Безденежье в самом ужасном обличье явило себя в начале месяца. После внесения арендной платы за комнату и покупки нескольких комплектов постельного белья, которые, по мнению Маджиде, были совершенно необходимы, жалованья Омера осталось меньше, чем на неделю, и только с помощью невероятной экономии его удалось растянуть еще на десять дней…

Омер, глядя на каждого встречного человека на улице, на сослуживцев в конторе, на любого знакомого либо незнакомого человека, думал только об одном: «Неужели никто из вас не войдет в мое положение и не поможет мне?» Чем хуже становились его дела, чем безнадежней казалась ситуация, тем отчаяннее становились его желания и неосуществимей планы. Ему хотелось схватить за шиворот какого-нибудь упитанного и хорошо одетого человека и закричать: «А ну-ка отдавайте мне все свои денежки! Я не вор и не грабитель! Но мне очень нужны деньги. Я не отбираю у вас их насильно, я прошу понять и простить меня!» Однако затем он признавался себе, что это не что иное, как обыкновенное попрошайничество, а не что-то новое и необычное, как ему думалось поначалу. Нового в этом попрошайничестве только его желание схватить жертву за шиворот, но обыкновенный вымогатель так делать не станет.

Теперь безделушки, которые он тысячи раз видел в витринах и никогда прежде не желал ими обладать, представлялись жизненно необходимыми, заставляя молодого человека в ярости и отчаянии сжимать кулаки.

Увидев в витрине пароходного агентства модель корабля, Омер говорил себе: «Будь у меня деньги, я сразу бы купил ее». Он мысленно с тоской приценивался ко всему, начиная от лукума и соломенных шляп и кончая бутылками с ракы и серебряными тарелками. Когда он проходил мимо уличного торговца фисташками, его пальцы невольно тянулись к лотку, но он, обливаясь потом, с трудом сдерживал себя.

Однажды под вечер, возвращаясь домой, Омер увидел, что в одном из больших магазинов на Бейоглу объявлена распродажа, у магазина собралась большая толпа. Он ничего не собирался покупать – в кармане лежало только десять курушей. Но ему отчаянно захотелось войти и увидеть вблизи те вещи, которые продаются по воле тех, у кого есть деньги их купить, а еще с восхищением понаблюдать за этими покупателями. Он не смог противостоять этому желанию, которое не испытывал никогда, если у него самого была возможность что-либо купить. Он протиснулся в узкую дверь, зажатый с обеих сторон двумя полными дамами.

Лето было в разгаре, все потели. От подмышек женщин, одетых в легкие шелковые платья, исходил резкий тяжелый запах, напоминавший запах жарящегося на вертеле мяса. У всех на лице читалось изрядное раздражение. Многие пришли сюда в сопровождении мужей, которые, огрызаясь на жен, не скрывали своего раздражения и утирали покрытые испариной лица носовыми платками, распространяя более легкий, но и более терпкий запах пота.

Омер медленно продвигался в толпе вперед, внимательно глядя по сторонам и желая все рассмотреть. Расфуфыренные продавщицы с фальшивой любезностью заглядывали в глаза каждому покупателю, но стоило тому пройти мимо, как они с равнодушным видом снова принимались за свои дела. Самые различные вещи в беспорядке валялись на прилавке. Связки дамских чулок рядом с комплектами простыней для грудных младенцев, резиновые мячи по соседству с шелковыми блузками. Омер дошел до середины магазина. Ему хотелось все трогать и пробовать на ощупь, он долго рассматривал дамские шляпы с широкими полями, спросил, сколько стоят полотенца для хаммама. Увидев на одном из больших прилавков огромную кучу дамских чулок, он заметил, что к прилавку подходит много людей, и каждый подошедший принимается рыться в этой куче. Он медленно пробрался поближе. От жары и толкучки он взмок. Он поискал в кармане платок, но не нашел. Снял очки, положил в карман и ладонями принялся утирать лицо. От кожного жира и грязи у него закружилась голова. Он снова надел очки и, сунув руки в карманы, вытер пальцы. Потом, протиснувшись прямо к прилавку, он стал разглядывать чулки сквозь запотевшие стекла очков. Подождав немного, он схватил первую попавшуюся пару и потянул к себе.

