Никогда не встретить эту девушку,
Она потерялась где-то в мире,
Она может быть кем угодно, в любом городе,
Любое из лиц, которое видишь и забываешь.
Нур говорит о себе и своей семье
Полдень давит на крыши города, на засаленные гаражи. Лучи нагревают ржавую вывеску букинистического магазина, где продают книги с блондинками на обложках, с недостающими страницами. Аммачи иногда читает такие в пятницу, когда у неё выходной. Я научила её читать на этом языке. В кафе-мороженом притаилась прохлада, молодые мужчины курят в арке у киоска. Дым разливается в горячем воздухе, как нефть в море. Я ни за что не скажу, что это за город. Ни одной улицы не назову, а то вы найдёте по интернету.
Могу только намекнуть, что весной здесь дует ветер, он врывается в череп и уносит все мысли. С некоторых улиц видны бесцветные танкеры на горизонте. Больше ни слова. Мы живём в опасении, мы не хотим разлучаться. Скорей всего, нас давно никто не ищет. Но гарантии нет.
Я привыкла быть осторожной, но теперь по дороге с женских курсов при медресе я думаю совсем о другом. Иду мимо старых дверей и арок, которые уводят в подслеповатые дворы с ветхими галереями. Грязные кошки сидят на тротуарах и грызут корм, который жильцы насыпали на газеты. В подвалах пекут хлеб, бледно-жёлтые стены пахнут гнёздами стрижей. Известняк, из которого сложены стены, местные называют плачущим камнем. Машины проносятся, разбрызгивая музыку моей страны. Мелодия томит сердце и тает за поворотом.
Я иду с курсов, где после школы изучаю мусульманское право, фикх. Я хочу помогать людям, которые страдают от всяких мошенников и бандитов, как моя семья. После школы я буду изучать также светское право. У меня все тетрадки исписаны.
Но думаю я не о праве. Я про это рассказала, чтобы вы немножко меня узнали и не решили, что у меня в голове одна любовь и мечты. Это просто чтобы вы знали: я скрываюсь в одном городе вместе с моей семьёй и ещё учусь целый день.
На самом деле в моей голове – сплошные фантазии. Дело в том, что мне написал один парень. Я ничего ему не отвечу и ничего никому не расскажу. Во-первых, он другой национальности и это может стать большой проблемой. Во-вторых, скоро мы уедем отсюда в мир из фотографий аммачи. В-третьих, если я сейчас отвечу на его сообщение, то потом буду страдать. Я не хочу совершать необдуманные поступки.
Поворачиваю в наш переулок, здания невысокие, песочных и серых оттенков. Но может быть, тут есть дома и другого цвета, точно говорить не буду, а то вдруг вы сможете определить, что это за место. Скажу одно: улица пустынна и семейный бизнес не особо выгодный. Наша закусочная даже на карты не нанесена, мама не разрешила. А когда кто-то из посетителей всё-таки добавил, она сказала, чтоб я удалила. К нам приходят только по слухам или случайно. Часто бывает, что люди распахивают дверь, смотрят на тесноту и уходят дальше, вниз к старому городу, где хорошие рестораны и кофейни.
В нашей закусочной только один пластмассовый стол в углу. Сейчас над едой склонились двое приезжих, с виду пакистанцы. Не пойму – туристы или рабочие, выглядят тёмными, пыльными. Может быть, просто так кажется после солнца. Аммачи готовит тут же, при посетителях, раскатывает тесто худыми проворными руками и бросает на раскалённую поверхность тандыра. Бордовая косынка аммачи пропиталась потом. В помещении жарко и душно, в воздухе кружит мука.
Запах закусочной оседает на моей одежде. Мне такое не нравится – не хочу, чтоб от меня несло терпкой едой нашей покинутой земли. Здесь другая кухня, больше похожа на турецкую. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и по дороге трясу ткань платья у груди, чтобы запах отстал. Аппачан сидит на ступеньках, грозный, преграждающий. Но я знаю, его власть и сила давно укатились вниз и потерялись в этом городе. Он чёрный-чёрный, его кожа высохла, точно он туарег и всю жизнь скитался по пустыням. В этом городе не найдёшь таких темнокожих людей.
– Выучилась, моё сокровище? – спрашивает он. – Много узнала?
