, а я ещё молода, я успею насладиться моей жизнью». Большой город, о котором я мечтала, больше не казался чем-то заветным. Он тёк теперь за окнами, унылый и безобразный. Только существо внутри будто бы подбадривало меня, даже заботилось обо мне. Такое крошечное, оно уже любило меня. Так моё сердце изменилось. Я решила уйти из клиники. Но это было запрещено. Никто не мог уйти.
Только Лейла, которая была в клинике уже третий раз, могла отлучиться ненадолго. Хозяин знал её адрес, она жила поблизости, в Мехраули. Когда я поняла, что не хочу расставаться с ребёнком, то стала держаться с ней рядом. Я собиралась сбежать, но понимала – если действовать резко, будет только хуже, надо прикинуться, что следуешь правилам. Нельзя, чтобы они посчитали меня психованной. Нужно скрывать от них, что я больше не собираюсь отдавать им ребёнка.
По ночам я прислушивалась к звукам клиники, думала, как теперь поступить. Здесь ни у кого не было мобильных телефонов, звонить можно было только «старшей сестре», заказчице. За разговором следил охранник и обязательно кто-то из врачей, говорить нужно было на знакомом врачу языке: на хинди или английском. Иногда они заставляли положить трубку.
Люди, которым я предназначалась, выбрали Лейлу. С моими заказчиками хозяин не дал мне поговорить. Я даже не запомнила их тогда, так быстро меня увели санитарки. Только бледно-жёлтое пятно женского лица, на которое я оглянулась с лестницы. Только пальцы, переплетённые в отчаянии. Всё, что выдавил из себя её муж, скорей всего, спустили в унитаз. Я не смогла рассказать ей, что никакого искусственного оплодотворения мне не делали. Меня увели, сказали, что бросят диким свиньям на пустыре, если я открою рот.
– Просто помолчи немного, и всё, просто держи рот закрытым, – сказал хозяин. – Не пересоли мне хорошее блюдо.
Я ждала заказчиков каждый день, надеялась, они зайдут и я как-нибудь сумею шепнуть им, что нуждаюсь в помощи, напишу записку. К некоторым соседкам приходили заказчицы. Соседки спускались вниз и там беседовали при санитарках и врачах. Когда они возвращались, от них пахло кремом и арабскими духами – их ситцевая одежда впитывала запах заказчиц.
Те благополучные женщины тискали своих суррогатов, покупали им красивые подарки. Я ждала, когда ко мне придёт желтокожая женщина, тихая, как тень. Я ничего не имела против этих людей, просто больше не собиралась отдавать им своего ребёнка. Да, я передумала. Да, я оставалась там не по доброй воле. Я хотела встретиться с ней и сказать всю правду. Но они не приходили и никогда не звонили.
За мной следили очень пристально, сильней, чем за другими девочками. Знаю, что нескольким женщинам из трущоб хозяин велел наблюдать за мной. Они следовали по коридорам клиники неотступно, с тупыми, ничего не выражающими лицами. Их тёмные, мутные зрачки прожигали на мне дыры.
Если я шла мыться, одна из них поднималась и доставала мочалку из пакета. Если я брала в руку книгу, они усаживались на пол неподалёку и смотрели. Они же были первыми, кто пришёл на мои уроки чтения и письма.
Раз я дождалась ночи и встала, будто в туалет. Тихонько пошла по лестнице. Я спустилась в самый низ, под кабинет хозяина. Там была железная дверь, могу поклясться, что за ней звучали голоса. Потом я оглянулась и увидела, как в темноте светятся белки моей преследовательницы.
Я молча вернулась в кровать. Она тихо поднялась за мной, чем-то похожая на нищенку, которая таскается за людьми по базару, тряся ладонью. Может быть, в прошлом она и была такой нищенкой. Я лежала, повернувшись к стене, и знала, что она смотрит мне в спину. Я понимала, что за лишние пятьсот рупий для своей семьи она не спустит с меня глаз. Санитарки, врачи, охранники тоже пялились.
А выход строго охраняли. У нас не осталось никакого выбора.
Я ничего не говорила соседкам, не знала, кому можно доверять, а кому нет. Риту всё время рыдала, у неё в голове что-то нарушилось. Лейла и Хина заботились обо мне как о младшей сестре. Можно сказать, относились как к неразвитому ребёнку. Впрочем, как всегда. Ферхан относился ко мне так же. Возможно, это было и к лучшему, что меня считали юной и не слишком умной. Я тем временем наблюдала, думала, осматривала клинику.
Приходилось быть аккуратной: дёрнись я, потеряю и этот клочок свободы, окажусь за железной дверью в подвале. Я старалась, чтобы все поверили мне, думали, что я, как и другие, пришла сюда заработать. Неделю за неделей я изображала покорность, ела, мылась, ходила к врачам на второй этаж, сдавала анализы. Даже разговаривала с хозяином.