Чулок висел и болтался у него между пальцами, как кусок мягкого бархата. Пробудилось желание, которое вот уже несколько часов как поселилось у Омера в голове: «Были бы деньги, купил бы их Маджиде», и он внезапно вспомнил, что еще ни разу с момента женитьбы не сделал своей жене ни одного подарка: ни цветка, ни фруктов, ни носового платка. Ему захотелось немедленно бросить чулки на прилавок и уйти. Но он замер. В тех местах, где к чулку прикасались его пальцы, остались жирные пятна пота. Омер запаниковал: «А если сейчас эти пятна заметят и заставят меня покупать чулки?» Он осмотрелся. Продавщицы были заняты другими покупателями и теми товарами, что лежали перед ними. Воспользовавшись этим, он стал быстро сворачивать чулки в ладони, жирными пятнами внутрь. И не сразу понял, каким образом вся эта длинная мягкая шелковая вещь скрылась у него в ладони. Усталым движением Омер опустил руку. Он был весь мокрый и дрожал как в лихорадке. Омер застыл, словно пригвожденный к полу. Ему хотелось швырнуть чулки на прилавок и выбежать на улицу, но как он ни напрягал свою волю, не мог этого сделать. Правая рука была словно парализованная. Омер был уверен, что стоит ему шевельнуться, как кто-нибудь его схватит за руку и спросит: «Что это ты держишь?» Омер растерянно осмотрелся. Он вспотел и задрожал еще сильнее. В нескольких шагах от него стоял высокий краснолицый человек с зализанными назад волосами и сурово смотрел прямо на него. Омер решил, что это один из охранников, следивших за покупателями. Стараясь придать себе беспечный вид, Омер принялся левой рукой копаться в чулках на прилавке. Он то и дело искоса поглядывал по сторонам и чувствовал, что высокий по-прежнему стоит и смотрит на него. Покупатели стали сомнительно посматривать на Омера, бесцельно застывшего у прилавка. Собрав всю свою волю, Омер рывком сунул правую руку с чулками в карман и неторопливо пошел дальше вдоль прилавка. Высокий человек стоял на прежнем месте и, кажется, смотрел в другую сторону. Омер все же решил, что тот тайком следит за ним. Подходя к выходу, Омер ускорил шаг. Когда он оказался на улице, то почти бежал. На город опускались сумерки. Не обращая внимания на сновавшие туда-сюда трамваи и машины, Омер пересек мостовую. Сердце его колотилось так быстро, что казалось, вот-вот разорвется, и стоило следом раздаться звуку шагов, как оно начинало колотиться еще сильнее. Наконец он свернул в одну из боковых улочек и побежал. Улица была узкой, круто уходя вверх. Метров через двадцать она совершала крутой поворот и кончалась между высоким каменным забором сада и стенами домов. Почувствовав, что не в силах больше бежать, он прижался спиной к одной из стен, пытаясь отдышаться. Слева, где сердце, сильно болело. Боясь оглянуться и посмотреть, не идет ли за ним кто-нибудь, он уставился прямо перед собой на разбитые камни тротуара. Правая рука в кармане сильно занемела. Пальцы он сжал так сильно, что их начало сводить. Он медленно вытащил руку из кармана и увидел, что все это время конец дамских чулок телесного цвета свисал из кармана. «Все пропало, наверняка меня заметили… Чулки торчали из кармана!» – пробормотал он. Он отступил на пару шагов от стены, разжал руку и подкинул легкую материю вверх. Чулки, сжатые у него в кулаке, словно мяч, в воздухе развернулись, долетели до верха ограды, но, не перелетев ее, повисли, болтаясь над улицей. Сделав это последнее усилие, Омер почувствовал, что ноги больше не держат его, безжизненно осел на грязные камни под украденными чулками и закрыл глаза.

* * *

Когда Омер пришел в себя, он не сумел понять, сколько прошло времени. Было уже темно, и в окнах домов напротив зажглись желтые огни. Он шевельнулся. От камней, на которых он сидел, болело тело. Холодное влажное белье и особенно воротник рубашки противно липли к коже. Он быстро встал. Не решаясь взглянуть на стену, зашагал по направлению к проспекту.

Маджиде ждала его. Она стояла у окна спиной к двери и смотрела на улицу. Держась обеими руками за шпингалет, она оперлась на руки подбородком. Лицо ее, едва различимое в сумерках, было бледно и взволнованно.

Услышав шум открывшейся двери, она обернулась. Омер улыбнулся и спросил, стараясь казаться спокойным:

– Я слишком поздно?

– Нет, – коротко ответила Маджиде и пристально посмотрела на него. Когда Омер подошел к столу, то свет падал на верхнюю часть его лица и придавал красноватый оттенок его взмокшим волосам под абажуром, который был в этой комнате немного больше, чем в прежней. Он подтянул к себе стул, бессильно рухнул на него, голова его упала на грудь.

Жена, молча следившая за ним, подошла к нему и спросила:

– Ты болен?

– Не знаю.

Маджиде наклонилась, погладила его волосы. Потом с легкой печальной улыбкой сказала:

– Последнее время ты стал какой-то странный.

– Что ты имеешь в виду?

Маджиде задумалась. Действительно, что? Выразить это словами было трудно. Но она не могла не замечать происшедшей с мужем перемены. Часто его постоянно моргавшие за стеклами очков глаза замирали на одной точке, а пальцы нервно теребили скатерть или какую-нибудь тряпку. Маджиде замечала, что он не сразу отвечает на ее вопросы, а иногда и вовсе забывает ответить на них. В его разговорах с нею появились странные тревога и нетерпение, которые ощущались даже тогда, когда он обнимал ее, как человек, который куда-то торопится. Все это она чувствовала и замечала, но не решалась сказать об этом.