Аппачан меня обожает, хотя сначала был совсем не рад. Об этом ему напоминает мама, когда они ссорятся. Мама с ним не ладит, и, когда они скандалят, мама говорит в сердцах:
– Из-за тебя у меня было детство, как у ободранной собаки.
Аппачан, трясясь, ищет моей защиты:
– Скажи этой женщине, моё сокровище, напомни ей, кто принял её с ребёнком, кто дал ей кров?
Они кричат, повышают голос, а я думаю, что с маминого детства прошло так много лет, что даже моё детство закончилось, и нет никакого смысла в ссоре. За это время Аллах уже простил аппачана. Чёрный аппачан искупил свой грех вместе с аммачи.
Когда я думаю о старших, мне становится смешно. Они, взрослые, творили такие глупости: влюблялись, скитались по чужим городам, как герои дешёвых мелодрам. Я такого не хочу, я планирую заниматься карьерой. Если я заработаю деньги, то не будет всех этих проблем. Не понадобится раскатывать тесто в прокопчённой щели и каждый вечер стирать платок и платье из-за того, что они пахнут тандыром.
Я говорю аппачану:
– Много узнала сегодня, очень много, всю тетрадку исписала.
Он кивает – для него это показатель качества. Я поднимаюсь, мне нужно поскорей помыться, боюсь, что от меня несёт крыльями стрижей и жареным тестом. Наверху две комнатки, одна аппачана, другая женская – аммачи, мамина и моя. Комната аппачана воняет старыми газетами и незаконными папиросами, которые он курит днём, пока мама на работе.
Наша женская комната лучше, в ней пахнет кремом. Повсюду подушки, гирлянды лампочек, календарь с фотографиями разных городов (не нашего). Антресоли забиты вещами. Я обожаю нашу комнату, а мама говорит:
– Бедная девочка, она не знает, что такое настоящий дом.
Но многие мои подруги из семей приезжих живут в похожих комнатах, которые делят с матерями и сёстрами, а иногда и со всей семьёй, включая мужчин и стариков.
Окна у нас завешены цветным бельём, потому что в доме нет террасы и балкона. Верёвки аппачан приладил к решёткам. В комнате всегда разноцветные сумерки. Я иду в душ и тщательно моюсь: на мне много пыли и пота, сегодня была физкультура, я бегала в платке. Учитель меня ругал: «Нур, сними ты эту тряпку хоть на уроке». Учитель – светский человек, ему плевать, что у людей в сердце. Я помоюсь, но толку от этого не будет, потому что потом я пойду помогать бабушке в закусочную, «в наш ресторан», как мы говорим. Придётся ещё раз мыться, хоть аппачан и ругает потом всех за счётчики воды. Он прикрепил к счётчикам магниты, но всё равно они считают.
Я помогу аммачи, помоюсь, затем сделаю уроки, и будет ужин. Насчёт этого мальчика, про которого я думаю с утра до ночи: не знаю, что и делать. Дело в том, что мы недолго будем в этом городе, ведь мне скоро восемнадцать лет. Уже никто не сможет причинить мне вред.
Мама возвращается в сумерках, входит через закусочную. За несколько мгновений, пока она огибает стойку, на неё тоже оседает мучная пыль и дымный запах тандыра.
– Дочка, этот парс опять стоит под окнами, – строго произносит она.
Где-то в глубине её голоса зарыта улыбка. Но возможно, так только кажется. Мама не очень разбирается в сердечных делах, она всю жизнь любила одного человека – моего умершего отца. Ну а мне-то что делать? У меня не было такой удачи – встретить счастье, едва успев родиться.
Я чуть-чуть отодвигаю от окна рубашку аппачана. Мой одноклассник смотрит прямо в окно печальными глазами. В этих глазах – вся скорбь эмиграции. Его семья тоже из тех, кто прячется в закутках этого города, невидимая и неслышимая.
Одно мгновение я смотрю ему в лицо, а он смотрит на меня. Потом я резко отпускаю рубашку. Мама расстилает на полу клеёнку с бирюзовыми цветами, я приношу снизу остатки еды. Мы доедаем то, что не съели посетители. Все устали, кроме аппачана. В комнате душно и жарко, тандыр на первом этаже и раскалённое солнце прогрели дом, выпарили из него весь воздух. Но так бывает только в этом сезоне. Зимой здесь так холодно, что мы ходим в шерстяных жилетах и носках.