Раз я попросила разрешения посмотреть старинные вещи в его кабинете. Сказала, что изучаю историю и разбираюсь в антиквариате. Рассказала о кочинском торговце, который обманывал людей, показывая им посох Моисея и серебряные монеты, которыми подкупили Иуду. Хозяин смеялся. Пока мы обсуждали старые вещи, смотрела, что есть у него в кабинете. Окна, как всюду в клинике, были с решётками. Телефонный аппарат стоял в шкафу из тика.
Я расспрашивала хозяина о картинах и посуде, обнаружила у него поддельную вазу. У меня с детства было развито чувство подлинности, оно появилось само собой, без обучения. Я заметила, что вазу состарили искусственно, с помощью химии, слишком симметрично, чего не может быть при обычном старении. На узорном кресле под сиденьем я обнаружила маленький гвоздик с головкой крестиком. Хозяин утверждал, что это кресло конца прошлого века, а ведь такие гвозди появились только в тридцатые годы. Я сказала, что эти две вещи – фальшивки, они сделаны в наши дни. Хозяин улыбался, его лицо снисходительно говорило: «Надо же, у этой керальской девчонки есть какие-то мозги». Он похвалил меня и даже спрашивал потом антиквара. Тот подтвердил мои слова.
Шли месяцы, мы привыкли друг к другу, хозяин, кажется, увидел во мне смирение. Полностью он не верил никому, но точно не считал меня нарушительницей порядка. Даже мои соглядатаи ослабили хватку, забывали следить за мной. Сама я разрослась, стала похожа на китайский кувшин. Теперь я уже не могла отрицать, что во мне живёт настоящий ребёнок, он чувствует и знает всё обо мне.
Я попросила Лейлу взять меня в город. Говорила, что мечтаю посмотреть Кутаб-Минар, раз я изучаю историю. Хотя до памятников ли мне было? Лейла сжалилась надо мной, поговорила с хозяином. Он позволил нам уйти на вечер. Тогда я спрятала под сари одну из картин Риту, думала продать её. Много за неё не дали бы, но мне хватило бы на один междугородний звонок.
Хозяин не был идиотом, чтоб просто так отпустить товар гулять по улицам. Он отправил за нами одного из своих бандитов. Этот человек с головой, замотанной шарфом, пошёл следом, чуть поодаль, часто останавливался покурить, выпить чаю. Лейла его не замечала, а я не стала рассказывать – она и без того едва согласилась поговорить с хозяином насчёт меня. Она бы сильно занервничала, если б узнала, что за нами следят.
Лейла привела меня к Кутаб-Минару, денег на билет у нас не было, и мы смотрели из-за ограды. Я делала вид, что пытаюсь прочитать арабскую вязь на стенах, а сама думала, как бы сбежать. Минарет окружал пустырь, только в стороне дымилась одинокая закусочная. Некуда спрятаться. Охранник, замотанный шарфом, как назло, подошел слишком близко. Я думала, как бы дойти до поворота ограды, а там пуститься бежать. Я так разволновалась, что ребёнок начал нырять и биться. Ножки несколько раз ударили в паттачитру, кожу живота закололи шершавые краски. Я боялась, как бы узор не осыпался.
– Нравится? – спросила Лейла, подбородком обводя красноватые стены.
Я рассеянно ответила, что даже бывший раб может оставить после себя великолепие руин[51]. Лейла взглянула на меня как на сумасшедшую.
Я чувствовала охранника почти у себя за спиной. Он курил под деревом и пялился на нас. Люди тоже разглядывали двух беременных, которые зачем-то пришли посмотреть архитектурное наследие.
– Ну, пойдём уже, – сказала Лейла раздражённо, – времени мало, я домой хочу.
Мы отправились к ней, охранник не отставал. Шёл вдоль стен по переулкам, скрывался за спинами прохожих и появлялся вновь.
По лабиринту улиц Лейла привела меня в сумрачный закуток. Через крошечный магазин мы вошли в дом. В семье Лейлы меня встретили хорошо. Усадили возле горячего обогревателя, накормили куриным карри. Я смотрела, как сын и дочка льнут к Лейле, и думала: «Ей-то что переживать, у неё всё есть». Потом её дочь спросила:
– Мама, эти детки растут в твоём животе, но почему они никогда к нам не приходят?
– Помолчи, – сказал муж Лейлы и тихонько ударил девочку по губам.
Она притихла, насупилась, а я заметила, что в ресницах Лейлы застряли слёзы. Она поднялась и ушла в туалет, свекровь покачала головой.
Пока Лейлы не было, я попросила у её мужа телефон. У меня затряслись руки, я представила, как звонок раздастся в нашем доме, рассечённом светом луны, и лица деревянных статуй вздрогнут.
