Когда Маджиде позже пыталась вспомнить, как стремительно менялись ее отношения с Омером, она не могла ясно восстановить в памяти этот процесс. Она любила Омера – в этом не было никакого сомнения. Порой ей казалось, что в этой любви ее тело играло даже большую роль, чем разум. Когда она гладила его небритые щеки или внимательно разглядывала его чуть полноватые губы, напоминающие детские, ее кожа покрывалась мурашками, и она, стесняясь, но с неожиданным для себя жаром, обвивала его шею руками.

Ее привязанность к нему питалась не только любовью. За несколько месяцев совместной жизни Маджиде разглядела, сколько слабостей было у ее мужа. Прежде всего, Омер был жалкой игрушкой своих мимолетных желаний. Даже когда они ходили за покупками, эта черта проявлялась мгновенно: зайдя в магазин за чайными чашками, он мог загореться желанием купить яркий поддельный японский вазон, и Маджиде с трудом удавалось объяснить, что денег не хватит и что это не нужно. После таких эпизодов на него накатывала грусть, и в эти моменты Маджиде хотелось обнять его, как ребенка, и утешить.

Его неспособность противостоять этим мимолетным порывам, а точнее, полное неумение управлять своей волей, иногда приводило к более неприятным ситуациям. Часто он возвращался домой поздно, и по запаху изо рта было ясно, что он пьян. На вопрос Маджиде: «Почему так поздно?» – он отвечал либо: «Друзья настояли, не смог отказаться!» – либо: «Захотелось… не смог устоять!» Она знала, что эти слова не были ни искренними, ни правдивыми. Все поведение Омера можно было свести к одному слову: «Не устоял!» Маджиде была уверена, что, спроси она: «Почему ты женился на мне?» – он ответил бы: «Увидел тебя и не устоял!»

Но этот молодой человек, неспособный сопротивляться многим искушениям, отчаянно нуждался в поддержке другого человека, чтобы не сломаться и не пропасть. Это осознание наполняло Маджиде гордостью и еще сильнее привязывало ее к Омеру. Она ощущала на своих плечах тяжелую ответственность, и мысль о том, что чье-то существование так сильно зависит от другого, была для нее волнующей и трогательной.

Как бы Омер ни старался казаться безразличным, он тоже чувствовал свою зависимость от Маджиде. В офисе или на улице, сталкиваясь с ситуациями, которые напоминали ему, что он больше не так свободен, как прежде, что он связан с домом и с ней, он порой испытывал к ней яростный гнев. Но вскоре, словно отрезвев от опьянения, он собирался с мыслями и говорил себе: «Что бы я делал без нее? Ради этого можно пожертвовать не только мелкими свободами, но и куда большим…» Жить без Маджиде было для него немыслимо. Он не только не мог представить разлуку с ней, но даже не вспоминал, как жил, где бродил до их встречи.

Когда друзья дразнили его холодными шутками о холостяцкой жизни или разжигали его зависть разговорами о мнимых свободах, он, пылая гневом против Маджиде, возвращался домой с угрюмым лицом, резко отвечал на ее приветствия и вопросы. Но, видя ее непревзойденное спокойствие и чувствуя скрытую за ним искреннюю тревогу и боль, он мгновенно менялся, бросался к ее рукам, с дрожью, почти до слез, целовал ее лицо и руки и умолял:

– Не сердись на меня! Прости мои ошибки! Смотри на меня не как на мужа, а как на своего ребенка!

Омер убедил Маджиде, что в каждом человеке есть некий дьявол, толкающий на поступки против воли, и она поверила в его существование. Хотя сама она пока не замечала в себе следов этого странного существа, она боялась, что однажды он проявится и захватит ее.

* * *

В последнее время Бедри стал часто навещать Маджиде и Омера. Он приходил в свободное от работы время, обычно ближе к вечеру. Если Омер был дома, они все вместе отправлялись на прогулку. Если же Омер еще не вернулся с работы, Бедри и Маджиде садились друг напротив друга, ожидая его, и вели беседы о том о сем. Омер рассказал жене, что знает Бедри уже много лет.

– Мы были близкими друзьями, – говорил он. – Но почти год не виделись. Я думал, он все еще где-то преподает, а у него, оказывается, столько всего произошло!

