Маленький зал был заполнен до отказа. Ученики и ученицы лицеев, родственники членов общества, студенты университета, шумно переговариваясь, рассаживались по местам. Те, кто вышел из кабинета председателя, отказались от предложенных передних мест, чтобы не беспокоить уже сидящих, и прошли в задние ряды. Несколько энергичных молодых людей притащили из других комнат дополнительные стулья и кресла.

Любительский оркестр общества из шести человек заиграл «Марш Независимости»[45]. Все встали, слушая. Затем седовласый председатель поднялся на временный подиум слева от занавесей из одеял, отодвинул в сторону неизменный графин и хрустальный стакан и начал длинную речь о работе общества за год.

Во время выступления планировался показ слайдов – новшество. Два молодых человека отодвинули занавеси, обнажив мятый белый экран. Те, кто пытался управлять проектором в задней части зала, никак не могли начать. Председатель, дойдя до момента, когда нужно было показать слайды, прервался и отошел в сторону. Кто-то услужливый выключил свет, и в зале поднялся легкий ропот. У проектора началась тихая перепалка, переросшая в окрики: «Держи тут! Ослабь там!» Несколько человек из передних рядов пошли помогать. Даже председатель, не выдержав, покинул подиум и направился к неподдающемуся аппарату.

Тем временем черный громоздкий проектор, испуская белые и яркие лучи, спокойно ждал исхода операции. На экране мелькали размытые образы, появлялись и исчезали огромные пальцы, а тусклый свет прыгал по занавесям и подиуму.

Наконец один из размытых образов обрел четкость. На экране появилась группа детей, выстроившихся для фотографии, и перед ними – пять-шесть взрослых мужчин, сидящих на стульях в неестественных позах, не зная, куда деть руки и ноги. Лица зрителей озарила улыбка. В центре сидел председатель. Указывая длинной палкой, неизвестно откуда взявшейся, на экран, он объявил:

– Дети, одетые нашим обществом!

Омер, Маджиде и Бедри сидели рядом. Сзади раздался шепот Исмета Шерифа:

– Детскую одежду каждый год используют одну и ту же. На праздники ее надевают, потом убирают, а на следующий праздник дают другим и снова фотографируют!

Омер удивленно спросил:

– Правда?

– Не знаю… Наверное, – ответил Шериф.

Бедри наклонился к другу:

– Врет… Хочет покритиковать, думает, что остроумен.

Омер пробормотал себе под нос:

– Глупости!

Показывали новые слайды, и председатель объяснял, указывая палкой:

– Гости нашего весеннего бала! Ахмет-бей, пожертвовавший обществу сорок лир… А теперь графики: количество людей, посетивших нашу страну за год, в сравнении с прошлыми годами… Число бедных детей, которых мы накормили… Всех их кормили горячими обедами…

К концу речи, особенно во время графиков, зал наполнился легким гулом – все переговаривались. Как только председатель закончил, зажегся свет, и зрители начали протирать глаза.

Согласно программе, размноженной на машинке, теперь был монолог. На сцену перед занавесями вышел невысокий зубастый юноша с впалым носом, чье лицо выражало все, кроме ума. С уверенностью глупца, привыкшего смешить публику, он небрежно поприветствовал зрителей и начал монолог с шепелявым акцентом.

Он рассказывал о вымышленном пикнике в старые времена, где люди разных национальностей торговались и спорили с продавцами халвы, шербета и извозчиками. Начал с албанца, неуклюже имитируя его речь, процитировал пару строк из юмористических газет, затем перешел к другим персонажам – арабу, лазу, черкесу, еврею, армянину, греку, курду, каждый из которых повторял первую фразу албанца все более нелепо. Даже самые простодушные зрители наконец потеряли терпение, и комик ушел под жидкие аплодисменты.

Все время монолога Исмет Шериф шептал Маджиде на ухо остроты, похожие на те, что звучали со сцены. Она подумала:

– Я видела его всего пару раз, а недавно он еще и с Омером поссорился. Откуда такая фамильярность?

Эта высокая интеллектуальная среда не произвела на нее хорошего впечатления. С первого дня жизни с Омером Маджиде искала в этих известных людях величие, исключительные качества, которых не видела прежде, но обнаружила, что их единственная отличительная черта – пренебрежение правилами, которых придерживаются все. Разве это так много? Не слушать собеседника, грубо отвечать, насмехаться, в музыкальном саду класть ноги на соседний стул, громко говорить, оскорблять и презирать окружающих – разве это выдающийся талант? Месяцами они лишь доказывали глупость и бездарность друг друга, не делая ничего, кроме утверждения правоты своих идей. Маджиде, как ни старалась, не могла вспомнить ни одной их мысли, оставившей след, – только их ссоры и споры. В отличие от всех, кого она знала, эти люди смотрели на нее смелее, даже наглее, не скрывая искр желания в глазах, и она не могла понять, как это связано с их «величием».

