После этих событий прошло около десяти дней, и жизнь Маджиде и Омера текла без особых происшествий. Начало месяца ненадолго облегчило их финансовые трудности. Однако, вопреки всем ожиданиям Маджиде, в эти дни Нихат стал навещать их еще чаще.

Теперь он приводил с собой странных молодых людей. По слухам, это были студенты разных факультетов университета, сразу бросавшиеся в глаза своей привычкой громко говорить и размахивать руками. Они собирались в темной гостиной пансиона Омера, производя столько шума, что мадам, хозяйка дома, то и дело выглядывала из своей комнаты, окидывая их сердитым взглядом. Молодежь обсуждала какие-то вопросы, безоговорочно соглашаясь с идеями Нихата, и расходилась.

Иногда они доставали из карманов какие-то тексты и читали их друг другу или правили гранки своих журналов и брошюр. Их статьи, как правило, сводились к проклятиям в адрес неназванных или редко упоминаемых, но всегда с устрашающими эпитетами противников. Омер из уважения к Нихату иногда присоединялся к ним и даже с некоторым удовольствием слушал эти пылкие тексты. Судя по их заявлениям, все здравомыслящие мыслители страны были чем-то запятнаны: одного обвиняли в пособничестве иностранцам, другого – в продажности какой-либо идее, третьего – в трусости и подхалимстве, четвертого – в порочной крови. Лишь прислушиваясь к их разговорам, Омер с удивлением замечал, что у этих молодых людей нет никакого глубокого знания ни о тех людях, ни о тех идеях, с которыми они борются. Однажды он сказал Нихату:

– Дружище, мне тебя жаль. Ты мог бы собрать вокруг себя людей посерьезнее!

Но тот ответил с хитрой улыбкой:

– В этом нет нужды. С умными людьми ничего не сделаешь. Нам нужны те, кто будет верить без вопросов и действовать без раздумий! Разжечь в этих молодых людях романтические мечты, внушить им тоску по героическим приключениям, показать, что нынешние границы слишком тесны, питать их великими стремлениями – так я держу их в своих руках. Это проще и эффективнее… – Затем, не видя вреда в откровенности с другом, которого уже не надеялся переубедить, добавил: – Жизнь – это сплошной обман!

Как и в прежних спорах с Нихатом, Омер чувствовал, что его слова не должны быть правдой. Он не мог принять, что жизнь строится на таких низменных целях, но не находил в себе сил защищать свои убеждения. Жизнь, конечно, не была сплошным обманом. Но чем она была? В ней должен быть смысл. Человек не мог прийти в этот мир только для того, чтобы есть, пить и обнимать кого-то в постели! Нужна была более высокая, человеческая цель. Но его ленивый разум не находил ее, ленясь даже пытаться искать, и, не принимая того, что он считал ложным и пошлым, он искал спасения в бегстве – от глубоких мыслей, от мучительных размышлений о себе. Он перестал быть мыслителем и стал человеком фантазий или скорее человеком иллюзий. Не находя вокруг себя идей, в правдивость которых мог бы поверить, видя, как друзья и даже учителя за громкими словами гонятся за мелочными выгодами, он предпочитал жить в своем вымышленном мире. Но поскольку жить только в воображении невозможно, в реальной жизни он становился игрушкой случайностей, внезапных страстей и порывов.

Омер был достаточно проницателен, чтобы видеть, как спутники Нихата играют роль героев-идеалистов. Они смотрели на него как на «бесцельного, эгоистичного юношу, лишенного потребности верить», а он в ответ бормотал:

– Я вас знаю, бравые ребята. Ваша самоотверженность длится, пока вы не получите теплое местечко!

Разговаривая с одним из них, он спросил:

– Дружище, что ты будешь делать, когда закончишь медицинский? Поедешь в деревню?

Тот, растерявшись, выпалил:

– С чего бы это? – и, неуклюже попытавшись исправиться, добавил: – Хотя, если потребуется, поеду!

– Что значит «потребуется»? Как это может «потребоваться»? В деревнях не хватает врачей! Если захочешь, никто тебя не остановит. Чего ты ждешь?

Заметив, что парень готовится ответить, Омер продолжил:

– Ничего не говори, дорогой. Я сам перечислю твои возражения: «Прежде чем ехать в деревни, врач нужен в городах! В деревнях из-за нехватки средств мы не сможем быть достаточно полезны! Столько лет учебы и надежды нации нельзя тратить на маленький район!» Верно? Хорошо, я вас понимаю. Тогда зачем писать статьи о самоотверженности, поэмы о крестьянах? Я скажу, чего ты хочешь: сначала ты будешь искать большую протекцию – не спорь, будешь как миленький, и, если ты уже на последних курсах, наверняка уже начал. Потом – назначение в заметное место, возможность специализироваться, зарабатывать деньги – много, пригоршнями, безумно много. Затем – красивая жена, не та, с которой ты будешь на одной волне, а такая, чтобы все говорили: «Смотрите, какая у него шикарная жена!» Вот тут вы идеалисты: красивая жена, чтобы все завидовали, – ваша единственная духовная радость среди материальных благ. Потом машина, квартира, потом пузо, покер… Я вижу вашу жизнь как на ладони и ничего не говорю – так и быть. Но зачем весь этот спектакль? Чтобы в старости говорить друзьям: «В молодости мы были такими идеалистами, но жизнь меняет… Теперь мы реалисты… Ах, те горячие дни!» – и оправдывать пустоту своей жизни этим коротким периодом болтовни?