Но оказалось, домашний телефон отключён за неуплату.
– Мы ждём, когда она вернётся из клиники, так сразу покроем все долги, – смущённо ответил её муж.
Тут Лейла подошла к столу с влажным от умывания лицом, и я перевела тему – подальше от огня:
– Какая вкусная курица, у нас в Керале готовят иначе.
Короткий миг волшебства и надежды рассеялся, по ногам пополз зимний холод. Лейла сказала, что нам пора, мы и так засиделись. Я смотрела по сторонам: в её крошечном доме не было запасных выходов. Мы пошли через магазин на первом этаже. Муж Лейлы с гордостью показал холодильник. Свекровь положила сморщенные руки на наши животы и неразборчиво прочитала дуа. Дочка Лейлы выстрелила в темноту из водяного пистолета. Я посмотрела в переулок: там стоял охранник, дым его папиросы тонкой белой струйкой вливался в смог. Сердце моё упало в мусор, рассыпанный вдоль стен.
Муж Лейлы поймал нам рикшу, и охранник тоже стал искать шофёра. Мы тронулись, разогнались по Мехраули и чуть притормозили на повороте у закусочной, утонувшей в дыму уличных плит и мангалов. В это мгновение я решилась. Прыгнула в едкий дым, чуть не упала, живот больно потянуло. Стены покачнулись, в тандыре вспыхнул огонь.
Я ринулась в ближайший закоулок, разбухший живот не давал мне идти быстро. Я опиралась на стены, хваталась за выступы. Между домами застряла тишина. Я слышала дыхание Лейлы. Мир наполнился её ужасом, но мне было всё равно.
Я перестала быть женщиной, превратилась в тигрицу, которая спасает детёныша, уводит охотников от пещеры. Я была птицей, которая кричит на целое небо, чтобы отвлечь коршуна от своего гнезда. Я хромала среди пыльных стен, оглядывалась – отстала ли Лейла, мой враг, моя паутина.
Она едва поспевала, ей мешал живот, мешал полиэтиленовый пакет, который дала свекровь. Карри в ланчбоксе клокотал, а дыхание, казалось, разорвёт ей лёгкие. Она умоляла меня остановиться. Я не слушала: это был мой единственный шанс. Охранник потерял нас из виду, переулки Мехраули путались, как шерсть. Я ускорила шаг, придерживая живот рукой.
Тут у Лейлы вырвались звуки отчаяния. Я оглянулась: она хватала губами воздух, ловила руками невидимые потоки. Её платок сбился. У меня в глазах всё стало грязно-жёлтым, как будто карри расплескался в этой безымянной улочке. Из раненого зверя я снова стала человеком. Остановилась, попросила Лейлу, чтоб она позволила мне уйти. Но она схватила меня за руку.
– Пожалуйста, Фатима, – сказала она, задыхаясь, – ведь мы только что принимали тебя, как сестру. Ты хочешь, чтоб они сожгли магазин, из-за которого я рожала столько раз и отдавала своих детей? Ты хочешь, чтоб они уничтожили мою семью? Неужели тебе не жалко моих детей?
Ей не хватало голоса.
Я взяла у неё пакет с ланчбоксом, и мы двинулись пешком в клинику. Денег на рикшу у нас не было. Мне хотелось умереть. Из-за детей Лейлы я должна была лишиться своего ребёнка. Я мысленно говорила ему: «Не бойся, Аллах даст нам ещё возможность, поверь мне», хотя я уже сама не верила в это. Все месяцы стараний пошли прахом.
Мы вошли в клинику глубокой ночью, хозяин ждал нас в холле. Его лицо было напряжённым, как у бизнесмена, которому задержали поставку двух фур товара. Кожа на скулах натянулась, взгляд отяжелел. Лейла что-то бормотала про рикшу-мигранта, он не слушал, повёл рукой, будто убирая паутину, бросил:
– Поднимайтесь в спальню.
Из-за своей глупой доброты я потеряла всё. Я не знала, что делать, не могла говорить с Лейлой, а она – со мной. Потом, когда муж избил Прию, а следом умерла Хина, мы снова сблизились. Вообще-то у Лейлы большое сердце, с ней я узнала, что такое дружба.
Не знаю, была ли смерть Хины вторым шансом на побег. Мы ждали у родовой, но что-то нарушилось в течении мира. Вместо свободного потока образовался чёрный водоворот, засасывающий мусор, ветки, трупики животных.
В палату поспешили врачи и сам хозяин, что значило – дело дрянь. Голоса отдавали металлом, роились по клинике. Пока Лейла перекрикивалась с мужем Хины через окно, я, придерживая живот, спустилась в кабинет хозяина. Сердце колотилось, ребёнок бился головой в кости промежности. Я набрала номер нашей лавки, руки вспотели, с них текло. «Только бы Ферхан взял, только бы Ферхан», – но в трубке раздалось тяжёлое старческое дыхание.
