Дверь стремительно распахнулась, и в комнату вошел Бедри. Его лицо было бледным, а взгляд полон тревоги. Маджиде вздрогнула – она никогда не видела своего бывшего учителя таким взволнованным. Он внимательно посмотрел ей в лицо и сказал:

– Вы плакали! Значит, вы знаете!

Маджиде ничего не поняла. Бедри явно не собирался говорить о том, что видел Омера в кино с другой женщиной. Стараясь вернуть самообладание, он продолжил:

– Теперь нет смысла паниковать и теряться. Нужно спокойно подумать и найти решение! Я уверен, что Омер тут ни при чем. Он не из тех, кто лезет в такие дела. Это все проклятый Нихат, будь он неладен…

Услышав имя Нихата, Маджиде словно очнулась ото сна. Ее охватило предчувствие чего-то ужасного. Шагнув к Бедри, она воскликнула:

– Я ничего не понимаю! Какой Нихат? Что случилось? Я ничего не знаю!

Бедри опешил:

– Как так? Тогда почему вы плакали? Значит, не слышали… Да, конечно, откуда вам знать! Это произошло пару часов назад…

Маджиде запаниковала еще сильнее:

– Скажите же, что случилось? С Омером что-то?

– Да… Его арестовали, когда он выходил с почты. Нихата и многих его ребят тоже схватили. Профессора Хикмета вызвали, но этот тип как-то выкрутился – его не арестовали. Видно, его влиятельные знакомые вмешались!

Маджиде, вцепившись в стул, спросила:

– За что? В чем причина? Это из-за кассира?

Бедри удивился:

– Какого кассира? – Он не сразу вспомнил историю, которую Омер когда-то ему рассказывал. Маджиде продолжала настаивать:

– Откуда вы узнали? Не выяснили причину? Где Омер сейчас? Можно ли его увидеть?

Бедри указал ей на стул:

– Сядьте… Не волнуйтесь… Они в участке. Похоже, ночь проведут там. Встреча, возможно, сейчас невозможна и не нужна. Надо выяснить, в чем дело. Я займусь этим. Как только услышал, сразу прибежал. Один из друзей Нихата рассказал, от него же я узнал, что Хикмета отпустили.

Он помолчал, глядя на Маджиде, затем медленно продолжил:

– Это ужасно… Нечто совершенно неожиданное. Кто знает, где вы были вчера вечером? Нихат был с вами? Нет… Точно, они незаметно ушли в Беязите, с теми ребятами… Я не подозреваю ничего другого. Тот парень, что сообщил мне, намекнул, что это связано с их делами. Но что они натворили, чтобы дойти до ареста? Вы уверены, что Омер ни во что не вмешивался?

– Нихат и его парни часто сюда приходили. Но, кроме пустых споров, они ничего не делали, – ответила Маджиде.

– Ладно, разберемся… Всё узнаем. Если бы я был уверен, что вы сохраните спокойствие, я бы пошел сейчас же. Но мне страшно оставлять вас одну…

Маджиде с легкой улыбкой, словно говоря, что бояться нечего, покачала головой. Бедри сказал:

– Хорошо, я иду. Ждите меня. Если задержусь, вернусь утром. Поеду в Старый город… Если не пустят в участок, найду друзей, попробую что-то выяснить. До свидания!

Он протянул руку. Их глаза встретились. Маджиде будто говорила: «Я вам доверяю», а в его взгляде ей чудилось большее, нечто иное. Бедри сбежал по лестнице и ушел.

Маджиде не могла думать. Она была как в полусне. Тяжесть событий, начавшихся вчера, навалилась на нее только теперь, во всей своей полноте. Комната, еще недавно не отпускавшая ее, стала тесной, удушающей. Окно открывалось не в простор, а в темный, гнетущий колодец. Муха, только что обсосавшая сахар в чайной чашке, замерла на скатерти, словно в обмороке. Только что Маджиде думала: «Даже у этой твари есть право жить, а почему его нет у меня? Почему?» Теперь она хотела оставить эту комнату, эту муху, выйти на воздух, дышать полной грудью.

Она выключила свет и вышла. Ей хотелось бродить по тихим улицам, но они были полны света и толпы. Она направилась к Шишли, шагая быстро. Несколько щеголей в белых брюках и с кудрявыми волосами попытались увязаться за одинокой женщиной, но Маджиде ускорила шаг и оторвалась. Герои сочли бег за ней слишком хлопотным. Дойдя до шоссе, ведущего к Монументу Республики[48], она замедлилась. Дорога и воздух немного облегчили ее душу. На окраине города, где кончались дома и вдали виднелись рестораны в загородных садах, она села на траву у обочины. Мысли хлынули в ее голову, и первая из них вызвала тревогу.

