Жизнь Маджиде и Омера несколько дней текла без особых событий. Омер, словно стремясь оправиться от потрясений последних дней, погрузился в молчание и задумчивость. Маджиде, замечая в его поведении странные, необъяснимые черты, вспышки гнева и приступы грусти, старалась оправдать их, искренне веря в доброту этого молодого человека, которого она считала замечательным. Она изо всех сил с присущими ей умом и вниманием пыталась утешить его, найти способы придать их нелегкой жизни хоть немного надежды и света.

Но неожиданное событие перевернуло ее мысли и душу, заставив на время отвести взгляд от Омера. Однажды под вечер он вернулся домой раньше обычного. Его лицо сияло улыбкой, а глаза искрились, будто он нес добрую весть. Маджиде, почувствовав в его настроении предвестие большой радости, ждала важных новостей. Но когда Омер сказал:

– Сегодня не будем ужинать дома… Друзья пригласили нас на концерт саза! – ее надежды слегка угасли.

Не скрывая легкого разочарования, она ответила:

– Я думала, у тебя новости поважнее, что-то радостное!

Омер слегка обиделся, но, подумав, что жена права, рассмеялся:

– А что еще? Ты, наверное, ждала, что меня повысят до директора!

– Нет… не знаю… С кем мы идем?

– С целой компанией. Меня пригласил тот самый профессор Хикмет, которого ты недавно видела. Он сказал: «Сегодня идем слушать музыку, присоединяйся!» Я ответил, что у меня нет денег, а он отчитал меня: «Что за разговоры! Ты с супругой – мои гости!» Не сказать, что я в восторге от этого типа, но нельзя отрицать, что он хороший человек. Давай, собирайся!

Маджиде решила надеть одно из трех платьев, которые привезла в чемодане и аккуратно развесила в шкафу. Она выбрала вишнево-бордовое шерстяное платье с бархатным воротником. Носить шерсть в разгар лета было немного странно, но, приехав из Балыкесира зимой, она шила и покупала одежду только для холодного сезона, а на летние наряды денег уже не хватило – события навалились одно за другим. Вздохнув, она надела платье, села на стул, скрестив ноги, и с особым тщанием заштопала чулки, аккуратно натянув их, чтобы швы остались внутри туфель и не были видны.

Волосы она причесала, не смачивая, а единственную шляпку, взяв в руки и пристально изучив, решила оставить дома. Они вышли вместе. На улице только начинало темнеть. Решив, что время еще раннее, они пошли прогуляться по городским улицам.

Свернув с оживленной улицы на более просторные зеленые и тихие улочки, они заметили, что даже в знойной летней жаре есть своя прелесть. Омер пробормотал:

– Почему мы так редко выходим гулять? Я торчу в почтовом отделении, ты – в душном доме, провонявшем кухней, у этой мадам. Мы же просто гнием! Надо каждый вечер выходить на прогулку!

Маджиде не ответила. Она украдкой разглядывала лицо мужа сбоку. Ей хотелось заново пережить все, что произошло с того первого дня, когда она встретила его два месяца назад. Глядя на этого молодого человека, идущего рядом, чей голос когда-то опьянил ее, она чувствовала, как сильно к нему привязана. Его волосы, как всегда, спадали на лоб. Очки, как обычно, были слегка запылены, а говорящие губы оставались такими же красивыми – очень красивыми. Несмотря на все трудности их недолгой совместной жизни, она искренне его любила. Даже мысль о том, что что-то могло бы их разлучить, была ей невыносима. Про себя она думала: «У этого парня не может быть недостатков, которые я не смогла бы принять. Я могу простить ему все…»

Она крепко сжала его руку. Их взгляды встретились. Ее губы дрожали от волнения и желания. Омер, не замечая ее состояния, сказал:

– Ну что ж, мы достаточно погуляли, пора идти на концерт!