Я ем и знаю, что мой одноклассник смотрит в окно. Не хочу называть его имя и привыкать к его вкусу. Он стоит там, за стеной у дороги, печаль его глаз шуршит в белье на окне.
Не знаю, что ему понравилось во мне! Я всегда ношу платок и дешёвые очки, купленные на базаре наугад, без посещения офтальмолога. Я ем, а он стоит. Может быть, он голоден? Может быть, его семья сейчас также собралась вокруг клеёнки. Наверное, его будут ругать. Мама посыпает мой рис свежим луком и кинзой. Я не могу думать о еде. Сразу после ужина я почищу зубы, не хочу, чтоб от меня пахло зеленью.
Все ослабели за этот долгий душный день. Жар застрял в комнате, как ком в горле. Я не знаю, как мы будем спать.
Мама неуверенно говорит:
– А там у нас такие хорошие условия.
– Потерпи ещё немного, – говорит аммачи, – меньше года осталось, и будем спокойны.
– Хватит говорить об этом, – ворчит аппачан. Он не хочет никуда ехать. – Мы хорошо живём здесь. На этой улице меня все знают.
Мама грустно вздыхает:
– Столько лет мы прятались в этой трещине мироздания.
Я опускаю глаза: я виновата, это из-за меня. Мама слишком боится, что меня отнимут. Та другая женщина, которая однажды украла меня у мамочки.
По улице под нашими окнами проходят рабочие, они громко говорят на незнакомом языке. Я делаю вид, что пошла набрать воды, а сама выглядываю в окно, чуть отодвигая рубашку. Рубашка пахнет солнцем, порошком и сигаретами. Я смотрю, так в старые времена девушки смотрели из окон-джарокх[54] на своих возлюбленных. Улица пуста, и становится так грустно, что невозможно терпеть.
Я уношу посуду вниз и мою. Потом, накинув платок, выхожу опустить рольставни на окне. В горчичных сумерках по-прежнему никого. Я закрываю закусочную. Почему он ушёл? Почему не дождался, пока я поем? Разве не знает, что у меня строгая семья? Мне так грустно, что хочется лечь на асфальт.
Стою и смотрю на нашу закусочную. Как она называется, тоже не скажу до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать лет. У неё дурацкое название, наверное, аппачан придумал. После восемнадцати я больше не буду считаться ребёнком, значит, отпадёт угроза. Но что, если та сумасшедшая женщина давно забыла обо мне и вовсе не хочет меня украсть? Что, если все эти годы, вместо того чтобы жить в хорошем доме, мы совершенно зря провели в изнаночном шве планеты, забившись в него вместе с ветошью и пылью?
Образ той женщины преследует меня, как детский страх перед ведьмой, скрытой в темноте. Мне противно от её запаха, хотя, конечно, я не могу его помнить, я была крошечной. Но мне кажется, что я всё-таки помню: запах газовой плиты в то мгновение, когда конфорку включили, а спичку еще подносят.
Если бы я росла с ней? Понимала бы или нет, что нахожусь не на своём месте? Всё было бы другим, даже праздники и еда. Даже язык! Значит, и мысли были бы совсем другие. Захотела бы я тогда стать юристом? Мне могли подсунуть фальшивку, а я бы и не знала. Не поддельную сумку или телефон, а целую огромную жизнь. С ума они, что ли, сошли, ведь я человек, у меня есть свои права.
Там я никогда не встретила бы свою любовь. Может быть, познакомилась бы с каким-нибудь идиотом и молилась бы на него, как на пуп земли, думала бы, что он тот единственный, а он тоже был бы подделкой. Никогда не узнала бы своих подруг. Мы не собирались бы на набережной, не слушали нашу любимую музыку, глядя на серое море, на тонкие линии танкеров.
Мои подруги ссорятся с родителями, они хотят поскорей выйти замуж и уехать в одну из соседних стран (для меня это странно, поскольку мы скрываемся здесь и считаем это место неплохим вариантом). Я ничего не говорю, когда девочки строят планы и показывают руками далеко, за море. Их нефтяные волосы лоснятся в потоке ветра, а я затягиваю платок туже, чтоб не сорвался.
