На следующее утро, открыв глаза, Маджиде обнаружила, что лежит в постели одна. Омер, не разбудив ее, тихо оделся и ушел. Время близилось к полудню. Через открытое окно в комнату врывалась жара, от которой потела шея и кожа под глазами. Маджиде вскочила, надела тапочки и, подойдя к раковине, плеснула в лицо холодной воды.

В теле не было ни тяжести, ни усталости, в голове – ни малейшего гула. После вчерашних событий она не ожидала проснуться такой бодрой и свежей. Теперь она ясно вспоминала все, обдумывая без гнева и без улыбки. Они с Омером, оставив остальных в таверне, незаметно ушли и какое-то время брели вдоль берега моря. Рассвет был близок. Море, гладкое, словно ртуть в глиняной чаше, казалось тяжелым, темным и блестящим, и от него исходил резкий соленый запах водорослей. Они шли по неровной набережной, спотыкаясь, молча. Маджиде привыкла, что в такие моменты Омер начинает говорить, долго объясняя, и ждала этого, но теперь в ее ожидании сквозила неохота. Она знала: если он заговорит, то попытается объяснить все, изменить ее убеждения, и, возможно, ему это удастся. Но Маджиде чувствовала, что в глубине души она приняла твердое решение, и никакие уловки не смогут его отменить – лишь отложить на время.

Омер не проронил ни слова. Только когда Маджиде споткнулась о камень, он подхватил ее под руку. Она вздрогнула, словно он коснулся больного места: Омер всегда хватал ее за эту руку в том же месте, тем же движением. Позже, вспоминая это, она подумала о нем как о сладком воспоминании из далекого прошлого, и это показалось ей странным. Вот он, ее муж, тот же человек, стоит рядом, так же крепко держит ее за руку. Она была уверена, что он любит ее не меньше и не иначе, чем прежде. Так что же изменилось? Маджиде боялась, что изменилась она сама и, возможно, поступает несправедливо по отношению к Омеру. «Да, да, – подумала она, – он всегда был таким. С самого начала. Я это знала. Если тогда я могла это терпеть, то несправедливо теперь не принимать это. Но как быть?»

Они долго шли, пока мимо не проехала машина. Остановив ее, они вернулись домой. Омер заплатил за поездку двумя лирами, что взял у профессора Хикмета перед вчерашним представлением. Даже в пустынных улицах, в прохладе утра, мчась на полной скорости, он не сказал ни слова. Но, войдя в комнату, он бросился к рукам Маджиде и воскликнул:

– Дорогая!

Она посмотрела ему в лицо. Ей показалось, что его глаза полны невысказанного, но он лишь слегка улыбнулся с ноткой упрека. Это придало ему смелости, и он продолжил:

– Маджиде… С этого дня мы никуда не пойдем – ни на концерты, ни на представления! И друзей в дом больше не позовем. Я хочу разорвать все связи с этими знакомыми и начать новую, более осмысленную жизнь… Я задушу этого проклятого дьявола внутри себя!

Маджиде, слушая эти слова, быть может, в десятый раз, не сомневалась в его искренности. Но, несмотря на свои решения, она боялась, что поддастся слабости, как всегда, уступив его пылким словам и страстному тону. Этого она не хотела. На этот раз она не собиралась смывать накопившуюся боль и гнев лихорадочными объятиями. Омер, словно почувствовав это, замолчал. Они легли, и оба тут же уснули.

Проснувшись позже, Маджиде видела, что Омер, поспав пару часов, тихонько ушел. Ее охватила глубокая тоска. Войдя в кухню, которую они делили с мадам, она заварила чай, приготовила легкий завтрак. Поев, взглянула на часы – время приближалось к четырем. Ничего необычного, как она думала вчера, не произошло, но сердце сжималось. Легкость, ощущенная при пробуждении, быстро прошла. «Наверное, это от алкоголя», – сказала она себе.

