Две машины, одна за другой, мчались с приличной скоростью в сторону Меджидиекёй. Девушка в очках, сидевшая рядом с Хюсейн-беем, с легкой, не слишком искренней тревогой воскликнула:
– Боже, мы заехали в пустынные места! Куда мы едем?
Хюсейн-бей счел за лучшее переадресовать вопрос шоферу:
– Сынок, вези нас к Бююкдере… Можешь прибавить скорости, только без аварий!
Шофер, выглядевший рассудительным, даже не повернул головы и продолжил вести машину. Фары резали деревья по обочинам, словно пила, и они будто падали назад. Маджиде, освеженная ночной прохладой, начала приходить в себя, но теперь скорость снова затуманивала ее разум. Мысли цеплялись за образы деревьев, разрубленных светом фар, и ускользали. Она решила полностью отдаться во власть событий. Внутри теплилась уверенность в себе: «Что может случиться? Омер же рядом!» Но тут же она призналась себе, что эта смелость проистекает не от близости Омера, а от каких-то ее собственных решений. Однако, как ни старалась, она не могла вспомнить, что это были за решения, – или, возможно, не хотела вспоминать.
Спустя некоторое время машина начала спускаться по извилистому склону. Прямо перед глазами Хюсейн-бея и девушки в очках открылось темное, но живое море. Маджиде, глядя в боковое окно, казалось, слышала шорох волн, словно колосьев спелого поля. Редкие пароходы и огни на причале мерцали зеленоватым светом, будто светлячки. Она почувствовала себя бесконечно одинокой. Это чувство было ей чуждо. Раньше, в долгие годы одиночества, она боролась, чтобы избавиться от него, что-то делала. Но теперь ее душа оставалась неподвижной. Одиночество приносило нервам странное успокоение, а разум, словно тело ребенка, пробежавшего долгую дорогу и упавшего на желтую траву под солнцем, погружался в оцепенение, смешанное с тонкой болью. Когда машина остановилась, Маджиде вздрогнула и на миг не могла вспомнить, где она.
Омер, держа ее за руку, помогал выйти. Шагнув наружу, она ослепла от света фар второй машины. Прислонившись плечом к кузову, она остановилась.
Хюсейн-бей велел шоферам ждать и начал стучать в застекленную дверь. Это место напоминало опустевший ресторан. Босой человек в белых кальсонах и рубашке, заспанный и готовый ругаться, открыл дверь, даже не взглянув в окно. Но, увидев Хюсейн-бея, сменил тон на почтительный:
– Прошу, господин!
Все вошли. Усталость и апатия охватили всех, включая Хюсейн-бея. Влажная ночная духота, казалось, успокоила нервы. Они продолжали не ради веселья, а словно из необходимости довести начатое до конца. Девушки тоже выглядели измотанными, их лица осунулись, временная свежесть исчезла. Без макияжа, как подобает интеллигентным дамам, они больше походили на гуляк. Официант надел поверх кальсон и рубашки белый фартук и зажег лампу в дальнем углу темного ресторана, пригласив гостей туда. Затем принес из буфета несколько бутылок ракы, брынзу, хлеб и две банки сардин.
Исмет Шериф попытался оживить молчаливую компанию остротами, но рассмеялась только девушка, оставленная Эмином Камилем. Омер продолжал шептаться с Умит, Хюсейн-бей что-то рассказывал девушке в очках, а профессор Хикмет погрузился в задумчивость. Так часто бывало: он затевал грандиозные вылазки, но после нескольких рюмок его охватывали странная тоска и безнадежность. Словно ему нужен был алкоголь, чтобы понять себя. В трезвости он считал себя всемогущим, но под действием спиртного его мечты о величии и несбыточные амбиции растворялись, возвращая его к горькой реальности.
Все молча вливали в онемевшие рты ракы. Маджиде выпивала каждый поданный стакан, но уже не с удовольствием, а с горькой усмешкой, будто отчитывая кого-то.
В какой-то момент она встала, оглядевшись. Официант, вскочив со стула, указал на уборную. Открыв дверь, Маджиде столкнулась с резким запахом мочи. Все, даже стены, было грязно-желтым. Слева – два крана с мутными зеркалами, справа – две маленькие дверцы. Она толкнула одну: запах стал невыносимым. Вернувшись к крану, она взглянула в зеркало и удивилась: ее лицо не изменилось. «Почему я ожидала увидеть что-то совсем другое?» – подумала она, не находя ответа. Краны были ужасно грязными. Отвращение помешало ей взять кусок мыла, и она вымыла руки просто водой. Мокрое, липкое полотенце между кранами вызвало у нее тошноту, но резкий запах немного привел ее в чувство. В этот момент дверь открылась. Ожидая увидеть одну из девушек, Маджиде вздрогнула, когда появился низкорослый Исмет Шериф с кривой шеей. С наигранным удивлением он сказал:
– О, ханым-эфенди, простите!
Маджиде, не отвечая, хотела выйти, но он преградил путь:
– Я так огорчен, Маджиде-ханым! – сказал он.
Она, не подумав, спросила:
– Из-за чего?
– Из-за бесстыдства Омера… Мне правда очень неприятно… Для такой женщины, как вы…
Маджиде подумала: «Боже, как низко и глупо он действует! Наверное, видел, как я вошла сюда. Профессор Хикмет забрал девушку Эмина Камиля, оставив его. Омер забыл обо мне. Мы оба, выходит, свободны». Щурясь, она размышляла, а Исмет Шериф продолжал:
– Как писатель, привыкший видеть людские души, я сегодня стал свидетелем унижения вашего достоинства и страдал не меньше вас!