Затем он рассказывал о больной сестре Бедри, оставшейся незамужней, и о его пожилой, но бодрой и энергичной матери. Маджиде слушала эти подробности, стараясь не проявлять излишнего интереса. Ей почему-то было приятно, когда Омер с такой теплотой и восхищением говорил о доброте Бедри, о его потенциале стать великим художником, о его верности в дружбе. Но однажды между прочим Омер обронил:

– Вчера я занял у Бедри две лиры.

Эта новость ошеломила и огорчила Маджиде. Она знала характер мужа. Ей было страшно, что в трудные времена он будет просить деньги у бедняги Бедри. Она не хотела, чтобы Бедри жалел ее, считал несчастной. Иногда, ожидая Омера вместе с Бедри, она в разговорах касалась их брака, но следила, чтобы ни одно слово не выдавало ее недовольства. Она подчеркивала, как сильно любит Омера, и даже скрывала от Бедри, что их брак из-за небрежности Омера до сих пор не оформлен официально – бумаги застряли в бюрократическом лабиринте уже два месяца. Бедри думал, что они поженились с согласия родителей, по всем правилам.

Несколько раз он спрашивал Маджиде:

– Как дела у Омера? Вы не испытываете трудностей? Помогают ли из Балыкесира?

Она отвечала уклончиво. Его беспокойство, безусловно, проистекало из искренней заботы о ней и Омере, и ничего иного в этом нельзя было заподозрить. Маджиде легко понимала тревогу, которую Бедри испытывал за нее. Когда он не появлялся несколько дней, его первые слова при встрече неизменно были:

– Я волновался за вас… Как дела?

Эта забота вызывала в душе молодой женщины теплый отклик. Омер никогда не говорил, что беспокоится за нее. Порой он даже не замечал ее присутствия. Его любовь, как и все его чувства, была внезапной и бурной. Он мог внезапно воспылать страстью, окружая Маджиде таким вихрем любви, на который, пожалуй, мало кто был способен. Но после этих бурь, иногда на целые дни, он становился равнодушным, словно она была не женой, а дальней родственницей или хозяйкой пансиона, и погружался в мир своих фантазий. Маджиде, очарованная этими моментами страсти, чувствовала себя бесконечно близкой к нему, но не могла отрицать, что некоторые ее внутренние потребности оставались неудовлетворенными. Это вызывало в ней легкую боль. Она была человеком сдержанным, даже в самые безумные моменты сохраняла контроль над собой и гордилась умением управлять своей волей. В Омере ее привлекали его неудержимая страсть, яркость и внезапные порывы, которых ей самой недоставало. Но она остро ощущала отсутствие в нем тех качеств, которые были у нее, – сдержанности, заботы, уважения. Она искала в нем не только пылкого любовника или озорного ребенка, но и старшего брата, опору, человека, который бы думал о ней постоянно, внушал не только страсть, но и глубокое уважение.

В те дни, когда Бедри часто их навещал, эти желания Маджиде становились еще сильнее. Она чувствовала, что все еще привязана к воспоминаниям о своем бывшем учителе, в котором находила качества, которых так не хватало Омеру. Это вызывало в ней странное чувство, похожее на страх и ревность. Она тянулась к мужу, стараясь привлечь его внимание, но в то же время испытывала легкую досаду на Бедри. Она ясно ощущала его чувства к ней, но не винила его за это. Однако мысль о том, что его присутствие заставляет ее видеть недостатки Омера, которых она прежде старалась не замечать, невольно вызывала в ней раздражение. Она боялась, что хрупкое равновесие, которое она с трудом поддерживала в своей душе, может рухнуть.

И тогда одно событие все перевернуло, отбросив многое назад и выведя на первый план нечто новое. Омер в последнее время снова стал мрачным и раздражительным. Все его тяготило, и по его лицу было видно, как он страдает. Маджиде, зная, что они переживают серьезные финансовые трудности, не пыталась долго выяснять причины его состояния, опасаясь еще больше расстроить мужа своими вопросами. Но, как бы она ни старалась держать себя в руках и все прощать, жизнь с человеком, чьи нервы были так напряжены, не могла не оказывать разрушительного влияния и на нее.

