Когда Омер вернулся домой, Маджиде уже открыла глаза, но все еще не могла собраться с мыслями. Мадам с ее вечно угрюмым лицом то входила, то выходила, продолжая лечить девушку своими доморощенными средствами. Поняв, что ее скудный турецкий не позволит объяснить случившееся, она замолчала и вернулась к своим делам. Омеру очень хотелось узнать, кем была та худая женщина, из-за которой Маджиде потеряла сознание.

Маджиде с полуоткрытыми глазами некоторое время смотрела в потолок, затем медленно повернула голову. Омер, стоявший рядом, тут же бросился к ней.

– Дорогая, дорогая моя! Что с тобой случилось? – воскликнул он, схватив ее руки.

В первый момент Маджиде ничего не могла вспомнить и лишь слабо улыбнулась, закрыв глаза. Мадам, собрав несколько бутылочек, которыми пользовалась, слегка кивнула и вышла из комнаты. Супруги, погруженные во внезапную тишину, несколько минут смотрели друг на друга. Время приближалось к полуночи, уличный шум затих. Прохладный ветерок шевелил тяжелые пыльные шторы открытого окна.

Омер сказал:

– Ты замерзнешь… Давай я помогу тебе раздеться и уложу под одеяло!

С необыкновенной осторожностью он снял с нее платье и чулки. Сам тоже разделся и, не выключая свет, лег рядом. Подложив руку под голову Маджиде, он долго лежал неподвижно. Она смотрела на невидимую точку на стене, а он – на ее лицо. Несмотря на побледневшие щеки и слегка заострившийся подбородок, Маджиде оставалась прекрасной, быть может, даже красивее, чем прежде. Свет абажура окрашивал кончики ее ресниц в красноватый оттенок, а губы порой дрожали, словно от озноба. Наконец она медленно повернула голову к мужу. Первыми ее словами были:

– Что ты сделал?

Омер не сразу понял, что скрывалось за этими словами, произнесенными шепотом. Спрашивала ли она: «Что ты натворил? Почему? До чего ты меня довел?» – или же: «Ты нашел Бедри?» Второй вариант показался ему проще для ответа.

– Я ходил к Бедри, – сказал он. – Увидев его состояние, я по-настоящему устыдился. Только несправедливые нападки могут так сломить человека. И все же он встретил меня по-дружески, словно ничего не произошло. Его лицо ясно показывало, как он хочет простить меня. Когда я все ему объяснил… Не могу сказать, что он согласился со мной, но он пожалел меня… О, Маджиде, если бы ты знала все, ты бы тоже меня пожалела… – Он вдруг прервался. – Кто была та женщина, что пришла после моего ухода?

– Его сестра, – ответила Маджиде.

– Сестра? Сестра Бедри? Чего она хотела?

Маджиде сделала движение, выдающее ее глубокое страдание от воспоминаний о той сцене. Отведя взгляд от Омера, она сказала:

– Не знаю… Она говорила, что дружба Бедри с нами и его помощь неправильны, что это вредит их семье…

Омер с гневом, искренность которого он сам не мог оценить, воскликнул:

– Дура! Какое ей дело?

Маджиде невольно отстранилась от него. Ее голос дрожал от едва сдерживаемого возмущения:

– Она говорила мне то же, что и ты, только, возможно, еще больше. Если бы я не знала, что ты думаешь так же, это, может, не ранило бы так сильно. Я бы сочла ее больной и невоспитанной. Но то, что ваши взгляды так близки, свело меня с ума. Слушая ее, ее низкие, непостижимые обвинения, я видела перед глазами тебя… Я не посмела ни рассердиться, ни выгнать ее. Какое у меня было право? Разве ты не говорил того же? Сестра Бедри не могла заботиться обо мне больше, чем ты, или знать меня лучше. Я не смогла вымолвить ни слова в ответ. А потом у меня закружилась голова… Кажется, она говорила, что ходила к моим родственникам и узнала, как они обо мне отзывались… Мои колени подкосились…

Она не сдержалась и разрыдалась. Она плакала уже во второй раз за вечер. Но на этот раз слезы не текли спокойно и мягко, как прежде. Они лились с гневом, отчаянием и беспомощностью, словно кровь, хлещущая из раны человека, в которого вонзили нож. Омер попытался успокоить ее, проведя рукой по ее мокрым щекам, но Маджиде отвернулась, желая, чтобы ее оставили в покое. Они молчали. Омер дрожащими пальцами перебирал ее волосы. Он был на грани того, чтобы либо разрыдаться, либо выброситься из окна.