Все мои подруги другой национальности, но большинство тоже мусульманки, не считая пары девочек, рождённых в смешанных браках. Почти все они бунтуют против семей. Я не ссорюсь со своей мамой, у меня никого нет, кроме неё, на всей земле. Есть аммачи, но она уже слишком устала жить, чтобы вникать в мои дела. Ей главное, чтобы не было разговоров, и всё. «Пришла – так закрывай дверь, занавесь окна», – так она говорит. Ещё смотрит, чтоб все поели. Её высушил горячий воздух тандыра. Пусть мы живём без папы, он умер, но мама – всё для меня.
Я только думаю, что всё могло быть иначе, и я сейчас страдала бы с той сумасшедшей, у которой тоже умер муж. Всё могло быть ужасно, если бы бабушка однажды не попросила у торговца из нашей страны завернуть тамаринд и шафран в газету. Торговец только вернулся из Кералы, газета оказалась свежей, на малаялам. Аммачи готовила, а её глаза купались в родном языке. Так она истосковалась. Но скоро аммачи затрясло, будто в неё вселились худшие из джиннов, руки пошли ходуном, она заплакала, завыла и бросилась на стену. Потом взяла нож для мяса и наставила его на аппачана:
– Если ты меня и в этот раз не отпустишь, я зарежу тебя, клянусь, зарежу. А твоё вонючее мясо сожгу в тандыре.
Аппачан, который до того из ревности не разрешал ей проведать собственного ребёнка от первого мужа, на этот раз уступил. Что-то треснуло в нём, как в стенах древней тюрьмы, которой он сам и был. Они заняли денег тут и там, и аммачи полетела на самолёте. Всю дорогу она молилась не переставая. Люди на соседних креслах ей говорили: «Успокойтесь, тётушка, долетим». Она не боялась высоты и авиакатастрофы, она боялась не успеть. Мама помнит, как аммачи ворвалась к судье, от неё, как от пса, в разные стороны летели капли пота.
Когда мама рассказывает эту историю без аммачи, то говорит, что едва узнала в исхудавшей, измученной женщине свою приёмную мать. Ведь она помнила её красавицей, от которой пахло сладкими духами. Помнит, как её синтетические сари переливались в солнечном свете, а от стразов, которыми была расшита кромка, в воздухе бежали бензиновые радужки.
– Вы здесь все сидите, как камни! – кричала аммачи на весь суд. – Заберите мою кровь и сверьте с кровью внучки. Вы увидите, что это одно и то же. Ну же, делайте свой анализ!
Она выставила вперед руки, и все посмотрели на вены, спрятанные под сухой кожей. Никто не мог ей поверить, принимали её за сумасшедшую. Аммачи в суд-то едва пустили, она сунула деньги охраннику. Никто не хотел слушать.
Наконец адвокат поехала в дом и нашла там свидетельство о рождении моего папы и старые фотографии. На них аммачи держит годовалую маму на коленях, а маленький отец в шортах, с тонкими ногами, положил аммачи руку на плечо. Это была их единственная совместная фотография. Помощница адвоката также принесла рассказ папы, записанный на диктофон в госпитале.
Судья посмотрел на документы. Он не хотел назначать ещё одну экспертизу, дело было уже почти решённым – он хотел передать меня той женщине, руководствуясь договором с бандитами и похитителями людей. Он также посмотрел на мамин счёт – банк дал документы о том, что мама получила все деньги за работу суррогата. Адвокат той женщины, воровки, говорил: «Этого достаточно, господин судья. Сколько можно мучить человека? Она и так натерпелась, моя клиентка. Имейте уважение». А что, моя мама не мучилась?
Аммачи упала в зале суда, стала рвать на себе волосы и вопить, пока судья не назначил экспертизу. Аммачи очень раскаивалась, потому что из-за безумной ревности аппачана она не могла шагу ступить из дома. Пока они жили в Малабаре, она потихоньку убегала к детям, уезжала к ним на автобусе, но как только они отправились далеко (я не скажу куда, пока мне не исполнится восемнадцать), тогда поездки домой стали для неё невозможны.