«Как глупо и несправедливо я поступила бы, оставив Омеру то письмо! – подумала она. – Слава богу, оно не попадет ему в руки. Вернусь и порву его… Как я могла принять чужака за Омера? Но одежда, шляпа, походка, наклон головы – сзади они так похожи! Достаточно ли этого, чтобы за десять шагов принять человека за мужа? Вряд ли… Значит, я считала возможным, что Омер будет так бродить с такой женщиной! Я даже не колебалась… Почему? Неужели мои суждения об Омере дошли до того, что я допускаю такие ошибки? Может быть… Письмо надо порвать. Если оно попадет к Омеру, я опозорюсь! Опозорюсь? Глупости… В письме нет упоминаний о путанице. Кажется, я на что-то намекнула, но зачеркнула это. Даже без зачеркивания он бы ничего не понял… Что же меня может смутить? Ничего… Письмо я порву. Обязательно. Но разве написанное там ложно? Если бы даже этого не случилось, разве я не могла бы оставить письмо и уйти? Я писала не об одном случае, а о целом куске жизни… Я подвела итог трем месяцам нашей жизни. Все точно, без малейшего преувеличения или упущения. Если я ошиблась, увидев Омера с женщиной, или если его арестовали, разве это меняет хоть слово в том письме? События и люди остались прежними. Напротив, этот арест доказывает, как верно я решила, что Омер слепо катится к катастрофе, позволяя себя втянуть. Его беда потрясла меня… Я вижу, как он несчастен… Но сближает ли это меня с ним? Верю ли я, что мы можем снова жить вместе? Надо быть честной… От этого все зависит… Нет, не верю… О нет… Все действительно кончено…»

Дойдя до этой мысли, она, как отчаявшийся ребенок, громко вздохнула и продолжила бормотать:

– Перед приходом Бедри я думала, что в письме была неискренна… Где? Да, в том месте, где писала, что, уходя из дома Омера, я не испытываю той тайной надежды, что была у меня, когда я покинула тетю Эмине… Неужели у меня нет надежды? Когда я писала: «До последней минуты я буду верить, что все может измениться», я ничего не имела в виду? Например… Ох… Надо быть честной, особенно с собой… Например, Бедри… Неужели, когда я писала, я не думала о нем? Хоть и неосознанно… Или эта мысль появилась, когда он пришел и рассказал об аресте Омера, проявляя заботу обо мне? Может быть… Не помню, чтобы я думала о нем, пока писала. Но почему теперь я так зациклена на этом? Вчера, уходя, он сказал: «Я всегда готов помочь вам!» Откуда он знал? Как угадал? Какой человечный у него характер! Он переживает за беду Омера так же, как я, а может, и сильнее. Другой бы на его месте после всего даже обрадовался… Неужели он не рад? Его поведение этого не выдает. А ведь он не мастер скрывать чувства… Но как красиво он говорит! На том представлении… Каком? Разве не вчера? В это же время… Мне кажется, прошли месяцы… Как красиво и верно он говорил! Эти известные, ученые люди не смогли его обмануть… Значит, не все должны быть такими и восхищаться ими. Может, Бедри знает то, чего не знаем мы: что должна быть другая жизнь, не такая пустая и бессмысленная, и понимает, что это за жизнь… Если он знает… Если он видит, что можно быть выше тети Эмине и соседей из Балыкесира, что необязательно быть Исметом Шерифом или профессором Хикметом, что можно жить разумнее, человечнее, и знает, как этого достичь… Какой удивительный человек! При всех своих бедах он не теряет себя, терпит невыносимое поведение друга вроде Омера, его отношение ко мне, его бескорыстную заботу… Все это показывает, как он мыслит, чувствует и действует, обдумав свои решения. Он никогда не говорил и не делал ничего недостойного по отношению к своему другу Омеру. Но есть еще кое-что, что мне нравится все больше: он не притворялся, не унижался, скрывая чувства. Он не избегал вспоминать прошлое, давал понять, что оно все еще волнует его, но при этом не пытался воспользоваться нашей дружбой и доверием, чтобы выдать свои желания или скрытые намерения…

Маджиде встала. Торопливыми шагами она направилась домой. Бедри мог прийти с новостями и не застать ее. Но что заставляло ее так спешить – новости Бедри или что-то в ней самой? Она с усилием прогнала эту мысль…

* * *

Бедри пришел на следующий день ближе к полудню. Маджиде провела ночь в сильном волнении, почти не спав. Впервые с начала их совместной жизни с Омером она лежала в постели одна. Она не решалась забраться под одеяло, улеглась в одежде. Иногда она засыпала на миг, но просыпалась от малейшего шороха или уличного звука, поднимая голову в ожидании новостей от Бедри. Под утро она поспала около часа, но ее разбудил крик женщины, зовущей зеленщика из окна соседнего дома. С этого момента началась мучительная пытка ожиданием, пока не пришел Бедри.