– Я, наверное, самый низкий человек на свете… Я никому не нужен, ни себе, ни другим. Лучше всего покончить с этим раз и навсегда! – говорил он, но в то же время думал, что этими мыслями угрожает Маджиде.

Постепенно он начал шептать:

– Ты права, Маджиде… Побыв с Бедри, ощутив его привязывающую дружбу и заботу, я на миг забыл, кто я. Он пытался доказать мне, что я не совсем пропащий, и я почти поверил. Но теперь вижу – все это иллюзии! Человек таков, каков он есть. Ты права… Может, я из одного теста с этой злобной, ворчливой сестрой Бедри, Медихой… Нам с тобой нужно расстаться. Я еще немного поношу в себе своего внутреннего дьявола, а потом положу конец всему. Зачем мне тянуть тебя за собой? Мы слишком разные, это очевидно… И все же, несмотря на эти различия, я люблю тебя как безумный. Наверное, это тоже игра моего дьявола… Все становится только хуже. Сегодня произошли вещи, которых я никогда не делал и даже не мог представить. Я не тот, кто может лежать рядом с тобой и говорить, как настоящий человек… О Маджиде, ты уже вынесла мне приговор, не зная всего. То, что ты видела сегодня, – ничто. Я даже отчасти оправдан, потому что ненавидел себя и, не в силах вынести это, хотел видеть всех такими же отвратительными, как я. Дорогая… Если бы ты знала, что я натворил… Может, ты бы еще больше рассердилась. Может, сбежала бы от меня. А может, пожалела бы… Посмотри на меня. Разве я не жалок?

Маджиде невольно повернула голову. Ее муж выглядел так, словно израсходовал последние силы – изможденный, несчастный. Она вспомнила, что с момента его прихода заметила в нем странность, но ни разу не спросила: «Что с тобой?» Всю ночь она думала лишь о своих страданиях, не обращая внимания на мужа, который, очевидно, терзался своими бедами. Но вместо жалости в ней проснулось нечто, похожее на любопытство.

– Почему ты не рассказал? Почему до сих пор молчишь? Месяцами ты что-то скрывал от меня… Ты делаешь все, чтобы отдалить меня от себя. Скажи, что случилось сегодня?

Омер замолчал, собираясь с мыслями. Его лицо покраснело, даже лежа. Маджиде смотрела ему в глаза с любопытством и зарождающимся чувством жалости. Он резко сел, явно стараясь держаться от нее подальше, прислонился спиной к стене и медленно, отчетливо произнес:

– Сегодня я угрозами вынудил нашего кассира Хафиза-эфенди дать мне двести пятьдесят лир.

Маджиде, не шевелясь, смотрела на него. Ее лицо выражало желание узнать незнакомца. Она щурила глаза, и ее длинные ресницы казались гуще и темнее. Омер, испугавшись ее реакции, наклонился к ней:

– Если хочешь, я ничего не буду рассказывать… Хочешь, я встану, оденусь и уйду, оставлю тебя в покое? Или отвернусь и засну? Как скажешь!

Он говорил как человек все знающий и решивший. Маджиде протянула руки, взяла его за ладони и мягко уложила рядом. Тихим голосом она сказала:

– Рассказывай. Разве не мне ты должен все рассказать первой? Кто, кроме меня, выслушает тебя так, как я? Кто разделит твои печали?

Омер помолчал, собирая в голове события дня, затем медленно шепотом начал:

