Профессор Хикмет, Нихат и их молодые спутники однажды вечером пригласили Омера и его жену на благотворительное мероприятие. Омер в тот день был изрядно измотан: без денег он пешком прошел от Таксима до Сиркеджи и обратно, не ев с утра. Поэтому желания идти у него не было. Он предполагал, что и Маджиде не захочет. Сначала он отказался, но профессор Хикмет настоял:

– Ваша юная супруга, должно быть, хочет посмотреть… Это дело рук молодых людей. Там будет музыка, спектакль… Ребята старались, их нужно поддержать! Мы уже делаем все возможное, чтобы помочь, а вы не уклоняйтесь от визита – вдохновите их своим присутствием!

В какой-то момент Омер обмолвился, что весь день прошел пешком из-за безденежья. Хикмет тут же полез в карман, достал две лиры и, укоризненно глядя, протянул их Омеру:

– Почему ты не расскажешь мне о своих бедах? Сколько раз я тебе говорил!

Нихат добавил:

– Если нужно больше, я тоже дам!

При этих словах Омер почувствовал, как волосы на теле встали дыбом. Ему показалось, что Нихат намекает на деньги кассира, и он бросил на него взгляд, полный ненависти. Но Нихат, не обращая внимания, сказал:

– Хватит тянуть, идем!

Они вышли вместе и доехали на трамвае до Шехзадебаши. На этих улицах Маджиде охватил странный страх. Проходя мимо переулка, ведущего к дому тети Эмине, она, несмотря на все усилия, не смогла удержаться и посмотрела в ту сторону. В окнах двухэтажного деревянного дома не горел свет.

– Наверное, они в гостиной, ужинают, – тихо сказала она.

Они миновали сад старого особняка. Его просторный холл был украшен, ряды стульев и занавеси из одеял превратили его в зал для представления.

Никого не было видно, и Омер заметил:

– Кажется, мы пришли рано.

Профессор Хикмет ответил:

– Похоже. Но давай заглянем в кабинет председателя. Может, там уже собрались знакомые – поболтаем!

Они вошли в довольно большую комнату, полную людей. Сквозь дым сигарет Маджиде разглядела пятнадцать-двадцать человек, многие из которых были знакомы ей по вечеру в музыкальном саду. За большим письменным столом сидел председатель общества – мужчина средних лет с белыми кудрявыми волосами, зачесанными назад, с удлиненным, лошадиным лицом. Рядом, в бордовом кресле из марокена, восседал пожилой человек с круглым лицом, редкими волосами и маленькими глазами, ритмично поднимающий правую руку, будто дающий наставления или приказы. Омер шепнул жене:

– Это известная и уважаемая фигура. Занимал высокие посты. Теперь на пенсии, но все еще жаждет делиться своими идеями. Слушай внимательно, он говорит умные вещи!

Когда гости расселись, оратор продолжил. Он говорил долго, касаясь множества тем, но что именно он имел в виду, было неясно. Он перескакивал от ремонта стамбульских улиц к поведению студентов в европейских барах, от тракторов для крестьян к экспорту табака в Германию. В какой-то момент он заявил, что для управления страной нужна элита, которую трудно сформировать обычным путем, и предложил собирать лучших учеников из школ, воспитывая их по особой программе. Каждую свою идею он подкреплял примерами из своего богатого прошлого.

В углу, покуривая сигарету и оглядывая всех, сидел Исмет Шериф. Дождавшись паузы в речи важного оратора, он заговорил, не оставляя между словами ни малейшего зазора, словно боясь, что его прервут. Как и предыдущий спикер, он метался между темами, но использовал более темный язык и эффектные выражения, черпая примеры не из прошлого, а из своих произведений.

Маджиде заметила, как вошел Бедри. Омер тут же махнул ему рукой:

– Иди, сядем вместе! Исмет Шериф, похоже, ничему не научился – все умничает. Сейчас поддену его!

Тем временем Исмет Шериф говорил:

– В моих романах я подробно разобрал, как эти данные, столь важные для формирования общественной структуры, влияют на коллективное сознание через эволюцию общественной мысли!

Омер с удивлением спросил:

– Учитель, у вас и романы есть?