Чтобы скоротать время, она принялась за уборку: застелила постель, стряхнула скатерти, вымыла накопившуюся в кухне посуду. Перебрала белье в шкафу, долго держала в руках рубашки и носки Омера, погруженная в мысли. Она ходила от окна к двери и обратно, забралась на стол, чтобы протереть пыль с абажура. Снова подошла к окну, высунулась по пояс, осматривая улицу. Ожидание и тревога, словно одышка, сдавили грудь. Она не могла ни читать, ни разбирать ноты, ни проглотить ни кусочка, несмотря на все усилия. Наконец, не выдержав, она выбежала на улицу, надеясь встретить Бедри. Она шагала быстро, ожидая, что он появится из-за любого угла. Сердце билось сильнее, приближаясь к повороту, но, не находя никого похожего на Бедри, она чувствовала себя так, будто получила пощечину, и все же с новой надеждой спешила к следующему углу. В какой-то момент она поняла, что больше не может идти. «Может, Бедри пришел другой дорогой и ждет меня дома», – подумала она и побежала обратно. Никого не было. Она села за стол, закрыв лицо руками, и не заметила, как тихо вошел Бедри. Он заговорил мягким, чуть ласковым голосом, словно боясь ее потревожить:

– Как вы? Долго ждали меня, правда?

Маджиде быстро отняла руки, кивнула, приветствуя его, не вставая. Бедри, ожидавший увидеть заплаканные глаза, был поражен ее спокойным, но постаревшим выражением лица. Женщина, сидящая на скрипучем стуле с истертой обивкой, с усталым лицом, пытающаяся выдавить улыбку, словно неся бремя долгих лет страданий, – неужели это была та самая сдержанная, но полная жизни, тихая, но пылкая ученица двухлетней давности? Ее кудрявая голова, прежде гордо державшаяся на тонкой белой шее, теперь поникла, склоняясь то к одному плечу, то к другому. Глаза, когда-то смело и долго смотревшие, теперь устало скользили по предметам, ни на чем не задерживаясь.

Забыв, что хотел сказать, Бедри вымолвил:

– Как же ты страдаешь, девочка!

Маджиде указала на стул напротив:

– Садитесь! Что случилось? Где он? Рассказывайте!

Бедри собрался и, сев, начал:

– Как я и думал, дело в Нихате. Это долгая история… Я собрал все, что узнал от полиции, друзей Нихата и самого Омера.

Маджиде тут же спросила:

– Вы видели Омера?

– Да, только что от него. Его отправили в тюрьму…

– Как? – выдохнула она.

– Спокойно! Он сказал: «Наверное, произошла ошибка, правда выяснится, и меня отпустят». Раз мне позволили с ним говорить, хотя других не пускали, значит, дело не слишком серьезное…

– Что он сказал? Упоминал меня?

Бедри, словно одновременно ожидая и боясь этого вопроса, заметно занервничал:

– Да, всё, как я предполагал!

Но Маджиде перебила:

– Почему вы не ответили? Он говорил обо мне?

Бедри задумался, затем сказал:

– Позвольте сначала объяснить суть дела, потом дойдем и до этого, – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Нихат и его ребята из-за молодости, невежества, бесцельности и, возможно, желания урвать кусок начали издавать журналы и брошюры, приписывая себе любовь к родине и народу, поливая всех грязью и клеветой. Вы это знаете… Сначала их издания казались просто выплеском юношеского пыла, не имеющего четкой цели. Но в последнее время они стали систематическими. Это бросалось в глаза, как и мне. Раньше они спорили в кафе, на пароходах, на улицах, громко провозглашая свои идеи, готовые защищать их с кулаками, считая это удалью. Но вдруг они стали скрытными. В кафе двое-трое шептались, склонив головы. Когда их идеи оспаривали, они не отвечали, а лишь многозначительно улыбались, будто говоря: «Придет время, мы покажем тебе, почем фунт лиха!» И наконец они начали водиться с какими-то авантюристами и загадочными типами. Один из них – тот татарин, которого мы видели с Нихатом, – тоже среди арестованных. Не буду вдаваться в детали, но эти пылкие молодые люди, кто-то сознательно, кто-то нет, попали в идеальную ловушку. Думая, что выражают свои идеи, они стали марионетками чужих, варварских убеждений. Защищая навязанные им лживые взгляды, они, сами того не ведая, копали яму себе, своему народу и человечеству. Их дела дошли до того, что их можно назвать шпионами на службе у чужого государства… Согласно документам, они составляли списки людей, которых считали противниками, и передавали их в темные руки. Людей классифицировали по их взглядам, крови, происхождению их предков или месту рождения и заносили в списки. Были и денежные махинации. Лишь главари наживались, а бедные последователи кричали ради идеи. Махинации и выдали их: несколько идеалистов, поняв, что их не допускают к деньгам, раскрыли всё… Видите, какая мерзость. Не думаю, что Омер к этому причастен. Он боится только, что из-за тех двухсот пятидесяти лир, что он оставил у Нихата, всплывет история с кассиром. Хотя «боится» – не то слово… Он в странном состоянии. За одну ночь он изменился и больше переживает за кассира, чем за себя… По прошествии недель и месяцев его поведение кажется мне странным. В нем появилась непривычная сдержанность, задумчивость… А потом, когда зашла речь о вас…