Они вошли в один из музыкальных садов, расположенных между Таксимом и Харбие[37]. Пройдя по длинной песчаной дорожке, они услышали легкое жужжание, а затем тонкий женский голос. Пространство вокруг было заполнено белыми жестяными столами с белыми скатертями, напоминавшими поле ромашек, а вокруг них толпились люди – мужчины, женщины, взрослые и дети. Пожилые дамы в широкополых шляпах, поправляя их белыми перчатками, осматривали окрестности, а рядом сидели тринадцати-четырнадцатилетние девушки, робкие, но с повадками, выдающими, что они знают жизнь лучше своих родителей. Они умело кокетничали – то по-детски, то по-взрослому. Мальчишки помладше изнывали от скуки и желания озорничать, приставая к матерям или сестрам. Мужчины же, не находя времени или интереса для музыки, беспрестанно звали официантов, вытягивали шеи, оглядываясь, указывали руками в неизвестные стороны, а в перерывах внимательно изучали счет, внезапно спрашивая у сидящих за столом:

– Слушайте, сколько порций сыра мы заказывали? – И не дожидаясь ответа, возвращались к счету или поискам официанта.

За столами, где сидели только холостяки, обстановка была иной. Каждый, уже подвыпив, говорил о себе: кто-то рассказывал о приключениях с певицей, кто-то хвалился своей дружелюбностью, а кто-то жаловался на какого-то негодяя. Время было еще не позднее, и большинство гостей просто болтали, пока более пьяные, кивая, делали вид, что слушают.

Те, кто действительно пришел послушать музыку, занимали несколько столов у самой сцены. Это были пожилые господа с аккуратно зачесанными седыми волосами, чинно попивающие напитки. Когда звучали определенные песни, они закрывали глаза, погружаясь в море воспоминаний, а после каждой композиции долго аплодировали руками, покрытыми пятнами старости.

Маджиде и Омер, оглядываясь, искали столик своих друзей, пригласивших их сюда. Знакомых лиц не было видно. Они прошли еще несколько шагов. Пробираясь между тесно стоящими столами и стульями, они сталкивались с официантами, которые наперебой предлагали несуществующие места и тут же исчезали. Омер сказал Маджиде:

– Кажется, они еще не пришли.

– Ты уверен, что это тот сад? – спросила она.

– Думаю, да… Так мне запомнилось!

В этот момент издалека, у самой сцены, кто-то из большой компании поднялся и замахал им рукой. Омер слегка толкнул Маджиде:

– Кажется, они там! Это наш поэт Эмин Камиль машет. Пойдем, попробуем пробраться!

Когда супруги приблизились, в компании началось движение. Четыре или пять столов были сдвинуты вместе, образуя длинный пиршественный стол, и для них освободили два места. Маджиде представили каждому из присутствующих. Заказали новые бокалы и приборы. Омер, удивленный таким приемом, с благодарностью оглядел всех вокруг – знакомые лица, близкие и дальние. Лишь одного человека, сидящего рядом с профессором Хикметом, он не знал: крупного, с широким лицом, в темно-синем костюме и с бриллиантовой булавкой на галстуке. Его властные манеры и привычка поглаживать лысую голову левой рукой выдавали в нем важную персону. Омер шепнул Исмету Шерифу, сидевшему справа:

– Кто этот человек?

Исмет, мрачно потягивающий ракы и глядящий в стол, ответил:

– Не знаешь? Это писатель Хюсейн-бей, – и отвернулся.

Омер не мог припомнить никакого Хюсейн-бея. Он повернулся к профессору Хикмету, сидящему слева от Маджиде:

– Кто этот парень?

Хикмет, не желая, чтобы важный гость услышал, тихо ответил:

– Мы же только что вас представили! – и, понизив голос, добавил подробности.

Омер задумался. Он вспомнил, что подпись «Хюсейн» мелькала под серьезными литературными обзорами и статьями об эстетике в некоторых газетах. Но главная известность этого человека, или скорее его влияние, заключалась не в писательстве, а в высокой должности, которую он занимал. В каждом его слове и движении сквозила уверенность крупного чиновника. Он завершал свои речи улыбкой, отбивающей всякое желание возражать, а возражения просто игнорировал, не слушая. Судя по всему, сегодня он был хозяином этого застолья. Он резко отдавал приказы официантам, небрежно кивал скрипачу и певице, приветствовавшим его, и то и дело подбадривал соседей:

– Чего ждете, друзья? Пейте!