Однажды под вечер она открыла окна комнаты. Вдыхая не слишком свежий воздух улицы и слушая крики детей разных национальностей, она сидела на стуле. Хотя в тот день она не ходила в консерваторию, чувствовала себя изможденной, словно не в силах пошевелиться. Откинув голову назад, она отталкивалась ногами от пола и спиной от стула, покачиваясь. В этом простом занятии ее мысли прыгали с одного на другое. Но, заметив, что они неизменно возвращаются к желанию, чтобы Бедри пришел прямо сейчас, она встревожилась. Особенно ее смутило осознание, что это желание бессмысленно, ведь Бедри, обещавший Омеру, и так должен был прийти этим вечером. Она пробормотала себе под нос:

– Мы поступаем ужасно. И Омер, и я! Я его бывшая ученица… Он любит меня и желает мне счастья, я точно это знаю. Он очень любит и Омера… Возможно, это его лучший друг на свете. Но правильно ли мы поступаем? Уже месяц он помогает нам выживать. А ведь по его виду ясно, что он сам не купается в деньгах. Почему мы заставляем его так жертвовать собой? Разве нам подобает использовать его дружбу как средство для существования, не давая ничего взамен? Когда же дела Омера наладятся? Я вижу, как ему тяжело просить у Бедри деньги. Брать в долг у такого доброго друга, не зная, когда сможешь вернуть, – это, должно быть, нелегко… Но у Бедри такой характер, что его это не задевает. Он помогает нам, будто это его естественная обязанность. Какой же он замечательный человек…

Она решилась быть смелее в своих мыслях:

«Какова моя роль в той заботе, которую он к нам проявляет? Он то и дело вспоминает Балыкесир и, наверное, зная, что не может смотреть мне в глаза естественно, опускает взгляд. Но я понимаю. Как бы он ни пытался это скрыть, эти воспоминания все еще наполняют его душу. А я… я забыла, конечно. Нет, не могу сказать, что забыла, но это больше не имеет надо мной власти. И правда, что между нами было? Ни единого слова. Я помню только его взгляды. Он стоял у двери класса, и его глаза скользили по мне. Они горели, как огонь. Теперь в нем больше грусти и задумчивости… Его сестра больна… Может, и его гнетут заботы о деньгах… А мы все время…»

Раздался тихий стук в дверь, и в комнату вошел высокий Бедри. Маджиде поднялась и сделала шаг навстречу:

– Добро пожаловать!

– Спасибо. Омер еще не вернулся? – спросил он с легким удивлением, но в его голосе чувствовалась капля радости.

Маджиде подвинула ему стул:

– Нет, еще не пришел. Присаживайтесь!

Они сели друг напротив друга, как обычно.

Сумерки еще не полностью сгустились, и они не зажигали лампу. Воцарилась тишина. Маджиде, кусая нижнюю губу и глядя вниз, боялась, что любое слово выдаст накопившиеся в ее душе обиды.

Бедри же не находил что сказать. Он все еще не мог ясно понять ни жизни Омера и Маджиде, ни своей роли в их семье. Хотя он знал и любил Омера с давних пор, его женитьба, особенно на Маджиде, казалась ему странной, даже немного неуместной. Несмотря на все свое доброжелательное отношение к ним обоим, он не мог представить их двоих вместе. Они были совершенно разными, до предела непохожими людьми. Бедри чувствовал, что в их жизни, несмотря на внешнюю гармонию, определенно есть какой-то изъян, и это вызывало у него искреннее беспокойство. Особенно он переживал за Маджиде, думая: «Лишь бы этот безрассудный парень не навлек на нее бед! Как он вообще решился жениться?»

То, что Маджиде никогда не жаловалась и даже в минуты явного огорчения отвечала на его вопросы: «Все хорошо… Я очень довольна!» – только усиливало его подозрения и тревогу. Последние годы его собственной жизни, полные смутных и печальных событий, заставили его на время забыть о Маджиде. Но недавно, проезжая через Балыкесир, он посетил их старую школу и, как сказал ей в тот вечер в музыкальном саду, войдя в комнату для занятий музыкой, почувствовал, как его сердце сжалось. Девушки в черных передниках, спешащие по коридорам, напомнили ему о жизни два года назад и о той, которая тогда на какое-то время стала смыслом его существования. Бедри, чья чувствительная натура заставляла его глубоко переживать даже самые мелкие события, все еще находился под впечатлением этих воспоминаний, когда увидел Маджиде в музыкальном саду.