– Дедушка, дедушка, – зашептала я, закрывая трубку ладонью. – Дедушка, это я, Фатима.
По коридору за дверью кабинета кто-то пробегал, сердце провалилось на дно матки, к ребёнку.
– Не слышу, не слышу. Ферхан занят, к нему его подруга пришла, перезвоните, – прохрипел дедушка и положил трубку.
Я вышла из кабинета. Никто не заметил, все были заняты с Хиной. Я была оглушена: «К нему подруга пришла». Они там что, с ума посходили? Просто забыли меня, и всё. Конечно, ведь я им чужая, девочка из кувшина. Да они только рады, что меня нет. Обида обожгла горло, как рвотная масса.
По узкой лесенке я выползла на крышу. Огромный живот едва протиснулся в маленькую дверцу. Ребёнок во мне стал размером с мула-детёныша. Я замерла у края, слушала, как тысячи дорог Дели производят горловой монотонный звук. Смотрела на забор внизу, посыпанный битым стеклом. Я не знала, как мне теперь жить. Тоскливый крик Малика, потерявшего жену, дребезжал по Мехраули. Я тоже закричала:
– Помогите! Меня держат здесь насильно.
Никто не ответил, окна соседних домов остались серыми и немыми. Запыхавшись, на крышу вылетела санитарка-ящерка и сказала:
– Ты что, с ума сошла? Пойдём скорей. Если хозяин услышит, знаешь, что будет?
Меня опоясала тянущая боль, к пояснице будто привязали тяжёлые камни. До этого дня я хотела одного: задержать моего ребёнка внутри до тех пор, пока Ферхан не отыщет нас. Каждый день я просила: «Звёздочка, моё сердце, подожди ещё немного». Теперь я знала, что Ферхан нас не ищет, ему там весело.
Всё чаще женщины из нашей спальни уходили вниз и возвращались с опустевшими, будто проткнутыми телами. Они переодевались в сари и тёплые кофты, сцеживали молоко и исчезали.
Я надеялась на чудо, думала, что-то спасёт меня, со мной будет по-другому. Моя беременность продлится дольше, и мы с моим малышом останемся вместе. Но вот под платьем потекла серебристая жидкость. Приступы боли закрутили тугие узлы. Я просила: «Ну пожалуйста, не торопись, я придумаю что-нибудь», но ребёнок рвался, как лосось, который не знает ничего, кроме бешеного течения реки.
К матке словно привязали грузовик, он тянул мои внутренности железным тросом. Я прислонялась к стенам, пытаясь скрыть боль. Но врачи тут же узнали, что я рожаю, разозлились. Они не любили естественные роды. Всем резали животы под наркозом, платили деньги и отправляли домой.
Лейла гладила меня по волосам и икрам, держала за руки. Наутро и у неё было назначено кесарево, её положили рядом. Врачи орали на меня: «Дави, ну», а я ничего не делала, хотя боль не резала, а разбивала меня, как стекло, в которое бросили камень. Снова и снова, каждую секунду, булыжник падал и летели осколки. Я скрещивала дрожащие ноги, чтобы ребёнок остался со мной. Врач ударил меня по лицу:
– Задушишь плод.
– Делай, как они говорят, – слабым голосом просила Лейла. – Фатима, хуже будет, давай тужься.
Я видела, как врач готовит инструменты для операции Лейлы, инструменты показались мне ржавыми. Я зажмурилась, втянула в себя боль всех женщин, живших на земле. Но мой ребёнок всё равно прорвался сквозь эту боль, упрямой головой рассёк меня и выскользнул, как дикая рыба из сети. Завопил, весь в белом налёте и крови. В его вопле была злость на врачей и акушеров, на холод Дели, на Ферхана, который не пришёл, на океаны, из которых возникла жизнь.
Младенца тут же подхватили и понесли куда-то. Я пыталась встать, я кричала. Мне сказали: «Успокойся, ляг, тебя надо зашить». Я вскочила, тут же у меня подогнулись ослабевшие ноги. На пол тяжёлой бордовой каплей упал послед. Врач толкнул меня обратно на кресло. Санитарка-ящерка сказала ласковым голосом:
– Фатима, потерпи, ребёнка покажут. Нужно привести тебя в порядок, ты до позвоночника порвана.
Они шили меня там, внизу, иглой без анестезии, но я ничего не чувствовала. После боли родов и страха за ребёнка боль от иглы оказалась просто ничем. Я дёргалась, пыталась встать и бежать за своим малышом. Медсёстры и охранники держали меня за руки и ноги. Кто-то гладил меня по коленям, кто-то грубо сжимал плечи, пригвождая к клеёнке.