За столом беседа разделилась на группы. Каждый шептался с соседом, посмеиваясь. Профессор Хикмет вел с Маджиде серьезный разговор, задавая ей вопросы: где она училась, кто ее отец, как ей нравится Стамбул. Омер, чтобы поддержать разговор, повернулся к Исмету Шерифу:

– Откуда взялось это приглашение?

Тот, не меняя угрюмого выражения, ответил:

– Хюсейн-бей пригласил литераторов. Как обычно, он собрал свои статьи, что публиковал то тут, то там, в книгу. Хочет угодить писателям, чтобы получить хорошие отзывы. Вот в чем дело. Зарабатывает сотни лир, а вместо того, чтобы тратить их по-человечески, гонится за литературной славой…

Маджиде, отвечая Хикмету односложными вежливыми фразами, украдкой осматривала зал и сцену. Там в два ряда сидели смуглые музыканты и несколько накрашенных певиц, беспрерывно перекрикивавшихся. Судя по всему, главная звезда вечера, знаменитая певица Лейла, чье имя сияло на электрических вывесках у входа, еще не появилась. Фасыл[38], заполняющий время до и после ее выступления, похоже, не волновал ни исполнителей, ни слушателей. Певицы шутили и смеялись, скрипач, проводя смычком по струнам, приветствовал кого-то из публики, а канунджи[39], засунув руку в жилет, перебирал мелочь.

Вдруг музыка стихла. Певицы, волоча свои красные, зеленые и канареечно-желтые наряды, спустились по деревянной лестнице и исчезли в буфете. Музыканты убрали инструменты в чехлы и тоже ушли. Видимо, начался перерыв.

Маджиде, лениво наблюдавшая за ними, внезапно побледнела. Не сдержавшись, она схватила Омера за руку. Он, погруженный в свои мысли, вздрогнул и спросил:

– Что случилось? Тебе холодно?

Маджиде, пытаясь взять себя в руки, пробормотала:

– Кажется… Воздух немного прохладный! Долго мы еще будем здесь?

– Подожди, – ответил Омер, потирая ее руки. – Мы еще послушаем Лейлу! Не скучай, пожалуйста. Может, тебе и не нравится алафранга[40], но эта женщина поет прекрасные народные мелодии. У них есть своя прелесть!

Маджиде, не отрывая взгляда от одной точки, тихо сказала:

– Нет… нет… Я очень люблю и народные мелодии, и даже алафрангу!

На сцене, только что опустевшей, остался один человек. Это был высокий молодой мужчина в черном костюме, худощавый, который играл на пианино, сидя спиной к публике, и потому остался незамеченным. Собрав ноты и отложив их в сторону, он спустился и направился к столу литераторов.

Омер, отпустив руки жены, крикнул:

– Бедри! Бедри! Сюда!

Молодой человек в черном посмотрел в их сторону и на миг замер. Маджиде тоже впилась в него взглядом. Ее сердце бешено колотилось. В глазах помутнело, в голове загудело. Она крепко вцепилась в руку Омера, но вдруг, встряхнувшись, широко открыла глаза. Что за вздор! Чего тут бояться? Почему она так волнуется? Ничего страшного! Нужно ли ей что-то скрывать от Омера? Нет! Было ли между ними что-то, что заставило бы их покраснеть при встрече? Никогда! Тогда к чему эта паника?

Бедри, высокий, заметно похудевший, но все еще с улыбкой на широком лице и слегка смущенный, подошел, приветствуя всех за столом. Он горячо пожал руку Омера, затем, с удивлением взглянув на Маджиде, сказал:

– Вы здесь? – и протянул ей руку.

Маджиде посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

– Да.

Омер спросил:

– Ты знаком с моей женой? Откуда? Из консерватории? Ты туда тоже ходишь?

Бедри спокойно ответил:

– Нет, не оттуда… В Балыкесире она была моей ученицей. Совсем крохой! – Он показал рукой рост ребенка лет десяти-двенадцати.