Она старалась не думать об Омере. Вспомнив, что на вечер нет еды, Маджиде проверила сумку – около двадцати курушей. Этого хватило бы на день, учитывая, что в лавке им давали продукты в долг. Она медленно оделась. Выйдя на улицу, где к шести часам вечера куда-то спешащая толпа наполнила улицы запахом пота, она решила прогуляться, прежде чем зайти в лавку. Часто в это время она ходила к Галатаcараю и встречала Омера. На этот раз она дошла до Тепебаши, перешла на другую сторону и вернулась. Из сада доносились греческие песни. Дойдя до Галатасарая, она внезапно вздрогнула. В пятнадцати-двадцати шагах впереди шел человек, похожий на Омера, под руку с женщиной в белых туфлях на высоком каблуке, надетых на голые, без чулок, ноги. Маджиде ускорила шаг, но в толпе чуть не потеряла их. Женщина напомнила ей Умит, но она тут же отбросила эту мысль как нелепую – Умит не стала бы так одеваться в Бейоглу. Через мгновение она снова увидела их, шагов на тридцать впереди. Они шли, тесно прижавшись друг к другу. Маджиде сосредоточилась на женщине, но расстояние мешало разглядеть детали. Она снова ускорилась, толкая прохожих, и приблизилась на десять шагов. Ее взгляд упал на розовые обнаженные пятки женщины: они будто бы принадлежали пожилому человеку, и каждый шаг в туфлях окрашивал их края в гнойно-желтый цвет. Рука, свисающая из короткого рукава блузки, была красной и покрытой порами, заметными даже издалека. Они склонили головы друг к другу и о чем-то говорили. Маджиде остановилась, глубоко вздохнула. Эта женщина явно была одной из тех кокеток, что встречаются на каждом шагу в Бейоглу. Как она могла подумать об Умит? С внезапной решимостью она снова ускорила шаг, боясь потерять их. Она почти бежала, привлекая взгляды прохожих. Наконец, подойдя на четыре-пять шагов, она увидела, как они, не глядя на афиши или название фильма, подошли к кассе кинотеатра слева и вошли.

В этот момент все намерения Маджиде испарились. Она думала только о том, чтобы бежать, уйти как можно дальше. Она неслась к дому, чувствуя нарастающую тошноту, становившуюся почти осязаемой. Жуткие образы не покидали ее. Она представляла их в ложе кинотеатра и топала ногами, словно пытаясь стряхнуть видение. «Наверняка он и раньше так делал… А потом лежал рядом со мной, обнимал меня теми же руками… Какая гадость! Какая гадость!» – бормотала она. Ее голос застревал в горле, будто она долго кричала, и гортань болела, пересохнув. Она бросала гневные взгляды на прохожих, внезапно осознав, что все на этой улице всегда ухмыляются, и это ее бесило. Запахи с витрин раздражали: аромат персиков из фруктовой лавки смешивался с нафталином из магазина тканей и с запахом жареной ставриды, непонятно откуда доносившимся. Выхлопы проезжающих машин добавлялись к этому букету, липли к лицу, и Маджиде, как будто смахивая паутину в лесу, проводила рукой по щекам и носу.

Дома она успокоилась. Схватив сумку, она начала бросать в нее вещи. С тех пор как она ушла от тети Эмине, к ее пожиткам прибавилась лишь пара чулок. Коричневый свитер лежал нетронутым, а туфли того же цвета, заношенные и посеревшие, валялись в углу. Внезапно она выпрямилась и спросила себя: «Куда я пойду? Что с этим делать? В Балыкесир? К тете Эмине? Смешно!» Идти было некуда. Но, может, где-то и было место… Она не волновалась, думая об этом. Что еще ей оставалось? Перед глазами всплыл образ лунного моря, которое она видела с Омером, сидя в лодке, боясь коснуться воды и все же опуская руку по запястье в ее таинственный блеск.

Она пнула сумку – белье рассыпалось по грязному ковру. «Зачем это? Глупости!» – сказала она.

Взяв из комода у кровати пачку бумаги, она закрыла шторы, хотя еще не стемнело, зажгла лампу и, сев за стол, начала торопливо писать карандашом:

