Маджиде дважды в неделю навещала Омера, почти всегда вместе с Бедри. В ее душе боролись противоречивые чувства, в которых она не могла разобраться. Когда она не видела мужа, ей казалось, что она сильно его любит, но их совместная жизнь невозможна. Однако при встрече она замечала, что между любимым ею человеком и этим Омером мало общего, и все же оставить его в таком положении и уйти было немыслимо. Она даже думала, что, когда Омер выйдет на свободу, им придется какое-то время пытаться продолжать жить вместе.

Следствие длилось уже две недели. По словам Бедри, каждый день всплывали новые подробности. В целом дело не было таким ужасающим, как казалось. Несколько глупых юнцов, грезивших громкими речами и статьями, надеясь завоевать высокие посты, стали пешками в руках мошенников, авантюристов и продажных людей. Каждый из них считал себя будущим или даже нынешним великим критиком, философом, историком, поэтом, политиком, наставником молодежи. Все они были одержимы манией величия, но на допросах плакали перед следователями, жаловались жандармам, умоляли о пощаде надзирателей и писали тайные письма в суд, выдавая новых сообщников или новые преступления старых.

Маджиде узнавала все это от Бедри. В последнее время Омер почти не говорил ни о себе, ни о других, лишь молча смотрел ей в лицо или вел с Бедри пустые разговоры о погоде. Она решила, что эта неопределенность не должна затягиваться. Нужно все оборвать и потом думать, что делать дальше. В день, когда они с Бедри договорились встретиться в кафе в Беязите, чтобы пойти к Омеру, она взяла с собой то длинное письмо, так и не отданное мужу. Она собиралась оставить его после разговора, не показывая надзирателям.

Ближе к полудню она вышла из дома. Они с Бедри планировали поесть в закусочной, а в два часа отправиться в тюрьму. В трамвае она избегала касаться письма, сложенного вчетверо в кармане. «Что бы ни было, я не должна этого делать! – думала она. – Наносить такой удар, когда он так слаб и, возможно, нуждается во мне… Но какой удар? Какая нужда? Это он морщится при виде меня, не удостаивая меня ни словом… Он первый показал, что отдаляется… Нет, я не сержусь… Но почему он так несправедлив? Письмо я отдам. И скажу, когда его написала. Пусть знает, что я все решила еще до его ареста, без всякой связи с ним… Могу ли я сказать, что не злюсь? Кому не было бы больно? Быть правой и считаться виноватой… Что он думает обо мне? Каждый раз перед уходом он шепчет что-то Бедри, тот кивает… Я чувствую, это обо мне, но спросить стыжусь. Бедри так вымотался, столько сделал без всякой обязанности. Две недели он помогает и Омеру, и мне деньгами… Не нужно быть пророком, чтобы понять, что те несколько лир, которые Омер дает мне на свиданиях, – от Бедри. В тюрьме же он не зарабатывает! Но Бедри стесняется прямо предлагать мне деньги… Как многим я ему обязана… Точнее, мы обязаны…»

Она вышла из трамвая. Кафе в Беязите были переполнены. Пробираясь между столами и стульями, она искала Бедри, но нигде его не видела. «Если бы он был здесь, заметил бы меня», – подумала она. Взгляды сидящих, скользящие по ее телу, как чужие руки, раздражали. В растерянности она заметила в углу профессора Хикмета с компанией: поэт Эмин Камиль, писатель Исмет Шериф и Хюсейн-бей, игравший в нарды с седовласым председателем общества. Их глаза встретились с Хикметом. Растерянно улыбнувшись, поддавшись старой привычке и растерявшись от плотоядных взглядов толпы, Маджиде улыбнулась и шагнула к ним. Хикмет тут же отвернулся, с преувеличенным вниманием уставившись на игру в нарды, и что-то зашептал, шевеля губами. Другие, заметившие ее, тоже отводили взгляды, притворяясь будто не видят ее. Маджиде опешила. Недавно эти бравые, дружелюбные, самоотверженные «ученые» проявляли к ней излишнее внимание, а теперь их грубость ошеломила. Вспомнив, что она жена арестанта, она рассмеялась: «Аллах всемогущий, они меня боятся!»