– Ты знаешь, как мне было тяжело. Но, пожалуй, самым трудным было скрывать это от тебя. Не подумай, я не обвиняю тебя в том, что сделал. Все, что я натворил, – на моей совести, из-за моей собственной низости. Это нельзя оправдать… Месяцы денежных трудностей сводили меня с ума. На улице, в офисе, сидя или бродя, я все время думал: почему мы так страдаем? Я не находил разумного ответа. Проходя по мосту, видя людей с покупками, я спрашивал себя: «Чего тебе не хватает? Почему ты не можешь принести что-то домой? Почему все, что у тебя есть, – это долги и несбыточные мечты?» Может, это не так ужасно… Может, многие из тех, кого я вижу, в таком же или похожем положении. Но мой разум, как увеличительное стекло, раздувает все до огромных размеров. Мысли, как масляное пятно на шерстяной ткани, незаметно расползаются, растут… Я не мог думать о чем-то другом. В это время Нихат начал меня донимать. Он говорил, что им нужны деньги для каких-то сомнительных дел, и упомянул нашего кассира. Мне было все равно, сколько денег нужно Нихату, я не обратил на это внимания. Но мысль о кассире застряла в голове. Сначала я не воспринимал ее всерьез, но незаметно эта идея, как запасной план, укоренилась в моем сознании. В здравом уме я считал такую подлость стыдом, даже преступлением. Но мой разум, отчаянно ищущий выход и натыкающийся на стены невозможного, в последний момент цеплялся за эту мысль, спасая себя от отчаяния. Возможно, тут сыграла роль старая привычка. В холостые годы в трудные времена я обращался к кассиру. Конечно, совсем иначе… Его доброта и щедрость всегда спасали меня от полного отчаяния. Теперь он делал то же, но как все изменилось! И все же, клянусь, я никогда не думал, что дойду до того, чтобы угрожать ему и требовать деньги. Я считал это лишь вероятностью… Но сегодня утром, придя в офис, я вдруг решился. «Что будет? Пойду и прямо потребую денег! Разве я хуже его шалопая-зятя?» – подумал я. Откуда взялась эта наглость, не знаю. Как только я вошел в офис, это намерение уже ждало меня. Вот и все… Какой-то дьявол направлял мою волю. Несколько раз я подходил к двери кассира, но не решался войти. Наконец служащий сказал: «Хафиз-бей в кабинете!» – и я больше не мог медлить. О Маджиде, если бы ты видела этого беднягу! Представь, он месяцами жил в постоянной тревоге, в мучениях. Я рассказывал тебе пару месяцев назад, кажется, в день нашей свадьбы…

Маджиде тихо перебила:

– Ты ничего мне не рассказывал.

– Правда? Мне казалось, я говорил… Я рассказывал Нихату и профессору Хикмету. Тебя там не было? Ну, неважно. Я, должно быть, упоминал, что он взял двести лир из кассы, чтобы вытащить своего зятя из тюрьмы, и не смог вернуть их, подделывая бухгалтерские книги. Месяцами он жил в нерешительности. Если бы зятя осудили или оправдали, он бы вернул деньги в кассу, исправил записи, но суд все не заканчивался… Сегодня, войдя к нему, я увидел, как он посмотрел на меня с грустной улыбкой, словно говоря: «Все еще ничего!» Но я уже принял решение. Я хотел говорить коротко, без лишних слов, как машина, требовать свое. Теперь я плохо помню. Я говорил как чужой, повторяя фразы и угрозы, которые подслушал у Нихата. Сначала он был ошеломлен, но к концу моих слов я заметил странную улыбку на его губах. У меня пересохло во рту, я замолчал. Тогда Хусаметтин-эфенди встал, подошел ко мне. Я думал, он схватит меня за воротник и вышвырнет. Но он не сделал этого. С наглостью, которой я в нем никогда не видел, он сказал: «Молодец, сынок, хорошо выучился!» Затем издал хриплый, неуместный смех: «И время ты выбрал удачное! К сожалению, я не могу тебя прогнать. Раз уж мы два дельца, давай говорить открыто. Приди ты вчера – не получил бы ни копейки, я бы выгнал тебя пинками. Завтра – меня бы здесь не было. Должно быть, сам дьявол тебе шепнул… Поздравляю! Я больше не выдержу… Надо положить этому конец. Сегодня утром я решил: в кассе есть деньги, я возьму сколько смогу, оставлю семье на пропитание, а потом уйду. Куда черт позовет… Что толку быть честным в этом мире? Его наводнили такие, как мой зять. Разве слабак вроде меня может бороться? Какое я имею право обрекать жену и пятерых детей на нищету? Твоими словами ты укрепил мое решение. Спасибо тебе, сынок… Ты доказал, что этот мир не стоит даже плевка, что в нем нет ни одного человека, на которого можно положиться. Если бы такой был, это был бы ты. До последнего момента я сомневался: вдруг в этом мире есть что-то хорошее? Но мне не суждено это увидеть. Я думал о тебе. Спасибо еще раз – ты избавил меня от пустых надежд и сожалений о содеянном. Я считал себя знатоком людей, а глядя на тебя, видел лишь честного человека с бьющимся сердцем, а не душу, полную подлости. На, бери эти двести пятьдесят лир, не доноси на меня. Даю их тебе как плату за молчание до завтра. А потом можешь трубить в трубы архангела! Полиция меня не найдет. Только одна просьба: не проболтайся, что я отдал деньги семье. Тебя могут втянуть в это дело… Молчи не из милосердия, а из осторожности. А теперь иди… Ты открыл мне глаза. Спасибо еще раз… Убирайся! Не хочу видеть твою бесчестную физиономию. Мне хватит своей. Прочь!