Мой чернолицый аппачан так за ней следил. Стоило ей посмотреть в окно, он подлетал, как орёл, что ныряет за рыбой прямо в волны: «Кого ты там высматриваешь, своего любовника?» В первые годы их жизни он и на рынок за мясом с ней ходил. Очень её ревновал, даже когда красота её поблёкла, а потом и вовсе высохла. Он и теперь ревнует, а что вы думаете?
Но теперь-то вся мощь его дурного нрава перекинулась на нас с мамой. Когда он не в духе, у него даже волосы шевелятся. Он говорит: «Нур, где ты была, что делала после школы?» Он очень мнительный и сумасшедший, но всё равно всех нас любит, как умеет, и мы привыкли к его характеру. Аммачи говорит, что к старости он уже не настолько бешеный, как прежде. Она благодарит Аллаха: «Хоть перед смертью дал отдохнуть, а то всю жизнь мне сжёг своей ревностью».
В общем, судья взял кровь аммачи, взял мою кровь, и оказалось, что мы самые настоящие родственники. Меня тут же отдали маме, но та женщина кричала и плакала. Она сказала, что будет обжаловать решение в высшем суде штата, ведь по договору я принадлежу ей. Она сказала, что так дело не оставит, если не поможет закон, так помогут те, кто стоит на другой стороне закона. Из-за этих людей и погиб мой папочка.
Пока эта женщина подавала жалобу, пока звонила бандитам, мама и аммачи побросали вещи в большую сумку, привязали меня куском ткани и сбежали.
Чем старше я становлюсь, тем чаще мама говорит о возвращении. Говорит, что в моём возрасте она хотела жить в огромном городе, а теперь, наоборот, стремится в заколдованный мир, где прошло её детство. Там они с папой слушали радио на крыше, а солнце и тени кокосовых деревьев рисовали узоры на их детских руках. Там в саду живут задумчивые статуи, а дом полон чудес со всего света. Маленькой я тоже мечтала об этом, но теперь, когда мой любимый стал каждый вечер приходить на нашу улицу, уже не знаю, хочу ли уезжать. Скоро я с ума сойду от всех этих мыслей.
Чтобы успокоиться перед сном, я слушаю дом: воркование соседей, рокот вечерних передач за стенами. В душевых и кухнях льётся вода, гудят трубы. Дом, как живой, дышит порами комнат и тайными пространствами, запаянными в кирпич и раствор.
Душно, я встаю отодвинуть бельё от решётки окна, чтобы впустить немного воздуха. Нет, на самом деле я хочу посмотреть: не пришёл ли он, моя жизнь, мой месяц. Его, конечно, нет, слишком позднее время. У него тоже строгая семья. На улице темно, только на углу ещё светится витрина продуктового магазина, как прорезь в волшебную страну.
Я слушаю. Дети соседей ещё не спят, устроили возню. Стиральная машинка наверху отжимает бельё. В уютный рокот дома вплетаются другие непривычные звуки, какие-то маслянистые вздохи. Скоро я понимаю, что это мама плачет. Она закуталась в простыню, закрыла голову подушкой. В её тканевой пещере светится телефон. Я подхожу и ложусь к ней на её циновку. Спрашиваю:
– Мамочка, ты что?
– Ничего, Нур, просто грустно стало, сейчас пройдёт.
Забираю из её рук телефон. Открыта вкладка: сайт «Страж Лакхнау». Я никогда в жизни не видела некрологи, поэтому сначала не понимаю, что это за заметка с нечёткой, разбитой на пиксели фотографией. Я увеличиваю буквы и читаю: «От нас после продолжительной болезни ушла Гаятри Чатурведи. Преданная жена, невестка, друг, активистка общины жертв бхопальской катастрофы, ты навсегда в наших сердцах». B подписи: «Семья, друзья, соратники». Глажу маму по плечу:
– Ну что ты, не плачь.
Невольно я нажимаю историю её поисковых запросов: Бхопал, общины Бхопала, бесконечный кризис здоровья, влияние бхопальской катастрофы на репродуктивное здоровье, женщины Бхопала, дети Бхопала.
– Мамочка, ты разве была в Мадхья-Прадеш?
– Нет, дочка, просто знала одного человека оттуда.
– Это твоя подруга?
– Не совсем, но можно и так сказать.
Я придвигаюсь к маме, обнимаю её, она засыпает. Слушаю, как ночной ветер шевелит рубашки и платки за окном. Мне не терпится, чтоб настало утро.