Он не мог закончить. Маджиде спросила:

– Он беспокоится обо мне? Что говорит?

Бедри, сморщившись, ответил:

– Честно говоря, я не совсем понял. Когда упомянул ваше имя, он надолго задумался. Сказал: «С делом Маджиде надо разобраться». Я спросил: «Как?» Он не ответил, сменил тему. Я ожидал, что он будет взволнованнее. Но нет… Подумал, может, он боится. Но он не переживает из-за ареста, уверен, что его отпустят. Возможно, это начало более разумной жизни…

Маджиде, уставившись на пылинку на воротнике Бедри, задумалась, нахмурив лоб, словно делала какие-то сложные расчеты. Спустя миг, будто желая удержать его взглядом, она спросила:

– Как думаете, Омер может измениться?

Бедри уклончиво ответил:

– В каком смысле? Почему спрашиваете?

– Просто хочу знать ваше мнение. Что скажете?

– Не знаю… Может измениться… Но…

– Да?

– Это займет много времени…

– Вот как!

Она внезапно встала, ясно давая понять, что не хочет продолжать этот разговор:

– Пойдем, увидимся с Омером! Наверняка мне разрешат!

Бедри ждал этого предложения. Они вышли вместе.

В тюрьме встретиться с Омером оказалось несложно. Маджиде сразу заметила, как сильно он изменился, и попыталась понять причину. Щетина на его лице была привычной, но нет – в его глазах, в чертах лица было что-то новое. Он протянул руку сначала ей, затем Бедри.

В беленой комнате для свиданий стояли два деревянных стула. Омер хотел, чтобы гости сели, а сам остался бы стоять, но Бедри уступил ему место. Маджиде слегка улыбнулась мужу, но его ответная улыбка застыла на полпути. Напряжение в его лице, почти болезненное, огорчало и вызывало жалость у Маджиде. Никто не решался заговорить. Бедри счел за лучшее оставить супругов наедине и отошел к охраннику. Но ни Омер, ни Маджиде не могли сблизиться, и чем дольше длилась эта тягостная тишина, тем сильнее они чувствовали, что между ними что-то оборвалось. Маджиде вспомнила фразу из вчерашнего письма: «Неужели нам нечего было сказать друг другу?» – и с глубокой болью подумала: «Может, и нечего… Смотри, мы как чужие… И я такая же! Почему?» Она вспомнила, как в первый день их знакомства Омер говорил без умолку, не зная, станет ли она слушать. «Он всегда так… Начинает ярко, а потом бросает. Может, от лени, может, не знает, к чему это приведет…»

Наконец, чтобы нарушить молчание, она сказала:

– Сильно тоскуешь, Омер? Когда тебя сюда привезли?

– Не успел заскучать. До полуночи длился допрос, утром привезли сюда.

– Очень переживаешь?

– Да нет… Они уже понимают, что я ни при чем. Жалко только Нихата и его компанию. Герои превратились в паршивых щенков. Каждый валит вину на другого. Уже сегодня начали ссориться… Эти храбрецы, готовые жертвовать жизнью ради дружбы и идей, теперь продают друг друга, чтобы выкрутиться. Видеть их такими жалкими и подлыми – печально…

Маджиде внимательно слушала, думая: «Неужели нам не о чем больше говорить?» Но вина за эту отчужденность не могла лежать только на ней. Омер тоже держался отстраненно, перебирая посторонние темы. Это открытие, вопреки ее ожиданиям, не причинило боли. Неужели видеть его отдаление было так легко? Но какое у нее право злиться или удивляться? Перед ней стоял тот же Омер – живой, с маленькими глазами, с волосами, падающими на лоб, с красивыми губами, даже когда он молчал. Но он не вызывал в ней прежних волнений и страстей. Она слушала его с вежливым интересом, как дальнего родственника или нового знакомого, едва различая того Омера, которого любила, хранила в душе и, возможно, будет хранить всегда.

По сигналу охранника они встали. Расстались спокойно, почти дружелюбно. Но Маджиде заметила на лице Омера, провожавшего их до двери, ту же застывшую полуулыбку, и до самого дома, а то и дольше не могла изгнать этот образ из своей головы.