Они обманули. Младенца унесли быстро, как воры на рынке уносят из кармана кошелёк. Я боролась, я не помню толком, расцарапала чью-то кожу, укусила человека, так что на нём тоже проступило красное. Помню грустные глаза Лейлы, её обескровленное измученное лицо. Потом мне что-то сунули в рот, сделали укол.
Человек с головой, замотанной шарфом, и другой, неизвестный, отвезли меня на станцию, сунули в вагон. Я хотела заорать, рассказать всем людям, что случилось, но, как в страшном сне, едва могла мычать. Перед глазами бежали флуоресцентные пятна, тело налилось металлом. Меня бросили на полку, как мусор, поезд тронулся, я не могла пошевелиться. Так и пролежала до самого Тируванантапурама, где сошла, обезвоженная, с болью в промежности, которую жгло так, словно я села на раскалённые железные опилки.
Воздух родных мест обхватил меня. Запахи юга окутали высохший язык, ноздри, забитые пылью. Я прикасалась к голубым киоскам, где в нашем с Ферханом детстве продавали яблочный сок, к лоткам с униаппамом[52] и бананами во фритюре. От слабого ветерка на стенах шевелилась чешуя плакатов.
На мгновение я подумала, что ничего не было, я просто ходила на учёбу и никогда не встречала ведьму. Но нестерпимое жжение внутри доказывало, что всё случившееся – правда. Это мой ребёнок вопил, проклиная мафию.
У меня не было и рупии, чтоб доехать до дома. Муравьиными шагами я добралась до банка, хотела проверить счёт. Хозяин вернул мне паспорт, его люди засунули под блузку. Странички слиплись от молока, которое сочилось из меня всю дорогу, пока я лежала в забытьи. Я пришла в банк, как бродячая собака, грязная, со спутанными волосами, высохшей кожей. Служащие проверили и удивились, что у такой жалкой женщины есть перевод на три лакха. Такую цену хозяин назначил моему ребёнку.
Я вернулась домой, в тишину нашего зачарованного мира. А куда ещё мне было идти? В конце концов, из-за Ферхана всё это случилось, он должен был мне помочь.
Я упала в ноги дедушке, он гладил мои волосы невесомой рукой, смотрел в глубину пальмовой рощи, будто искал что-то среди стволов. Ферхан плакал, я скулила на полу. Моё сердце было переполнено любовью к этим людям. Я поняла, насколько привязана к ним, какими глупыми были мои детские мечты о больших городах и конкурсах красоты.
Ферхан сжимал меня в объятиях. Он думал, что кто-то из приезжих обидел меня и бросил в море, полиция меня не нашла, а сам он исходил весь берег, надеясь отыскать хоть клочок от моей одежды. Мы вытерли слёзы, я рассказала обо всём.
Ферхан был счастлив, что у нас есть ребёнок. Мы не знали, мальчик родился или девочка, но радовались какой-то наивной светлой радостью, не связанной с реальностью жизни.
Потом я спросила Ферхана, что у него за подруга. Он сказал, что это никакая не подруга, а просто покупательница, которой нравится антиквариат. Он окружил меня такой любовью, что я и думать забыла о ней и о том своём звонке из клиники. Ферхан изменился, правда, он был очень добр.
Я тщательно смыла с себя делийский смог и железнодорожную копоть. Пока я принимала душ, струи молока текли из груди по телу, смешивались с водой и убегали в водосток. В маленькое окошко светили гирлянды соседского дома. «Ты будешь с нами, мы станем жить здесь, в нашем радже счастья», – говорила я своему ребёнку. Я знала, что он слышит, сколько бы штатов ни разделяло нас. Мой малыш меня не забудет.
Чистая, с волосами, завёрнутыми в полотенце, в домашней футболке и штанах, я прошла через кухню, чувствуя под ногами гладкую плитку. Кокосовые деревья перестукивались за окном, лунный свет падал на раковину, плиту и газовый баллон. Я прокралась к Ферхану и легла с ним на кровать. Я ощутила, что вернулась женщиной, а лохматой девочки в тесной майке больше нет.
– Мы заберём нашего сына, заберём, – сказал Ферхан, – мы всё продумаем как следует и поедем за ним.
– Я даже не знаю, сын или дочь.
Ферхан гладил меня по влажному полотенцу на голове, повторяя:
– Мы заберём его себе.
Мы недолго оставались в нашем масляном городке. В те дни я сцеживалась и замораживала молоко в полиэтиленовых пакетах в нашем красном маленьком холодильнике. Просила Ферхана покупать мне рыбу, чтоб молоко не пропало. Он спускался на берег на рассвете, выбирал из улова малабарскую триссу, мы вместе отмывали её от песка, чистили и жарили, вдыхая сочный дым. Я ела, набиралась сил.