Он хотел быть честным с Омером, своим давним другом, и не держать от него секретов. Но что он мог сказать? Что вообще произошло, чтобы было о чем говорить? Чувства, которые он испытывал к Маджиде, были не так уж отличны от тех, что он питал к Омеру, – разве что чуть сильнее, чуть более сокровенные, но, безусловно, того же рода. Так должно было быть. Отдавая половину своих скромных заработков, добытых с утра до вечера, этой семье, он не меньше, чем за Маджиде, переживал за Омера, боясь, что тот окажется в трудном положении, будет чувствовать себя униженным перед женой. Уход за больной сестрой стал для Бедри тяжелой обязанностью, ее желания и беды все больше тяготили его. Но, помогая Омеру и Маджиде, он испытывал эгоистичное удовольствие от добровольной доброты, не будучи к этому принужденным. Спасая их от трудностей, он радовался вместе с ними. Взамен он ничего не ждал. То, что его жизнь, казавшаяся лишь чередой труда и огорчений, обрела пусть малую, но новую цель, было для него достаточной наградой. А еще эти редкие моменты, когда он сидел напротив Маджиде, сохранившей по отношению к нему то доверительное отношение, какое было и прежде, несмотря на скрытые от него мысли, или их совместные прогулки… Взгляды, которыми они обменивались, напоминая о старой дружбе, и легкие улыбки, убеждавшие его, что его жизнь обретает смысл и живость… Разве этого было мало?

Они молча сидели друг против друга, и время, должно быть, текло незаметно. Комната полностью погрузилась во тьму. Они едва различали лица друг друга, но ни один не решался встать и зажечь свет, словно боясь встретиться взглядом и разгадать мысли другого.

В этот момент послышались тяжелые шаги по коврам в коридоре, дверь открылась, и вошел Омер. Привыкнув к темноте лестницы и коридора, он ясно видел в комнате, освещенной слабым светом из окна. Несколько мгновений он молча, с бессмысленным выражением лица смотрел на Маджиде и Бедри, стоявших напротив друг друга у стола. Маджиде шагнула к нему:

– Ты опять так поздно! Бедри-бей уже час здесь! – сказала она, проходя мимо мужа, чтобы включить свет.

Когда красный свет абажура озарил комнату, Омер несколько раз моргнул. Маджиде внимательно посмотрела на него и отступила на шаг. Никогда еще она не видела мужа таким изменившимся. Сначала она подумала, что он пьян, но вспомнила, что даже в моменты самого тяжелого опьянения его лицо не выглядело таким изможденным и отрешенным. Щеки Омера ввалились, уголки губ опустились, словно у человека, готового на все, глаза помутнели и устали, а руки, свисающие по бокам, были бледны и дрожали. Движение щек и непрерывное моргание выдавали его попытки взять себя в руки. Он шагнул вперед, потянул к себе стул и рухнул на него. Бедри и Маджиде бросились к нему, в один голос спрашивая:

– Омер, что с тобой?

Он не ответил, закрыл лицо правой рукой и несколько минут молчал. Затем внезапно поднял голову, оглядывая комнату бегающим взглядом, словно только теперь заметил присутствие друга и жены. Долго глядя на Бедри, он тихо, почти шепотом, спросил:

– Ты здесь?

Вопрос был бессмысленным, но Бедри не удивился. Положив руку на плечо друга, он сказал:

– Омер, ты нас пугаешь… Что случилось?

Омер переводил взгляд с Маджиде на Бедри и обратно. Повторив это несколько раз, он вдруг оживился, словно его осенила мысль, и хрипло спросил:

– Кто вы такие? – указывая на жену. – Ты и она? С каких пор вы стали «вы»?

Маджиде, открыв рот, словно собираясь закричать, шагнула к нему, протянув руку, чтобы закрыть ему рот. Омер тут же вскочил, схватил Бедри за воротник, но уже мягким, почти умоляющим голосом сказал:

– Ты ведь мой друг, правда?

Бедри сохранял спокойствие и ответил естественно:

– Омер, что происходит? В последнее время ты замкнулся в себе… И вот до чего дошел. Ты сойдешь с ума! Возьми себя в руки!

Омер, все так же мягко и умоляюще, продолжал:

– Ты хороший человек… Лучший друг, – и с горькой ноткой добавил: – В последнее время ты наш покровитель, что уж скрывать, может, даже благодетель… Если и можно доверять кому-то в этом мире, то только тебе! – Он повернулся к Маджиде: – Не так ли, Маджиде?