«Омер! Я ухожу. Ты знаешь, как мне больно это делать, ведь у меня в жизни нет никого, кроме тебя. И я знаю, что у тебя нет никого, кроме меня. И все же я уйду… С того дня, как я вышла из дома тети Эмине и пошла за тобой, во мне жил странный страх, что все кончится так. Как бы я ни пыталась его скрыть, он возвращался и терзал меня. Я думала о причинах этого страха, искала, что нужно сделать, чтобы этот момент не наступил за эти три месяца нашей жизни, но поняла, что единственный выход – отдаться на волю случая и жизни. Стоит ли говорить, Омер, мой любимый муж? Мы – два человека, у которых нет ничего общего, ни единой схожей мысли или взгляда. Кто знает, какие случайности свели нас. Ты сказал, что любишь меня, и я поверила. Я тоже тебя любила… Как сильно я тебя любила! И сегодня в моих чувствах ничего не изменилось. Но почему я тебя любила? Этого я не могла понять, и это заставило меня сомневаться в продолжении нашей жизни. Я не знала, за что тебя люблю. Твои привычки, поступки – я не скажу, что не принимала их, но не понимала. Ты тоже не можешь отрицать, что многого во мне не понимал. Какая странная сила так крепко связала нас? С первого дня я знала, что мы из разных миров, но что-то заставляло меня оставаться, наполняло радостью при виде тебя. Может, это тот демон, о котором ты всегда говоришь, на которого сваливаешь вину за свои поступки? В последнее время я начала бояться этого. Я привыкла поступать так, как считала правильным. Но мысль, что эту жизнь, в которой я не вижу ничего разумного, держит во мне какой-то скрытый демон, привела меня в ужас. Подчиняться в жизни чему-то помимо моих мыслей и решений – это то, чего я никогда не вынесу. И я заметила, что рядом с тобой я не могу пользоваться своей волей. Подчиняться тебе не было бы тяжело, но между нами должна быть хоть малейшая точка соприкосновения, хоть часть твоих поступков я должна считать правильной. Повторять то, чего я никогда бы не сделала, подчиняясь неизвестной силе, заставило меня задуматься и принять решение, от которого я месяцами бежала.

Омер, если бы я знала, что мое присутствие хоть немного полезно тебе, я бы осталась, несмотря ни на что. Не отрицай и не думай, что я ошибаюсь: вся твоя любовь ко мне, все мое влияние на тебя не изменили тебя ничуть. Рядом со мной ты был самым добрым, милым, разумным человеком; но стоило нам расстаться, ты становился прежним, и, возможно, злясь на себя за подчинение мне, заходил еще дальше. Время не исправило твои привычки, а сделало их хуже. Я сидела рядом, смотрела тебе в глаза, но не могла на тебя повлиять. Может, ты и твои друзья правы – чтобы возвыситься, нужно быть таким. Но я, несмотря на все усилия, не смогла полюбить эту жизнь. Я ее не поняла. Она не отличалась от моей прежней, пустой жизни, от детства и школьных лет. Я знаю, я не слишком умная, необразованная девушка… Но разве это мешало бы мне увидеть в тебе и твоих друзьях хоть крупицу силы и красоты? Разве я не хотела учиться, думать лучше, видеть то, чего не видела? Придя к вам, я ничего этого не нашла. Единственная разница между вами и женщинами нашего квартала или тетей Эмине – в том, что вы говорите больше и непонятнее. Теперь я думаю: за три месяца, слушая споры и речи твоих друзей, я не могу вспомнить, чему научилась.

И все же что-то привязывало меня к тебе. Внешне ты был таким же, как они, но мне казался совсем другим. Я видела, что тебе не нравятся эти друзья, этот круг, эти прогнившие люди, что тебе с ними скучно. Я надеялась, что однажды ты станешь совсем другим. В первые дни эта надежда крепла, но постепенно угасла. Я поняла, что у тебя нет смелости раз и навсегда порвать с этим окружением. А у меня не было силы дать тебе эту смелость. Если бы я сказала: «Брось их!» – ты бы спросил: «К кому мне идти?» И я, бедная Маджиде, что я могла тебе указать? Должна быть более правильная, разумная жизнь, но я не знаю какая. Поэтому я не смогла тебе помочь. Может, когда ты забирал меня в свой дом, ты думал о чем-то другом, надеялся, что я открою тебе новый мир… Я тебя разочаровала. Я могла быть лишь спутницей, но не проводником, а пути мы оба не знали и только путали друг друга, становясь обузой.

Нам нужно расстаться. Как я сказала, если бы я знала, что могу быть тебе полезна, я бы осталась, несмотря ни на что. Но я вижу, что твое спасение – в одиночестве. Я уверена: еще немного побарахтавшись, ты найдешь свой путь, но ты должен быть один. Никто не должен путаться у тебя под ногами… Что было бы, если бы мы встретились через несколько лет? Тогда наша жизнь могла бы сложиться иначе. Я бы следовала за тобой и радовалась этому. Но теперь, зная, что это бесполезно, быть игрушкой того, что я считаю неправильным и бессмысленным, даже при всей моей любви, невозможно…