К лавке не раз подходила незнакомая белая женщина, худая и некрасивая, как лягушка. Приходила и трогала статуи, но мне было не до неё. «Наверное, это та любительница антиквариата», – думала я вскользь. Когда она приближалась, Ферхан исчезал в закутках дома.
Изорванное тело я смазывала пастой куркумы, и всё заживало на мне. Зарастало, как на рыбе, которая сорвалась с острого крючка и ушла на глубину, оставив позади кровяное облако. Хозяин забыл обо мне, заказчики вычеркнули меня из своей жизни, но я шла к ним.
Я надела никаб, оставшийся от покойной бабушки Ферхана, закрыла лицо, а Ферхану не нужно было прятаться. Мы приехали в Дели, сняли комнатку в неприметном отеле в Мехраули. К Лейле я не пошла, чтоб не пугать и не впутывать её. Она и так была измучена.
Я знала, что в клинике часто требуются охранники. Ферхан пришёл к хозяину, представился мигрантом с юга. Он понравился хозяину тем, что разбирался в старинных вещах, тот нанял его сидеть на входе по ночам.
Днём Ферхан отсыпался в нашей комнате, а я ходила туда-сюда по дороге мимо тупика, в котором провела долгие месяцы. Из-под чёрной вуали смотрела, как привозят новых девочек, как человек с шарфом на голове слоняется у забора, как подъезжают блестящие машины заказчиков.
По моей подсказке Ферхан сошёлся с санитаркой, говорил с ней, пил чай в полуночной тишине клиники. Мы думали дать Аджале денег, но ящерка нашла данные и так. Ни рупии не взяла и не сказала ни слова в упрёк.
Так мы узнали имена и адрес заказчиков. С бьющимся сердцем отправились в Лакхнау на поезде. Почему мы не обратились в полицию? А кто бы нам поверил? Нам даже в голову такое не пришло. Тем более у Ферхана уже были дела с полицией: как видите, никакого толку.
Мы приехали в Лакхнау на поезде. Рикша подсказал нам нужную улицу в колонии Бумажной фабрики – унылое место, пыль да коробки домов, покрашенные белым. В одном из них жил наш ребёнок. Мы нашли этот дом и следили за ним издалека, сидели у магазина в конце улицы. Лиц жильцов было не разглядеть, однако фигуры людей были видны хорошо.
Нам понадобилось всего три дня, чтобы заметить: в полдень приезжает школьный кеб. Потом женщина, судя по всему, кормит старших детей, вернувшихся с учёбы. Они находятся в доме около получаса. Затем она выносит нашего малыша, и они все вместе идут в парк. Я никак не могла понять: зачем ей понадобился ещё один ребёнок, ведь у неё и так двое здоровых сыновей?
На третий день мы прошли за ними в парк. Ждали в зарослях у ограды, смотрели, до боли сжимая друг другу руки. Ничего не происходило. Так было и на другой день. А потом мальчик прыгнул с качелей, ударился коленями, женщина бросилась к нему, оставила малыша на скамейке. На мгновение все трое повернулись к нам спиной. Ферхан подошёл стремительным шагом, взял нашего ребёнка, и мы быстро, прижавшись друг к другу боками, не оглядываясь, двинулись к воротам, забрались в авторикшу, которого я поймала заранее, и тут же уехали в пригород, а оттуда на попутках дальше и дальше на юг.
Пока мы ехали через Лакхнау, Ферхан сам держал ребёнка, застыв от нервного напряжения. Только в пригороде он передал младенца мне. Я испугалась: маленькие ручки и ножки бились, казалось, я должна удержать тысячу скользких ящериц. Лицо нашего ребёнка было первобытным, огромные веки опухли.
От ужаса перед содеянным мы онемели. Сердце грохотало, но постепенно нас укачала дорога. Мы были уже далеко от города. В трясущемся кузове грузовика, который петлял среди жёлтых полей горчицы, мы развернули пелёнки, расстегнули безобразную мальчишечью кофту и увидели, что у нас девочка.
Ферхан постучал по крыше грузовика и сказал:
– Брат, дай папиросу.
Тот протянул ему через окно пачку и спички. Ферхан отсел от нас, чтобы не дымить, отвернулся и смотрел, как на жёлтые цветы оседает пыль из-под колёс. Я не видела его лица, не знаю, что он там думал. Мне было всё равно, я любовалась нашей прекрасной дочерью. Её слипшимися чёрными волосиками, длинными глазищами. Она так много плакала с чужими людьми, что её глаза отекли от бесконечного страдания. Я позвала Ферхана:
– Братец, а я была такой же, когда ты нашёл меня в кувшине?