Исмет Шериф, ошеломленный таким невежеством, ответил:

– Спросите у тех, кто умеет читать!

– Я видел ваши статьи, но о романах не знал… Видимо, их не читают!

Поэт Эмин Камиль, явно довольный нападками на друга, с улыбкой вступился:

– Друг мой, роман «Рана», пусть и не слишком популярный, вошел в историю нашей литературы!

«Рана» действительно была самым известным произведением Исмета Шерифа – историей шрама на шее, отравившего его детство и юность, оставившего его калекой. Омер, не сдерживая жестокости, продолжил:

– Не спорю, «Рана» не так уж плоха… Теперь припоминаю, я ее читал. Но подумаем: достаточно ли одного романа, чтобы сделать человека писателем? Человек, который восемь-десять лет страдал от ужасной болезни, все его чувства и мысли были связаны с ней, а рука, зарабатывая на хлеб, научилась складывать слова. Неужели он не может описать главное, а может, и единственное событие своей жизни так, чтобы вызвать интерес и жалость? «Рана», напечатанная нормальным шрифтом, едва ли займет шестьдесят-семьдесят страниц. И, как все признают, ее техника довольно слаба. Это и есть великое произведение, успех искусства? В моем состоянии я бы, пережив то, что Исмет Шериф, написал такой роман за месяц… По-моему, художник становится художником, когда начинает давать что-то другим!

Шея Исмета Шерифа, искривленная, покраснела. Дрожа, он закричал:

– Что может сказать человек, не написавший в жизни и трех строк? Мы не вмешиваемся в работу чистильщика обуви, но считаем своим правом лезть в дела художников! Считать себя выше чистильщика сапог – вот главная черта наших полуобразованных!

Омер рассмеялся:

– Я не лезу в работу чистильщика обуви, но если он плохо чистит мои туфли, я это замечу и имею право возмутиться. Если художники дадут право критиковать их работы только коллегам, они сами проиграют – коллеги-то менее справедливы, чем мы!

Несколько человек засмеялись. Эмин Камиль, будто защищая Исмета Шерифа, сменил тему, но никто сначала не понял, о чем он говорит. Постепенно стало ясно, что он увлекся исламским мистицизмом. За год он успел попробовать буддизм, Лао-цзы, но остановился на Мухиддине Араби и Халладже Мансуре[43]. Он произносил арабские фразы с ошибками, читал уместные и неуместные бейты[44]:

Мансур «Я – истина» сказал,

Истина – Мое Слово, Аллах сказал.

Затем, моргая, смотрел на всех, проверяя, оценили ли его мудрость. Председатель с сединой настоял:

– Эмин Камиль, прочти стихотворение!

Несколько человек, восхищенных импровизациями молодого поэта, поддержали. Все замолчали, и поэт, не вставая, глубоким, довольно приятным голосом начал читать длинное стихотворение. В нем, казалось, собрались все жуткие слова и образы турецкого языка: кровавые рассветы, голоса из потустороннего мира, арабские старухи, огонь, яд, страхи и даже человек, стреляющий из лука в яблоко, как Вильгельм Телль, но с огненной стрелой и духовным яблоком. Слушатели замерли, ошеломленные непонятной природой стихов, словно их разум окутало облако, которому нужно время, чтобы рассеяться.

Председатель, вспомнив о своем праве первого слова, сказал:

– Великолепно! Вот это поэзия! Поздравляю!

Но, решив, что легкая критика покажет его компетентность, добавил:

– Только один стих я не совсем понял… Он показался мне… как бы сказать, слишком ярким. Что думают друзья? Вот этот:

Я выплюнул глаза, как бусины, изо рта.

Тотчас начался жаркий спор. Все обсуждали эту строку. Поэт смотрел на толпу, пытающуюся толковать его работу, с жалостью, но не скрывал раздражения от критики. В этот момент Бедри придвинулся к Омеру:

– Как тебе стихотворение?