Как и в вечер представления, она не злилась и не удивлялась. Она не ждала от них иного, понимая, что этим людям, как она написала в письме, чужда истинная человечность. В ней вспыхнуло сильное желание уйти из этого кафе, найти место, где она никогда не встретит этих людей, и раствориться в нем. Обернувшись, она увидела Бедри, который, улыбаясь, махал ей с дороги.

Оба сказали, что не голодны, и отказались от еды. Они пошли к Султанахмету. Маджиде, не сдержавшись, взволнованно заговорила:

– Видели бы вы этих профессоров и писателей! Увидев меня, они тут же опустили головы и зашептались… Хикмет, наверное, сказал: «Не смотрите, она идет!» – их шеи вытянулись, спины выгнулись, как у кошек. Знаете, что вспомнилось? Когда мне было четыре-пять лет, я заходила к бабушке, пока она молилась, и кружилась вокруг, пытаясь с ней заговорить. Она старалась смотреть в одну точку, а когда я ловила ее взгляд, изо всех сил делала вид, что меня не видит, и начинала громко, почти угрожающе читать молитвы. Это казалось мне невероятно смешным. Так и эти господа с такой же нелепой старательностью отводили глаза. Но я сама виновата – хотела спросить, не видели ли они вас…

Бедри слушал, улыбаясь. Когда она закончила, он заговорил тихо, как в тот вечер в кабинете председателя:

– На этих людей даже злиться не стоит, Маджиде! – она заметила, что он обратился к ней только по имени, но в этом было больше учительской или братской заботы, чем близости. Ей это показалось правильным – она не вынесла бы, если бы кто-то, кроме Омера, говорил с ней слишком тепло. Но и слышать Омера она больше не хотела, чувствуя, что в ее душе нет места для нежных слов. Бедри продолжил: – Все они живут в противоречии с собой и двойной жизнью. Ни один не в гармонии со своим положением или титулом, который обязан поддерживать. Их умы, будь то их образованность или обрывки знаний, достойны жалости. Их личности – как лоскутное одеяло. Все в них заемное – качества, убеждения. Простой человек, неграмотный крестьянин или рабочий, куда целостнее. Хасан-ага думает и живет как Хасан-ага. Его суждения – плод жизненного опыта и принадлежат ему одному. Когда он говорит, перед тобой только Хасан-ага. А эти господа – не они сами. Их «идеи» – это непереваренные, странные, противоречивые обрывки знаний. С Мехмет-беем ты никогда не поговоришь как с Мехмет-беем. О политике – он цитирует французскую газету или речь какого-нибудь диктатора. О музыке – книгу какого-то иностранца или статью мусульманина. Даже о еде он говорит не как Мехмет-бей, а как должны говорить важные люди. Часто его слова противоречат друг другу, потому что его мысли о литературе – от одного автора, а о музыке – от другого, чьи взгляды противоположны. Эти бесхребетные знания и убеждения постоянно отрываются, отделяются от владельца, меняются. Ни в ком из них идеи не стали частью личности. Они лишь собирают материал для умничанья. Никто из них не понял, что человечность – в личности человека, что только знания и опыт служат ее формированию. Поэтому о таких людях говорят противоречиво: один называет их глупцами, другой – умниками, один – безнравственными, другой – добродетельными. Их хвалят за одно, ругают за другое. Никто не видит, что человек – это целое, где знания, мысли, мораль составляют гармонию. Эта гармония – личность. Поэтому мне скучно общаться с этими половинчатыми, жалкими и смешными людьми с их заимствованными знаниями. Восьмилетний ребенок, которому я даю уроки фортепиано, если его не испортили и дали развиваться естественно, интереснее любого великого писателя или мыслителя. Любой официант, любой лодочник ценнее их всех, потому что имеет собственные мысли, усваивает увиденное и узнанное самостоятельно. С ним я учусь, вижу в нем человека, а не печальную болтливую куклу. Вы приняли их за что-то значительное, но постепенно разглядели их суть. Не удивляйтесь и не осуждайте их наглость. Не заслужив права называться даже обычными людьми, они получили титул интеллигентов и, чтобы сохранить положение, прибегают к немыслимым уловкам. Естественно, они становятся мошенниками, безнравственными, разоблачая никчемность друг друга, создавая ощущение, что никчемность – это норма. К счастью, не все такие. Есть те, кто идет трудным путем, но стремится быть человеком. Их мало, но они есть. Не забывайте: самое страшное – потерять надежду. То, что таких людей мало и они еще не проявили себя, не значит, что нужно отчаяться в торжестве добра, правды и ценности человеческого достоинства. Сегодня они трудятся в одиночку, но завтра объединятся, станут силой и будут держать в руках самое мощное оружие – правду.