Он выдохнул, я отогнала сигаретный дым от ребёнка. Далеко в желтизне поля показались женщины в розовых сари, с разноцветными тазами на голове. Грузовик въехал на мост над маленькой рекой, нас сильно тряхнуло, но дочка не проснулась. Она очень устала за свою маленькую жизнь. Ферхан молчал. Потом он взял девочку и долго смотрел ей в лицо. – Да, ты была такая, Фатима, точно такая.
Я радовалась, что мы так легко нашли нашего ребёнка, так запросто забрали его. Я чувствовала, что Аллах встал на нашу сторону, помогает нам, иначе у нас не вышло бы так гладко. Мы ехали в Малабар, и все дороги бежали к югу, как молочные протоки в женской груди – к соску.
Мы ели в придорожных закусочных, останавливались в гостиницах для рабочих в безымянных городках. Ночевали в комнатах с простыми узкими кроватями, вентиляторами и туалетом за домом. Бродили по незнакомым улицам, на которых спят стада бродячих коров. Никому до нас не было дела.
Ферхан, похоже, сначала не обрадовался, что у нас девочка, но быстро привык, стал часто брать её на руки, петь ей. В те дни мы были очень близки. Наши мысли перетекали из головы в голову. Когда я мылась, то чувствовала сквозь стену, что дочка вот-вот заплачет, выходила и видела, как Ферхан носит её на руках, строит глупые рожи, чтоб рассмешить её и отвлечь. Когда мы шли по улицам чужих городов и ребёнка нужно было помыть, Ферхан без слов покупал бутылку воды и мы отходили в сторону. Наш ребёночек был липким и потным, но прекрасным, как рассвет над океаном. Я смеялась:
– Братец, ты будешь строго её воспитывать, будешь её ругать?
– Я никогда не буду её ругать, – говорил он серьёзно.
Так и вышло.
Наверное, нам просто нужно было ехать на старых грузовиках, ходить по пыльным дорогам, пока одежда не истлеет, пока дочь не станет взрослой, а мы не состаримся. Бесконечно странствовать вдоль ржавых ангаров, где фасуют специи, мимо фабрик каучука, оплетённых яростными бугенвиллеями. Никогда не возвращаться в наш городок. Но мы волновались за дедушку, думали об одиноких древностях, рассыпанных по дому и саду. Каждая вещь звала нас тонким голосом.
Нам не терпелось показать дедушке правнучку. Мы соскучились по дому, нашему сказочному раджу с мягким светом на полу кухни, шорохом радиопомех, перестукиванием листьев кокосовых деревьев.
Мы приехали в городок и вошли в него с берега, а не с автобусной станции. Поднялись по пористым ступенькам, возле которых создали ребёнка. Скользнули между бетонными оградами, оглядываясь, чтоб нас никто не заметил. Улицы были пусты, пропитаны жирным горячим воздухом. Все вокруг погрузилось в рисовый сон[53].
Мы лишь ненадолго задержались дома, показали ребёночка дедушке. Мы вымотались в дороге, но нужно было уходить, затаиться на время. Мы отправились к заводям, только раз остановились попить кокосовый сок на углу. Тут и появилась та белая женщина, покупательница антиквариата, и я увидела, как жадно она влюблена в Ферхана, как глотает его глазами, и он дрожит в её яркой радужке. Тогда же я заметила, что Ферхан красив. Я бы никогда не увидела этого, если бы не те голубые алчные глаза.
Эти жестокие глаза заметили малышку, когда та завозилась в складках ткани. Я укутала её сильней, как будто взгляд иностранки мог поранить дочку. Мы пошли, а она последовала за нами. Она что-то требовала от Ферхана, как жена. Я думала: «Ну, ты у меня ещё узнаешь, братец, я тебе ещё устрою, подожди». В другой раз я бы сразу подняла крик, но сейчас нам нужно было скорей уходить. Я просто шла, словно не вижу её, но внутри меня всё клокотало. Эта женщина плелась за нами до самого берега, как собака, которой дали сахара. Мы сели в лодку, а она осталась стоять в кустах, худая и будто собранная из разных запчастей, отмытых, но от этого не ставших красивыми.
Мы уплыли на лодке в заводи – решили пожить в одном из заброшенных домов. Несколько лет назад в заводях случилось сильное наводнение, люди ушли, пустые хижины остались. Мы уже обсудили, что так сможем навещать дедушку по вечерам, приплывать в городок в сумерках и не привлекать внимания днём.
Знакомый перевозчик повёз нас паутиной речушек, огибал острова, заезжал в ручьи, над которыми сплелись мангры. Ферхан взял спящую дочку и смотрел на неё, пока мы не достигли берега.