Нихат, не одобрявший подобных рассуждений Омера, пытался увести его в сторону, заводя разговоры о сплетнях с профессором Хикметом, который часто присоединялся к их компании. Но Омер при любой возможности цеплялся к этим несчастным юношам, начиная их дразнить:

– Ну, молодой друг! Какую цель ты преследуешь? Юрист? Отлично. Пока что ты развлекаешься, а завтра станешь помощником прокурора и забудешь про Иран и Туран[42]. Будешь ездить по деревням, ловить преступников на месте преступления, требовать наказания, опираясь на полупрочитанные документы, и, чтобы почувствовать смысл жизни, собирать друзей в своей холостяцкой комнате, пропуская пару рюмок. Пройдет пара лет, и твои мечты сузятся, от этой пылкости не останется и следа. Ты будешь избегать геройства, которое помешает твоему продвижению по службе. Перед каждым начальником у тебя будет одна мысль: любой ценой заслужить его расположение! Так что выплескивай свой бунтарский дух сейчас – самое время. Будучи студентом, можешь называть любого профессора невеждой, любого учителя глупцом, критиковать как угодно – это не повредит, а только повысит твою репутацию среди друзей. Нападай с проклятиями на тех, кто не может ответить, называй их предателями и подлецами! Молодость требует огня, действия, волнения. Бушуй, но не рискуй своим будущим!

Однажды один из этих молодых людей спросил:

– Омер-бей, вы говорите как старик, а ведь вы почти наш ровесник. Между нами всего три-четыре года разницы!

Омер сначала не нашел что ответить. Подумав, он сказал:

– Ты прав. Мы все болтаем. Только разница в том, что вы думаете, будто что-то делаете, а я точно знаю, что делаю – или, точнее, чего не делаю. К тому же я живу больше внутри себя… Поэтому, по сравнению с вами, я прожил в несколько раз больше.

Во время этих споров и чтения статей Маджиде обычно не выходила из комнаты. Лишь иногда профессор Хикмет спрашивал:

– Где наша сестрица? Не присоединится ли?

Омер шел за женой и приводил ее. В такие моменты профессор переводил разговор на увлекательные темы, вроде арабских историков или военного искусства сельджуков, часами излагая подробности, полагая, что восхищает Маджиде своим умом. В последнее время у профессора появилась новая страсть – женитьба. Студенты то и дело предлагали ему невест, но дело почему-то не доходило до серьезного. Иногда Нихат спрашивал:

– Маджиде-ханым, нет ли у вас в консерватории подходящей подруги, красивой и умной?

Маджиде слегка краснела, думая, что он серьезно, и отвечала:

– Не знаю… Я никогда не смотрела на них с этой стороны.

Профессор искал девушку красивую, образованную и из хорошей семьи, считая, что его бесконечный ум дает ему право на все эти качества. Маджиде, не желая ссор с Омером, молчала, но все больше не могла скрывать, что эти ежедневные визиты друзей ей неприятны. После консерватории ей нужно было приводить дом в порядок, готовить еду, отдыхать. После того вечера их отношения с Омером превратились в новую, крепкую дружбу, но ни одна проблема еще не была решена. Внутри у обоих оставались узелки проблем, требующие долгих разговоров и взаимопонимания. Они словно знакомились заново, выкладывая друг перед другом свои души, чтобы любовь опиралась на прочные основы. Сейчас их отношения напоминали перемирие, основанное на взаимном доверии.

Долго жить в таком состоянии означало не решать проблемы, а скрывать их, что вело к новым недовольствам. Маджиде хотела раз и навсегда разобраться с друзьями Омера. Она видела, что он не так уж привязан к ним, общается по привычке, не находя причин разорвать связь. В тот вечер в музыкальном саду, когда она внезапно сказала: «Пойдем домой!» – причиной были не только бессмысленные разговоры этих «высоких умов», но и все более бесстыдное поведение пьяного профессора Хикмета. Сидя рядом, он то и дело наклонялся к ней, бормоча что-то невообразимое, и его зловонное дыхание обдавало ее лицо, заставляя задерживать дыхание. Его руки, не всегда случайно, касались ее колен или ног, а воспаленные глаза, похожие на кошачьи, с откровенным выражением скользили по ее груди.

Она могла бы рассказать об этом Омеру – он бы сразу поверил и отвернулся от друзей. После истории с кассиром он, похоже, и сам этого хотел. Но Маджиде боялась, что он сначала устроит скандал с профессором. После каждого волнующего события на Омера накатывала нервная задумчивость, пугающая Маджиде. Она знала, что, даже если она права и Омер это признает, в нем все равно останется голос: «Зачем ты нарушила гармонию моей души?» Она заметила, что Омер избегает решительных действий, предпочитая оставлять неприятные вопросы без ответа. Любое дело, требующее усилий, пугало его. Он предпочитал жить, не замечая проблем, и только когда события загоняли его в угол, принимал внезапные, резкие решения, руководствуясь сиюминутными порывами, чтобы вырваться и все оборвать.

Маджиде постоянно размышляла, но не могла принять решения. Бедри после того случая приходил лишь раз, с Омером, и, пробыв несколько минут, ушел. Судя по его виду, он знал о визите сестры и чувствовал себя виноватым перед Маджиде. Он упомянул, что встретил знакомого из Балыкесира, который сказал, что ее мать очень за нее переживает. Маджиде ответила:

– Да, я поступила ужасно. Не писала три месяца!

Но что она могла написать? Объяснить свое положение матери в Балыкесире было крайне сложно, почти невозможно. Если бы их брак был оформлен, это могло бы упростить дело. С другой стороны, она боялась, что дядя с тетей начнут предпринимать нелепые шаги, вплоть до обращения в полицию. Но семья Омера, хоть и обедневшая, все еще считалась уважаемой в Балыкесире. Роль их невестки могла бы многое исправить.

Вскоре события снова начали стремительно разворачиваться, и жизнь Маджиде за сутки приняла совершенно новый поворот.