Маджиде с легкой улыбкой возразила:

– Ну, не совсем так… Мне было шестнадцать. И с тех пор прошло меньше двух лет!

Омер, потянув Бедри за полу пиджака, сказал:

– Садись! Как дела? Как мама? Сестра поправилась?

– Все как обычно, – ответил Бедри. После недолгого колебания, бросив взгляд на Маджиде, он спросил: – Когда вы поженились?

Омер задумался:

– Кажется, пару месяцев назад… Верно, Маджиде?

Маджиде заметила, как лицо Бедри, обычно улыбающееся, слегка омрачилось детской грустью. Она почувствовала глубокое сочувствие к этому молодому человеку, которого давно не вспоминала, и с удивлением поняла, что не совсем его забыла. Бедри, уклоняясь от вопросов Омера, повернулся к Маджиде:

– Недавно я был в Балыкесире… Зашел в школу. Когда вошел в нашу музыкальную комнату, сразу вспомнил вас. Учительство – странная штука… Как бы ты ни пытался сбежать от этой профессии, воспоминания об учениках не отпускают. Чуть не прослезился. Как дела? Практикуетесь на пианино?

– Да… немного, – ответила Маджиде. – Здесь я хожу в консерваторию. А вы больше не преподаете?

Бедри рассказал, что из-за болезни сестры он не мог покинуть Стамбул, и его уволили. Теперь он зарабатывает на жизнь, играя по ночам в этом саду на пианино и давая частные уроки днем.

– Времени на занятия не хватает. А работать здесь – все равно что совершать самоубийство!

Исмет Шериф, не выносивший молчания в подобных беседах, отбросил задумчивый вид и вмешался в разговор.

– Неужели и в вас есть эта бессмысленная нелюбовь к традиционной турецкой музыке? – начал Исмет Шериф. – Эта родная музыка, что с рождения наполняет наши уши, первый гармоничный звук, запечатлевающийся в наших умах, с ее уникальностью и классическим характером, неужели и она кажется тебе достойной лишь презрения? Может ли человек, не постигший эту музыку душой, какой бы великой одаренностью или глубокими знаниями он ни обладал, создать сильную, подлинную современную музыку, которую вы так жаждете? В каждой своей статье я…

Бедри, не выдержав, с мягкой улыбкой перебил его.

– Уважаемый мастер! – сказал он. – Похоже, ваша память вас подводит! На днях мы уже обсуждали этот вопрос, и именно я вам все это объяснял. Неужели можно обращать мои собственные идеи против меня? Давайте не будем возвращаться к этой теме. Я не могу быть врагом ни одной музыки, ни одной формы искусства, если в ней есть красота, сила, волнение. Искусство – это выражение; каждая эпоха, каждая цивилизация чувствует по-своему и, естественно, выражает это по-разному. По-моему, даже самая примитивная африканская музыка – это искусство. Что уж говорить о нашей так называемой алатурке[41], у которой есть своя эволюция, утонченные и совершенные черты. Мы не обязаны сохранять ее формы, оставляя позади ее дух и цивилизацию, которая ее создала, но полное отрицание – удел варваров. Моя неприязнь направлена на то, что играют здесь! Это не алафранга, не алатурка, и, прежде всего, это не музыка… Сперва нужно отделять хорошее от плохого в любом жанре, будь то восточная или западная музыка. За последние тридцать-сорок лет в этой стране не написали ни одной стоящей композиции даже на полстраницы. То, что здесь играют, – это воплощение пошлости и бездарности!

Исмет Шериф, словно поймав собеседника на проступке, воодушевился:

– Что ты такое говоришь? Неужели тебе не нравятся и народные мелодии, которые поет Лейла?

– Не нравятся, – ответил Бедри. – Эти мелодии прекрасны в своем естественном виде. Но когда их исполняют глотки, привыкшие к рыночным песням, они теряют всю свою первозданную, подлинную красоту. Вы любите их за те крупицы сути, которые они все еще сохраняют, несмотря на это надругательство. И добавлю: эти мелодии никогда не были совершенными произведениями искусства. Это лишь материал для художника. Брать народные мелодии, сыгранные на двух струнах, и исполнять их под аккомпанемент пианино и кларнета – это преступление!