Она молча смотрела на мужа, и было ясно, что эта сцена причиняет ей боль. Не замечая этого, Омер снова обратился к Бедри:

– Можно ли тебе доверять? Даже в самой трудной ситуации – могу я рассчитывать на твою помощь? Скажи!

Бедри мягко отстранил руку друга от своего воротника и тихо ответил:

– Хватит этих разговоров… Скажи, что тебе нужно! Опять деньги?

Это последнее слово подействовало на Омера как удар хлыста. Сцепив руки за спиной и подавшись вперед, он воскликнул:

– Вот как? Сразу о деньгах? Может быть… Может, и деньги… Ведь все решают деньги! Они низводят людей до самого дна и возносят на вершины… Деньги… Кто знает? Может, мне и правда нужны деньги… В моем кармане сейчас нет и пяти курушей. Давай, выкладывай!

Бедри тут же полез в карман. Открыв старый, потемневший кожаный кошелек, он порылся в нем. Омер внимательно следил за каждым его движением. Он видел, как друг отложил мелочь, а все остальное – три бумажные лиры – положил на стол. Омер смотрел на его руки, на лицо, словно пытаясь что-то разглядеть, быть может, целую вечность. Затем, придвинув стул, он оперся локтями на спинку и, проговаривая слова сквозь стиснутые зубы, пробормотал:

– Хорошо… А ты что будешь делать? У тебя же ничего не осталось… Дружище, какая жертвенность! Должен ли я поверить, что в человеке может быть столько доброты? Может, в другой раз я бы поверил… Но сегодня… Сегодня это возможно? Что один человек может дать другому, кроме зла? Кого мы обманываем? Не смотрите на меня такими лицемерными глазами! Ваши невинные лица сводят меня с ума. Я тоже умел напускать на себя невинность… Но я знаю, что скрывается за этими масками. Понимаете? Я видел все грязные стороны того, что зовется человеком. Видел так близко, что чувствовал его дыхание. Ни один святой не устоит передо мной с этой маской… Ты, Бедри, я не обвиняю тебя в злодействе. Ты такой, какой есть, без излишеств. Но не стой передо мной, как статуя добродетели. Эти три зеленые бумажки на столе не дают тебе такого права… Понимаешь? После посиделок в темных комнатах эти детские, невинные лица выглядят смешно. Что скажешь, барышня? Правда, это ловко придумано?

Его голос, постепенно повышаясь, превратился в хриплый крик. Маджиде, полузакрыв глаза, ждала, и в ее гудящей голове билась одна мысль: «Ох, пусть бы эта сцена закончилась… Пусть бы она скорее просто закончилась!» Бедри сначала был спокоен, даже слегка улыбался, глядя на Омера с жалостью и думая: «Что с этим парнем? Как его успокоить?» Но постепенно и он начал раздражаться. Каким бы ни было состояние Омера, человек не мог так терять себя и совершать столь непоправимые поступки. Особенно больно было видеть, как Маджиде безвинно подвергается нелепым обвинениям. Брови Бедри нахмурились, и его огорчение росло. Омер, помолчав, снова закричал:

– Я не нападаю на вас напрямую, не ссылаюсь на конкретные факты. Я просто не верю людям… Особенно дружбе, товариществу… Никогда больше не поверю! Быстро, Бедри, убирайся отсюда! Я не выдержу и ударю тебя!

Он шагнул к другу. Бедри инстинктивно принял защитную позу. Омер, с трудом сдерживая дрожащие руки, попытался схватить его за плечи, но, не сумев, с силой толкнул его к двери обеими руками. Маджиде, до того момента неподвижная, словно окаменевшая, издала пронзительный крик.

Бедри, отступая назад, ухватился за стену. Его рука нащупала дверную ручку. В этот момент он увидел, как Омер, весь дрожа, рухнул на стул, с которого только что встал. Его голова упала на грудь, плечи сотрясались от рыданий. Бедри смотрел на него с искренней жалостью. Его собственные глаза наполнились слезами. Он не знал, кого ему жаль больше – Омера, Маджиде или себя самого. На мгновение он заколебался, уйти ли, но, взглянув на Маджиде, сказал:

– Вы видите, я не могу вам помочь… С этим парнем вам придется справляться самой. Прощайте!

И ушел.