Маджиде с изумлением смотрела на Бедри. Вдруг она поняла, что схватила его за руку и, сама не зная сколько, шла так. Она держала его за то же место, где обычно Омера – чуть выше локтя. Резко отдернув руку, она опустила взгляд, почувствовав укор в его глазах. Мужчина говорил долго, но, в отличие от слов Омера, они не опьяняли ее. Ее мысли прояснялись, узлы распутывались, а воля, вместо того чтобы исчезнуть, крепла.

Они подошли к тюрьме. Маджиде вспомнила о письме в кармане. Дыхание перехватило, и она снова вцепилась в руку Бедри. Внутри их ждала неожиданная новость. Знакомый надзиратель подошел к Бедри.

– Вы к Омер-бею? Он просил, чтобы вы остались, а ханым ушла. Он хочет говорить только с вами… Если она не уйдет – он не выйдет!

Оба опешили. Маджиде быстрее пришла в себя.

– Хорошо… Останьтесь. Я подожду… Где хотите… Расскажете, в чем дело.

Они договорились встретиться в кафе напротив площади Султанахмет. Маджиде быстро вышла с гордо поднятой головой. Надзиратель привел Омера. Его щетина отросла еще сильнее, и он, словно лишившийся голоса больной, молча указал Бедри на стул. Они сели друг напротив друга. Омер сразу заговорил:

– Бедри, я буду краток. Времени мало. Слушай без возражений. Если любишь меня – а я это знаю – и Маджиде – а это я предполагаю, – сделай, как я скажу. Это не спонтанное решение. Десять дней я об этом думал, подводил итоги. Итог ужасен… Не смейся, я серьезно. Мне почти тридцать, и чего я добился? Ничего. Есть ли что-то страшнее и позорнее, чем не сделать в жизни ничего? Я говорил себе: «Я же не делаю ничего плохого!» – и оправдывался. Но события показали: мое «не плохое» – случайность, не было соблазна, нужды. На первом же испытании я потерпел крушение. Добро – это не когда ты не вредишь другим, а отсутствие в душе злого начала. А во мне его оказалось в избытке. Может, оно есть у всех… Но человек умеет его выкорчевать или задушить. Оставить его – значит дать ему шанс поднять голову. Я не собираюсь читать тебе мораль. Просто скажу: я, считавшийся среди друзей умником, сам поражен, как бессмысленно и пусто прошла моя молодость. Сначала я этого не осознавал. В окружении друзей, мнящих себя гениальными, я жил, опираясь на священную, горделивую глупость, думая, что это важно. У меня не было ни цели, ни мыслей. Мой ум тратился на сиюминутное. Остроумный ответ, колкая шутка стоили больше истины. Такая жизнь привела к противоречиям, бессмыслице, даже бесстыдству. Я не знал, чего хочу, но если последствия моих действий были против меня, говорил, что не хотел так поступать. Для всех своих слов и дел я нашел виновника – дьявола внутри. Я боялся брать ответственность за свои поступки, сваливал все на него, а себя считал невинной жертвой обстоятельств, достойной жалости. При чем здесь дьявол, дружище? Это выдумка нашей гордыни, глупости. В нас нет дьявола – есть слабость, лень, безволие и худшее: привычка убегать от правды. Наши ленивые умы, не привыкшие думать или останавливаться, и потерянная воля делают нас лодкой без руля, которую швыряет по волнам. А когда мы тонем, виним неведомые силы. Так бы продолжалось, но случай свел меня с Маджиде. Как я ее люблю – не описать словами. Больше ни к кому я не смогу испытать тех же чувств. В ней я увидел то, чего искал в людях и не находил, считая несуществующим. Она была иной – настоящей, цельной. Разве я не должен был измениться, чтобы быть ее достойным? Не смог – из-за лени и безволия. Я винил дьявола, но дело было во мне. Я не привык обуздывать свои животные инстинкты, действовать, руководствуясь разумом. Детские свободы казались важнее человечности. Как бы я ни любил, привязанность к одному человеку была мне чужда. Я не мог не глазеть на женщин на улице. Но я не пал так низко, как боялся, – не из-за моей порядочности, а из-за влияния Маджиде, которое я не мог отрицать. Но в вечер представления все вышло из-под контроля. Старые подруги, с которыми мы болтали в университетских коридорах, гуляли вместе, оживили воспоминания. Может, Маджиде тебе рассказала… Я напился и вел себя так глупо, как нельзя при любящем человеке. Она бы это стерпела, если бы дело было только в глупости. Но я опустился до пошлости, бесстыдства, оставив Маджиде одну в грязи этого окружения. Я показал, что эта среда мне не чужда, не угнетает, не отвращает меня. Это непоправимо. Я не глуп – сразу понял, что все кончено, что Маджиде не сможет верить мне. Мои обещания выглядели бы нелепо. А ведь в тот вечер, слушая тебя, я почувствовал проблеск новых истин и решил переосмыслить себя. Но решение забылось в тот же миг. Я не верю себе, а значит, и ей. Я изменюсь… Обязательно. Но когда? После долгих лет борьбы? Или останусь с этой бессмысленной жизнью? Нельзя втягивать Маджиде в эту неизвестность. Я не могу просить ее идти со мной по этому пути, и даже если она захочет, я не соглашусь. За эти дни, подводя итоги, я понял, что так грешен, что не могу смотреть честному человеку в глаза. Где сейчас кассир? Я не говорил вам, но искал его, бродил у его дома. Видел только изможденную женщину и печальных детей. Где он? Проклинает людей? Или спит в море, с седыми волосами среди зеленых водорослей? Человек может избавиться от этой грязи только в одиночку, путем борьбы и страданий. В одиночку, не пачкая других… Вот наши брачные бумаги – они не оформлены. Теперь это не нужно. Я их рву. Пусть останется только эта маленькая фотография – прости мне эту слабость. Ты спросишь: «Что будет с Маджиде без тебя? Куда ей идти?» Я знаю, ты этого не скажешь. Ты все уладишь… Делай как знаешь. Хочешь – возьми ее к себе как сестру, хочешь – женись. Считай, что меня больше нет. Мы пойдем разными путями, в разные миры. Я попытаюсь из груды мусора создать человека. Мой учитель однажды сказал: «Ты тратишь ум, как мот». Он прав. Я растратил его, как радий, думая, что он неисчерпаем и будет сиять вечно. Не думал, что ум растет благодаря труду. Я хотел не быть человеком, а казаться интересным, не делать, а презирать делающих. А что я теперь в бесконечности времени и пространства? Я ничтожнее червя, презреннее сорняка…

Омер замолчал, изможденный. Его рот пересох, глаза горели, кожа натянулась, будто готовая треснуть. Бедри хотел погладить его руки, но Омер отдернулся.