Тем временем оркестр вернулся на сцену. Легкое оживление в толпе, наполнявшей сад, возвестило о появлении королевы сцены. Бедри вскочил.

– Поговорим в другой раз! – сказал он и повернулся к Маджиде: – Простите, задели за живое. До свидания!

Омер, не отпуская его руки, предложил:

– Заходи к нам! Мы живем там же, в моем старом пансионе!

– Хорошо, хорошо, обязательно зайду! – ответил Бедри и быстрыми шагами направился к сцене, где сел за пианино.

Вскоре появилась Лейла в розовом платье, высокая и величественная. Она медленно проходила между столами, одаривая всех улыбками, поправляя крашеные завитые волосы левой рукой, отягощенной золотыми браслетами примерно на полкилограмма. Поднимаясь по деревянным ступеням, она вызвала бурю аплодисментов. Лейла ответила изящными реверансами, приветствуя поклонников. Взяв у официанта расшитую жемчугом розовую сумочку, она отдала ему тонкий тюлевый палантин и, коротко кивнув оркестру, сложила руки чуть ниже груди, начиная исполнение задушевной народной песни из Центральной Анатолии.

Ее голос был мощным и звучал совсем недурно. Казалось, он разносится, заставляя дрожать листья деревьев и достигая далекого моря. Хотя она смягчала резкие и суровые места мелодии в стиле рыночных песен, добавляя банальные мотивы, которых в оригинале не было, сладость ее голоса и странная смесь грусти и покорности в манере исполнения производили сильное впечатление на слушателей. Под влиянием песни или общего настроения все замолкали и внимали ей. Даже дремавшие на стульях дети открывали глаза и растерянно озирались.

Лейла исполнила еще несколько песен. Под гром аплодисментов ей пришлось повторить некоторые мелодии, и, наконец, среди криков «Браво! Давай еще!» она покинула сцену. Взяв у ожидавшего официанта палантин и отдав ему сумочку, она направилась к буфету.

За столом литераторов воцарилась тишина. Хюсейн-бей прекратил угощать, а гости, переборщившие с бесплатной ракы, погрузились в размышления. Омер, чтобы оживить разговор, спросил Исмета Шерифа:

– Что с тобой сегодня? Какой-то ты мрачный!

Тот лишь пожал плечами. Поэт Эмин Камиль, сидевший напротив, вмешался:

– Зачем ты все время задеваешь парня? У него и так забот хватает!

Исмет Шериф, подняв пьяные глаза, полные яростной злобы, уставился на друга:

– Не заткнешься ли ты?

Эмин Камиль рассмеялся. За столом оживились, словно ожидая скандала. Омер тихо спросил профессора Хикмета:

– Я давно не читал газет… Между ними что, спор какой-то был?

Хикмет, махнув рукой, словно говоря «ничего серьезного», ответил шепотом:

– Эмин Камиль тут ни при чем, просто дразнит парня.

Затем он рассказал, что Исмет Шериф ради шумихи набросился на известного романиста, и началась яростная перепалка. Романист опубликовал документы, утверждая, что отец Исмета, вопреки общепринятому мнению, не погиб героически, а был застрелен сзади, когда пытался сдаться врагу. Литературная полемика переросла в личные нападки: один кричал, что отец другого – предатель, а другой отвечал, что мать первого годами жила в незаконной связи и все это записано в полицейских архивах. Оба пытались доказать, что литературная и идейная ценность противника равна нулю.

Омер, выслушав, спросил:

– А Эмин Камиль тут при чем? Он-то зачем подначивает?

– Просто развлекается, – ответил Хикмет. – Но Исмет и правда сильно обиделся. Если сейчас он запустит в него графином, будет забавно!

Маджиде, тронув Омера за руку, сказала:

– Пойдем домой!

Омер посмотрел на ее лицо:

– Что с тобой? Тошнит?

– Нет… просто… кажется, немного…