Я вышел из его кабинета как пьяный. Каждое его слово гудело в моем мозгу. Его глаза, готовые выскочить из орбит, его голос, дрожащий от ненависти к людям и жизни, преследовали меня. Маджиде, клянусь, с сотворения мира никто не чувствовал себя таким подлым и отвратительным, как я в тот момент. Я хотел бить себя по лицу и бесился оттого, что не могу сделать это в полную силу. Банкноты в левом кармане брюк, которые я сжимал в кулаке, шуршали с каждым шагом, вызывая во мне омерзение, будто я касался грязи. Я выбежал из офиса. Хотел выбросить деньги, но побоялся, что их найдет какой-нибудь несчастный… Даже самый низкий человек в мире не заслуживал этих денег. «Что делать, что делать?» – думал я. Каждый момент, пока они были при мне, все больше сводил меня с ума, но я считал эту муку своего рода возмездием. Вдруг я оказался в районе Беязит. Бродя, я не заметил, как дошел туда. Тут я вспомнил, что где-то неподалеку живет Нихат. Да, этот тип был достоин этих денег. Может, он и не поймет, что это значит, даже обрадуется, но мысль о том, как я буду презирать его, зная, что он владеет этими деньгами, доставляла мне почти удовольствие. Он жил на одной из улиц, ведущих к Кумкапы. Его не было дома. Я свернул деньги в трубочку и засунул под дверь. Я остался без гроша, но мне стало немного легче. Оттуда я пешком добрался сюда…

Омер даже шепотом говорил с трудом, весь в поту. Закрыв глаза, он не заметил, как Маджиде, возможно неосознанно, отстранилась, избегая его прикосновений. Не открывая глаз, он бормотал, словно в бреду:

– Я застал вас сидящими друг напротив друга. Сначала я ничего не понял. Но вдруг вся грязь моей души вырвалась наружу. Что я мог сделать? Увидев так близко подлость своей души, могу ли я верить в чистоту других?

Он внезапно открыл глаза и увидел, что Маджиде отодвинулась к самому краю кровати, глядя на него с робостью.

– Ох, горе мне, Маджиде… Почему ты заставила меня все рассказать? Если ты собиралась так себя вести, зачем просила говорить? Ты не понимаешь меня. Если бы понимала, не отстранялась бы! Ты бы почувствовала, что все эти гадости творит не настоящий я, а другой, скрытый внутри, ждущий своего часа. Ты бы пожалела меня, попыталась спасти. Бедри… Бедри понял меня. Как он понял? Как он гладил мои щеки… А я что ему сделал? Маджиде, как ты можешь меня бросить…

Он рухнул на подушку. Его руки безжизненно свисали с плеч. Он не всхлипывал, не жаловался, не дышал. Это состояние окончательно напугало Маджиде. Она тронула его голову, пытаясь поднять его лицо с подушки, и взмолилась:

– Омер! Омер! Посмотри на меня… Дорогой мой… Не переживай… Посмотри на меня!

Не услышав ответа, она запаниковала еще сильнее, наклонилась к нему, шепча ласковые слова в его уши, целуя его щеки и шею. Она не могла видеть его таким разбитым. То чувство, что связывало ее с Омером в самые неожиданные моменты – осознание, что он полностью в ней нуждается, и гордость, которую это вызывало, – заставило ее забыть обо всем. Прижимаясь к мужу, она касалась его босыми ногами, и каждый контакт вызывал в ней дрожь. Наконец ей удалось повернуть его голову. Лицо Омера было бледным и расслабленным. Благодарная улыбка придавала его изможденным чертам, напоминающим больного, нежное и притягательное выражение. Маджиде нашла его губы, ставшие совсем детскими, и, обвив его шею руками, прижалась к нему еще ближе.