– Меня сегодня отпустят! Прокуратура дала приказ, начальник оформляет бумаги… Я сейчас выйду. Поэтому не пустил Маджиде – боялся, что, уходя вместе, не смогу расстаться. А как бы я хотел ее увидеть…

Его голос дрожал, взгляд уперся в беленую стену. Собравшись, он сказал:

– Ты понимаешь, Бедри? Ни ты, ни Маджиде не должны искать меня. Не откажите мне в этой милости. Может, уеду в Балыкесир, может, забьюсь в угол, чтобы разобраться с собой, или найду людей, не похожих на наш круг, чтобы начать новую жизнь. Все связи с прошлым должны быть разорваны. Кто знает… Может, через годы мы встретимся другими людьми и, улыбаясь, пожмем друг другу руки… О Маджиде говорить нечего. Я оставляю ее тебе с полной уверенностью. Ты любишь ее так же, как я, и сумеешь защитить ее лучше. Она постепенно привыкнет к тебе… Но дай ей время. Я причинил ей много боли – она может не захотеть близости с кем бы то ни было. Ты лучше поймешь и осмыслишь это… Исцели ее. Нет в мире существа прекраснее… Клянусь, никого ценнее Маджиде нет. Цени ее…

Он встал, отвернулся, взял у надзирателя бумаги об освобождении и пошел к двери. Бедри следовал за ним. На улице они остановились. Омер протянул правую руку. Бедри, вместо того чтобы пожать ее, обнял его за шею. Он почувствовал, как Омер обнял его в ответ, дрожа всем телом.

Расставшись, Омер, не сказав ни слова, свернул в узкую крутую улочку, ведущую к морю. Бедри медленно пошел к кафе, где ждала Маджиде. Он думал не о том, как рассказать ей это, а об Омере – друге, которого Маджиде все еще любила и, вероятно, всегда будет любить. И все же он считал Омера счастливее себя.

Увидев Бедри, Маджиде встала:

– Что случилось?

– Омера освободили… Но… – Он помолчал, подбирая слова, затем, отвернувшись, пробормотал: – Но он ушел. Сказал: «Не ищите меня – ни ты, ни Маджиде». Хочет быть один, попробовать начать новую жизнь… Считает, что не готов нести ответственность за двоих…

Он замолчал. Маджиде молчала, глядя на него. Они пошли рядом. Наконец Бедри сказал:

– Это должно было так закончиться.

Маджиде, будто говоря себе, прошептала:

– Да, это было ясно.

Бедри хотел добавить что-то, но не решался. Маджиде, заметив движение его губ, спросила:

– Что вы сказали?

– Ничего… Пойдем к вам… Я заберу вещи Омера, оставлю их там, где он найдет… А потом…

Он запнулся. Маджиде смотрела вниз, слушая. Бедри осмелел:

– Моя сестра при смерти… Врачи дают ей день-два… Не переедете ли потом ко мне? Моя мать найдет в вас утешение…

Он испугался, что сказал что-то нелепое, и с тревогой ждал ответа. Но Маджиде спокойно ответила:

– Почему вы теряете надежду? Ваша сестра молода… Я позабочусь о ней…

Бедри упомянул тот визит сестры, показав, что не забыл его. Маджиде добавила:

– Я все забыла.

Она видела, как он расстроен, и пожалела его. Чтобы подбодрить, взяла его под руку.

Они шли от Султанахмета к склону Алемдара. В какой-то момент Маджиде показалось, что ее тянут назад. Странный голос призывал сопротивляться… Но она не выдержала и обернулась. В пятнадцати-двадцати шагах позади шел Омер. Их взгляды встретились, и он тут же повернулся, медленно поднимаясь обратно по склону, с чуть склоненной головой. Маджиде замерла, отпустив руку Бедри. Сердце безумно билось, перед глазами мелькали образы, краски, лица… Но это длилось лишь миг. Она собралась, снова взяла Бедри под руку и сказала:

– Нет… Нет… Пойдемте!

Он кивнул с бесконечной грустью в глазах:

– Да… Пойдемте…

Пройдя несколько шагов, он оглянулся – Омера не было.

– Вы не забудете его… Не сможете от него уйти, – сказал он.

Маджиде посмотрела на него задумчиво, достала из кармана письмо Омеру и тихо сказала:

– Нет, Бедри… Я решила уйти еще раньше… Несмотря ни на что.

Она протянула ему сложенный лист и прошептала:

– Но надо ждать… Долго ждать…