– Не знаю… Ничего не понял, но вроде неплохо. Какое-то странное впечатление производит…

Бедри с грустной улыбкой покачал головой:

– Это и есть цель Эмина Камиля – создать странное впечатление, не будучи понятым. Какие мы простые люди… Если бы мы сели и подумали, то признали бы, что это стихотворение – одна из самых банальных уловок. Без глубоких чувств, без потрясающих идей, лишь для того, чтобы ослепить и казаться загадочным, эти несколько строк полны такой посредственности, которую не простишь даже студенту. Но поэт знает, что мы за публика, и использует дешевые приемы. Первый – мистическая атмосфера, которая всегда работает. Таинственные формулы, религиозные образы, темные выражения – все это мгновенно затмевает ясные мысли. Мы забываем, что слабые люди, мнящие себя особенными, всегда прибегают к этой уловке: быть темными и запутанными, чтобы казаться глубокими. Эмин Камиль умудряется выглядеть интересным, меняя убеждения, создавая в наших глазах магический занавес. Его выходки, которые у других вызвали бы смех, его дерзость и грубость кажутся нам проявлениями великой личности. Мы не замечаем, что ему не хватает внутренней гармонии, уважения к людям, которое не позволяет считать их глупцами. Посмотри на его лицо – за ним скрывается тяжелая ложь. Самая страшная ложь – та, которую мы используем даже против себя. Эта ложь уводит его от размышлений об обществе, толкает к буддизму, китайской философии, суфизму. Его ум, кажущийся оторванным от материального, находит такие хитрые, купеческие способы выманивать деньги у богатого отца, что ты и за год не придумаешь. Отец верит в гениальность сына, но в денежных делах осторожен. И вот Эмин Камиль выдумывает: «Меня пригласили на конгресс в Европу!» или «Я выпускаю новый журнал, мир обомлеет!» Он приводит домой фальшивых литераторов, чтобы те восхваляли его перед отцом, получает письма на непонятном отцу языке, полные похвал. И этот мастер театральных постановок убеждает нас, что он гений, великий поэт, безграничный мыслитель, потому что босиком бродит по своему поместью… Самая слабая черта людей – их поразительная готовность верить, не спрашивая, не исследуя, не размышляя. Именно эта слепая вера питает лжепророков.

Бедри говорил тихо, четко, без волнения. Его слышали только Омер и Маджиде. Они совершенно забыли о споре вокруг. Омер впервые понял, что его молчаливый друг глубоко мыслит. В этот момент Эмин Камиль закончил обсуждение, и Нихат начал говорить о своей излюбленной идее разделения людей на сильных и слабых, умных и глупых и построения общества на этом. Вокруг снова звучали возгласы одобрения. Все, считая себя сильными и умными, находили эти идеи верными. Бедри, явно жаждавший говорить, повернулся к Омеру:

– Еще одна странная идея! Слушай Нихата – он почти изобретает религию силы. Его самые горячие сторонники, если не считать глупых мальчишек вокруг, – Исмет Шериф и профессор Хикмет. У них есть общее: каждый получил от судьбы пощечину, в чем-то сделавшись слабым. Нихат – тебе известны его болячки. Его тощее тело, тонкие руки, лицо, где только нервы, – он жалок, как клоун. Каждые два дня он хворает то почками, то легкими, его дом – как аптека. А у Исмета Шерифа, как видишь, из-за шрама на шее разрушены его жизнь и дух, тело иссохло, в нем копятся обиды. Он изливает яд, накопленный годами, только когда говорит или пишет. А Хикмет – несчастный, чьи чрезмерные страсти природа не наделила ни малейшим талантом. Его лицо вызывает отвращение у всех женщин, даже в борделях. Все они несут в себе обиду на жизнь. С детства лишенные силы, они измучили себя завистью к сильным, пока не приняли силу за высшую ценность. Их теории рождаются из слабости и лишений. Такие идеи порождают те, кто чувствует себя обреченным на уничтожение. Они кричат, зовут и, если им выпадает шанс, используют свою мнимую власть самым диким образом. Но в итоге их топчет вечный закон жизни…

Все начали вставать и переходить в зал – представление начиналось. Бедри оборвал речь:

– Пойдем, посмотрим!

Омер и Маджиде под впечатлением от его слов, особенно Омер, впервые не испытывали желания насмехаться над серьезной беседой, не видя причин для своих вечных сомнений.