С каждым словом он придвигался ближе. Маджиде подумала: «Унижение достоинства? Как просты бывают мужчины… Они думают, что женщина, злящаяся на одного, тут же бросится в объятия другого. Он, не обменявшись со мной и пятью фразами, лезет ко мне, притворяясь, будто я ему интересна. Неужели все мужчины считают нас такими глупыми? Омер развлекается с другой, я злюсь, и вот он загоняет меня в угол уборной, воображая бог знает что…»
Погруженная в эти мысли, она не замечала, что ее неподвижность придает ему смелости. Исмет Шериф истолковал ее молчание и колебание как борьбу, ведущую к согласию. Он не ждал, что такая женщина сразу бросится ему на шею. Его руки, касаясь ее пальцев, дрожали, будто натянутые струны, готовые лопнуть. В его голове бурлили простые, но ясные желания.
Он схватил Маджиде за плечи. Она отступила, упершись спиной в стену. От ее резкого движения он отдернул руки, словно по неизвестной привычке защищался от пощечины, но, заметив ее спокойный взгляд, осмелел и придвинулся ближе.
Его руки лежали на ее плечах, лицо было в пяди от ее лица. В его глазах смешались желание, угроза, мольба – словом, множество чувств.
Маджиде, не в силах пошевелиться, прислонилась к стене, с изумлением и ужасом глядя на это лицо. То, что она видела, было поистине пугающим.
На кривой, старающейся держаться прямо голове торчали редкие поседевшие волосы, разделенные пробором. Под тусклым светом двадцатипятисвечовой лампы у корней блестела грязноватая кожа с розовым шрамом. Морщинистый лоб был покрыт жирной, бугристой плотью. Медовые глаза, как у побитой кошки, медленно двигались, выражая откровенное, животное желание. Поры на кончике носа расширились, сочась жиром. Этот длинный, тупой нос, казалось, удлинялся и укорачивался в такт глазам. Лицо до самых корней щетины было красным, лоснящимся, будто вареное. Жир на губах смешивался с остатками закуски, усиливая отвращение. Верхняя губа дрожала, открывая желтые зубы и налипшие на них кусочки петрушки. Лицо Маджиде обдавало зловонием из ракы, сардин и желудочного сока.
Вместо того чтобы что-то сделать, Маджиде, прислонившись к стене, не могла оторвать взгляд от этого лица, погружаясь в стремительный поток мыслей. Как за пять-шесть часов эти люди – Хюсейн-бей, Исмет Шериф, другие – так низко пали! Еще до представления они говорили о высоких материях, презирая низменные страсти, но постепенно опустились до уровня голодных зверей, приблизившись к ней вплотную. Она видела, что в стоящем перед ней человеке не осталось ни крупицы того, что делает человека человеком, и, что удивительно, это ее не поражало. Она всегда верила, что знания и идеи, наполняющие разум, проникают в душу, в каждую клетку, спасая от животной природы, возвышая. Она все еще считала, что так должно быть, и подумала: «Они никогда не были иными. Их слова, книги, мысли – все ложь! Но не все же такие? Должны быть люди, которых невозможно увидеть в таком состоянии!» Она чувствовала, что думает о ком-то конкретном, но не хотела признаваться, о ком.
Ее молчание придало Исмету Шерифу смелости, и он попытался схватить ее голову. Но неожиданно почувствовал сильный толчок в грудь. Он пошатнулся, ухватился за дверцу и, не торопясь, смотрел вслед уходящей женщине.
Когда Маджиде вернулась на место, все, кроме Хюсейн-бея и Омера, были пьяны до беспамятства. Профессор Хикмет, рядом с которым она села, обнимал девушку, оставленную Эмином Камилем, чья голова лежала на столе. Сам он, откинувшись на стуле, икал. Увидев Маджиде, он улыбнулся и попытался обнять ее за шею. Не сумев, пробормотал:
– Ну что такого, девочка… Ты же нам как сестра!
Его пальцы с жуткими ногтями цеплялись за ее стул. Их глаза встретились. Омер уловил в ее взгляде вопрос: «Что это за поведение, Омер? Почему ты не дашь этому типу отпор?» Он наклонился к ней и на удивление трезвым голосом тихо сказал:
– Что делать, дорогая? Видишь, он не в себе… К тому же он мой учитель… Ну, вроде как учитель… И потом… – он понизил голос, – ты знаешь мой характер… Я должен ему десять-двенадцать лир. Как я могу его отчитать?
Услышав это, Маджиде вздрогнула. Перед ней был Омер во всей своей сути – тот, кого она месяцами знала, любила, осуждала и теперь чувствовала бесконечно далеким. Она понимала его. Мужчина, который, сидя с женой, обнимает другую, но стесняется сказать слово из-за мелкого долга… Забывает жену на улице, но любит ее до смерти… Идет под руку как ни в чем не бывало с человеком, об отвращении к которому совсем недавно говорил, и делает это, потому что не решается разорвать связь… Пряча чувства за шутками и несерьезными нападками, забывая свои истинные эмоции… Омер был перед ней как на ладони. Никогда она не видела его так ясно. Она все еще любила его, но с болью сохраняла ту дистанцию, что возникла этим вечером. Судьба распорядилась так, что в момент, когда она твердо решила, что все должно закончиться, что так продолжаться не может, она увидела Омера так близко и таким открытым.