Омер, я все время говорю о тебе. Потому что я правда думаю о тебе больше, чем о себе. Я не знаю, что буду делать, или скорее знаю, но не хочу знать. В жизни я старалась не причинять никому вреда и переживала за несправедливость к другим, как за свою. Сделать с собой то, чего я не заслуживаю, допустить эту тяжелую, непоправимую несправедливость – мне это невыносимо. Но что я могу? Когда я ушла за тобой от тети Эмине, я оставила все, оборвала все связи. То, чем я пожертвовала, не было чем-то большим. Ты забрал меня от их порога, когда я уже разорвала связь с прошлой жизнью. Тогда я выбежала на улицу, не зная, куда идти. Вернуться в Балыкесир, к сестре и ее мужу, казалось мне ужасным и невозможным. Я была в отчаянии. Но внутри таилась надежда, которую я скрывала даже от себя. Когда я увидела тебя у порога, будто знала, что так будет. Не сказав ни слова, не думая, что ты обо мне подумаешь, я пошла с тобой. Шаг, который молодой девушке трудно сделать, я сделала с радостью и верой. Я не жалею. Никто меня не заставлял. Я считала это правильным и сделала. Но теперь… Какой Омер будет ждать меня у порога? Кто в полночной тьме будет говорить мне о любви? Ты превратил самый горький день моей жизни в самый счастливый… С почти незнакомым человеком я шла в неизвестность, и во мне кипели желания, наполнявшие меня восторгом. Теперь я снова уйду… Куда? Я не беру ни сумку, ни вещи… Туда, куда я иду, можно и без белья. Но до последней минуты я не потеряю надежды. Я буду черпать силы в вере, что до момента, когда я совершу эту величайшую несправедливость против себя, все может измениться…

Омер, у меня лишь одна просьба. Ты видишь, как спокойно и рассудительно я пишу. Никогда не вини себя за мою судьбу! Ты виноват не передо мной, а перед собой. Постарайся это исправить и обрести новую жизнь. Я уверена, что в одиночестве ты этого добьешься. И, возможно, одиночество не понадобится – кто-то сильный и мудрый, друг или любимая, возьмет тебя за руку и укажет путь. Я же, можно сказать, жертва случая. Если бы меня сбила машина, опрокинулась лодка или молния ударила в дерево, под которым я сижу, стала бы я винить кого-то? Тебя я виню так же мало. Зная, что многое ты делал из-за меня, я даже чувствую себя отчасти виноватой. Например, не будь меня, ты бы не мучился так из-за денег и, возможно, не поступил бы так с кассиром. Или – не хочу этого говорить, но перо само выводит – не будь ты привязан ко мне, ты бы не испытывал желания к другим женщинам и не пошел бы с какой-то уличной…»

Маджиде медленно положила карандаш на стол. Стиснув зубы, она не выдержала и, рухнув на бумаги, разрыдалась. Она плакала долго, минут пятнадцать-двадцать, не бурно, а тихо, безропотно, как три месяца назад, оплакивая смерть отца. Подняв голову, она вытерла слезы тыльной стороной левой руки, взяла карандаш и зачеркнула последние строки. Затем дрожащей рукой торопливо продолжила:

«…еще многое приходит в голову… Но какой смысл? Мы могли бы говорить часами, и это не кончилось бы. А ведь, начав жить вместе, мы так мало разговаривали… Неужели нам нечего было сказать? Почему? Почему мы не делились своими бедами? Может, тогда все было бы иначе…

Хватит, Омер. Я не сержусь на тебя. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы сердиться. И я тебя люблю… Люблю, не зная почему. Эту любовь я унесу с собой, куда бы ни пошла. Прощай… Целую твои прекрасные губы. Не злись на меня. Я не могла иначе. Прощай…»

Слезы продолжали стекать по ее щекам. Она аккуратно сложила листы. Окинув взглядом комнату, освещенную красным абажуром, она почувствовала привязанность к этим вещам, которые никогда особенно не любила. Даже тяжелые лоснящиеся шторы казались сегодня теплее. Все словно тянуло ее остаться. На краю стола стояла чайная чашка с остатками сахара, к которому прилипла муха, то взлетая, то садясь, иногда надолго. Маджиде уставилась на нее и погрузилась в мысли.

Вдруг с ее губ сорвалось привычное: «Почему?» Почему все это? Что она сделала? Какую ошибку искупает? Ей показалось, что в письме она не была до конца искренней… Она все же злилась на Омера. Как не злиться? Как человек старше ее, образованнее, мужчина, видевший больше, может быть таким беспечным, как ребенок, и допускать, чтобы из-за него страдал другой? Она думала о себе как о посторонней, защищая несчастную жертву несправедливости…

Она чувствовала, что в чем-то еще была неискренна, но не успела обдумать – послышались торопливые шаги по лестнице. Она поспешно собрала листы и засунула их под одеяло.