Луна в воде растеклась каплей молозива. Мы заплатили перевозчику, он дал нам немного керосина и уплыл. Плеск вёсел слабел, потом растворился в шорохах. Мы зашли в дом. В нём осталось древнее радио, плита, рассохшийся стол в чёрных побегах плесени, бамбуковые табуретки и циновка в углу. Люди ушли, бросили ненужные вещи. Забытая утварь пропиталась сыростью. У нас с собой было немного муки. Мы зажгли лампу, затопили плиту, стали готовить ужин. Ферхан повертел ручку древнего приёмника, и тот внезапно заработал. Это развеселило нас. Мы устроились, как вороны в гнезде из веток и проволочек, положили нашего птенца под чёрные крылья.
Мы не прожили в том доме и нескольких часов, как ворвалась полиция вместе с бандитами. Я выбралась через широкое окно вместе с дочкой, побежала по ручью, спотыкаясь о корни. Но разве скроешься от мужчин? Они настигли меня, выхватили дочку. Я кричала, как я кричала, даже луна скрыла своё лицо в мангровых деревьях.
Они заставили нас поехать с ними, втолкнули в лодку. Свет в доме так и остался гореть, радио не выключили, и весёлая мелодия лилась в первобытную тишину. Музыка ещё была слышна, когда мы повернули в тёмную реку, укрытую ветвями. Ферхан вдруг выхватил у лодочника шест, ударил им одного бандита и ткнул полицейского в грудь. Лодка закачалась, старик выпрыгнул в воду и удержал её, чтоб она не перевернулась. Там было неглубоко – по пояс лодочнику. Ферхан размахивал шестом как сумасшедший. Он не умел драться, не помню, чтобы он дрался хотя бы раз. Если в школе на перемене начиналась потасовка, он отходил к обрыву над океаном, к кустам пандана, и там пережидал.
В лодке белки его глаз сверкали, как две падающие звезды. «Прыгай, Фатима, уходи, сестрёнка!» – велел Ферхан. Я прыгнула и тут же пригнулась к воде из-за грохота выстрела. Даже не знаю, кто стрелял, полиция или бандиты.
Потом, уже в тюрьме, я узнала, что Ферхан умер в больнице. Помощница адвоката, которая приходила записать его показания, сказала, что братец вспоминал наше детство, говорил, что полюбил меня в тот момент, когда нашёл на дне кувшина. Ферхан заменил мне всех мужчин, которые должны быть в судьбе женщины, я так горюю по нему.
Сердце дедушки Саддика не выдержало всего этого. Он был очень старым человеком, но, если бы не это несчастье, мог бы еще жить, как драгоценные предметы живут вечно в заботливых руках. Некому было посмотреть за ним. Дом опустел, и дедушка потерялся в нём, среди антиквариата, который он так беззаветно любил, которому отдал сердце и разум.
Хорошо, что я не видела, как Ферхан и дедушка ушли. Мне всё кажется, что мы встретимся, ещё пойдём вместе на спектакль в наш бедный театр, где вечно не хватает стульев. Я всё ещё жду, как когда-то маленькой ждала у парикмахерской, ковыряясь в красной земле.
Судья не может ничего решить, поскольку муж заказчицы тоже умер от болезни и тело его сожгли на гхате. Нет больше и Ферхана, его сожгли в крематории больницы. Дедушку похоронили чужие люди. Моя экспертиза не играет роли, только результаты заказчика. Ведь по договору у нас было традиционное суррогатное материнство, при котором суррогату вводят семя отца, а не гестационное, когда вживляют ещё и оплодотворённые яйцеклетки заказчицы. Получается, моя экспертиза, как и экспертиза заказчицы, не влияет на решение.
Суд не знает, кто отец: Ферхан или муж заказчицы по договору с клиникой. Нет дедушки, который мог бы предоставить свою кровь. Родственников заказчика судья посчитал слишком дальними и неподходящими, чтобы подтвердить родство и генетические связи. Он, правда, взял у них анализ, но результат, конечно, ни о чём не сказал. Хозяин и все врачи сбежали кто-куда, здание клиники опустело, все бумаги сгорели.
В той клинике, возле которой меня нашла Биджоя, никто меня не помнит, записей о том, что я приходила, тоже нет. Никто не поверил словам Биджои, что она встретила меня беременной, – никаких справок об этом не было, как никаких явных доказательств беременности. Показания санитарки Аджалы не приняли всерьёз. Они не подтверждали, что беременность возникла до клиники.
Лейлу позвали на суд как свидетельницу, но никто не поверил и ей, раз она не знала всей истории, а ещё слишком часто говорила: «Сестрица Фатима то, сестра Фатима это». Суд посчитал её предвзятой и необъективной. А как она должна была меня называть, если мы столько месяцев просидели вместе в одной комнате? Никто не смог достоверно подтвердить, что я была беременна до прихода в клинику.
Теперь я снова взаперти, шью вещи, учу неграмотных женщин писать своё имя, пока моя девочка плачет в государственном приюте.