Например, Хюсейн-бей, сидевший впереди, тот, что устраивал пир в музыкальном саду, откровенно льнул к худенькой девушке в очках, сидящей рядом. Говоря с ней, он смотрел так, будто готов был на нее наброситься, раздувал ноздри и томно разглядывал ее шею и губы вместо того, чтобы слушать ее серьезные слова.

Тем временем за занавесями разыгрывалась душераздирающая трагедия – трехактная пьеса, написанная бездарным энтузиастом и исполненная такими же неумелыми любителями. Некоторые из них, возможно, не заслуживали ярлыка «бездарные» – они старались, искренне желая тронуть публику. Но их невежество, отсутствие вкуса и подражание плохим образцам делали постановку жалкой. Один актер говорил в нос, думая, что это делает его великим, другой кричал во весь голос, полагая, что так сильнее воздействует на публику. Юноша на белой кровати, изможденный голодом и туберкулезом, постоянно морщился и глотал, будто его тошнило, а в паузах щурился в полумрак, проверяя реакцию зрителей. Женщина, игравшая его мать, несмотря на грим, длинное платье и белый платок, выглядела не старухой, а юной девушкой с тонким, капризным голосом. В финале, рыдая над мертвым сыном, она издала такой хриплый, надтреснутый вопль, что зал едва не разразился хохотом.

Тем не менее аплодисменты были громкими. Маджиде снова начала раздражаться – на публику, на сцену. Она хотела предложить Омеру уйти, но заметила, что он увлеченно шепчется с однокурсницей, и промолчала. В этот момент оркестр общества из шести человек вышел на сцену. Маджиде гадала, что они сыграют и как, когда оглушительный звук модного танцевального мотива заставил ее вздрогнуть всем телом. Песня, чьи слова и мелодия соперничали в пошлости, исполнялась оркестром так, что становилась еще хуже. Каждый играл неверно и вразнобой, подражая трюкам из баров Бейоглу. Один, ударяя в барабан, пытался крутить палочку, другой, с картонным рупором, выкрикивал на английский манер: «Иди ко мне, войди в душу мою, в кровь мою!» – и с наигранной улыбкой заигрывал с публикой.

Когда «музыка» закончилась, Маджиде с облегчением вздохнула, будто сняла жмущие туфли. Прервав беседу Омера с приятелем, она спросила:

– Мы останемся до конца?

Еще до того, как Омер открыл рот, ответил Исмет Шериф:

– Ханым-эфенди, неужели вы так рано уйдете? Дома вас никто не ждет… Да, это не шедевры, но ребят надо простить – они любители и так стараются…

Маджиде подумала: «Боже, это не он ли только что ворчал и отпускал злые шутки?»

В этот момент профессор Хикмет повернулся к Омеру:

– Слушай, раз уж мы здесь, пусть Маджиде-ханым сыграет! Такого музыканта не каждый день найдешь!

Маджиде в ужасе вцепилась в руку мужа и прошептала:

– Ты с ума сошел? Я не могу играть в таком месте!

Омер, смеясь, ответил:

– Это не я предложил! С чего мне сходить с ума? Скажи это Хикмету.

Председатель, услышав спор, тоже начал настаивать, но, видя решительный отказ Маджиде, отступил. Тем временем несколько человек из передних рядов нашли другую жертву. Они горячо уговаривали длиннобородого старика в пальто, несмотря на лето. Хикмет пояснил Маджиде:

– Это Али Хайдар-бей, бывший шейх[46]. Вы отказались сыграть, но его заставят… Он великолепно играет на нее[47]!

Старика, которого, похоже, все знали и который жил неподалеку, почти насильно вывели на сцену. Ему подставили стул. С грустной улыбкой на тонких белых губах он достал из футляра, висящего внутри пальто цвета верблюжьей шерсти, ней. Поиграв пальцами по отверстиям, он начал играть.

Маджиде сосредоточилась на этой музыке. С первых ее звуков старик закрыл глаза, отрешился от мира и играл, погруженный в ощущения иного мира. Если бы он открыл глаза, то сразу увидел бы, как далек он от мира, окружавшего его. Даже те, кто затащил его на сцену, не слушали. Одни ерзали от скуки, скрипя стульями, другие болтали и шутили. Маджиде, хоть и не вполне понимала мелодию, испытывала странное удовольствие от этих непривычных звуков. Но зрелище старика, чья седая борода дрожала, а сморщенные губы касались черного мундштука, было жалким в окружении равнодушной толпы. Он, кем бы ни был, играл серьезно, с полной отдачей, в разительном контрасте с людьми, для которых все было лишь показухой. Маджиде толкнула Омера:

– Жалко этого человека! Какое право они имеют вытаскивать его и развлекаться за его счет?

Омер ответил:

– Ты права, – и тут же отвернулся.

Маджиде, раздраженная его ответом, наклонилась и увидела, что он увлеченно шепчется с какой-то девушкой, сидевшей рядом с ним. Ей захотелось сказать: «Пойдем, я больше не могу!» Но она не успела – старик закончил импровизацию, вытер пот со лба и, серьезно принимая смешанные с насмешкой поздравления, вернулся на место.

После благодарности председателя представление завершилось.