– Я вижу, ты очень расстроен. В чем причина? Все идет хорошо. Неужели безденежье так страшно? Ведь до сих пор мы никогда не сидели голодными. Мы обязательно найдем какой-нибудь выход.

Омер, подняв голову, посмотрел на жену. Маджиде увидела в этом взгляде что-то предательское и даже враждебное и вздрогнула. Омер медленно поднялся со стула, оперся руками о стол, подался вперед. Прищурившись и сжав губы, он спросил:

– Ты это искренне сказала?

Маджиде опешила. Таким своего мужа она не видела еще ни разу, ей стало очень страшно.

– Омер, что ты говоришь! – воскликнула она. – Что ты говоришь! Неужели ты серьезно?

Омер не шевельнулся и повторил, намеренно разделяя слова паузами:

– Ты искренне считаешь, что я стал каким-то другим, потому что у нас нет денег?

Маджиде широко раскрытыми глазами смотрела на него. Потом очень быстро, так же как Омер, оперлась о стол, приблизив к нему свое лицо. Затем, стараясь держать себя в руках, но при этом не скрывая тревоги и волнения, она спросила:

– А разве есть другие причины? Почему же ты не говоришь о них? Ты что, теперь считаешь ненужным рассказывать мне обо всем?

Омер тем же упорным, настойчивым взглядом впился глазами в жену. За слегка запотевшими и пыльными стеклами его очков будто вспыхивали огоньки. Губы плотно сжаты, зубы стиснуты, словно склеены. Вся его душа была прикована к взволнованному, но растерянному лицу Маджиде: он стремился что-то прочесть в ее лице, отыскать, уловить, почувствовать… а затем, быть может, уничтожить. Маджиде медленно протянула руку и мягко взяла Омера за запястье.

В этот момент молодой человек, не найдя в лице и в глазах несчастной женщины ничего, что могло бы подтвердить его подозрения, смутился и, опустившись на стул, почувствовал себя пристыженным. Не вынимая своих рук из рук Маджиде, он уронил голову на стол и погрузился в стремительный поток мыслей:

«Я боюсь всех… И, как следствие, подозреваю каждого. Как я докатился до такого? Как мог я даже допустить мысль, что Маджиде может быть неискренней? Это же глупость! Откуда ей знать? Как ей догадаться о том, насколько я низок, какие грязные дела творю, какие опасности пережил? Как и всякий человек с преступной душой, я становлюсь игрушкой своих собственных страхов. Тот человек в магазине, даже если бы он заметил, что я сделал, и заподозрил бы меня, то сразу схватил бы меня за шиворот. Конечно, мой внешний вид вряд ли внушал доверие. А я, пока шел домой, все время думал, что он идет за мной. И вот к жене, чья единственная вина состоит лишь в том, что она ждет меня, которая с невинной чистотой, способной довести до слез, объясняет отражения моей подлости и душевной грязи на моем лице и в поведении, считая, что я странный лишь из-за безденежья, – к ней я отношусь с подозрением. Мне кажется, что она все знает и играет со мной, забавляется моим жалким положением. О, горе мне! Я думал, что она спасет и очистит меня, а вместо этого, похоже, я затягиваю ее в страшный мир своей души… Но… Но в чем моя вина? Разве я жертва какого-то злого умысла? Нет… Как я могу сказать, что нищета не влияет на меня? Все начинается с нее… А потом этот проклятый дьявол внутри меня… Это чувство, которое делает все тем притягательнее, чем оно недостижимее, сжигающее меня тоской по невозможному… Я, который всю жизнь гордился тем, что не поддаюсь материальным желаниям… Женский чулок… Боже мой… Чулок… Нет, не так… Я не хотел никаких чулок… Там произошло что-то странное, неподвластное мне… Пот на моих пальцах… Нечто настолько тонкое, что растворяется в руке… Но почему я не оставил его на месте? Должно быть, в самых потаенных уголках моей души, скрытых от моего взора, прячется дьявол… Он играет мной, как игрушкой… Как я могу объяснить это Маджиде? Она просто плюнет мне в лицо… Но разве так можно? Скрывать от нее что-либо – правильно ли это? Зачем я привел ее сюда? Если наши души останутся разделенными, зачем я взвалил на себя эту ношу и втянул ее в свои беды?»

Его мысли начали расплываться, теряя смысл. После сегодняшних событий голова уже не работала ясно. Он поднял взгляд и высвободил руки, все еще лежавшие в ладонях жены. Глаза, привыкшие к темноте, больше не слепли. Он посидел так некоторое время, затем устало посмотрел на Маджиде и вдруг заметил, что, несмотря на все потрясения и это душевное состояние, мышцы его лица словно оттаяли, желая улыбнуться. Это было так неожиданно, почти невозможно, но он поддался этому порыву, словно погружаясь в теплую воду.

Лицо Маджиде тут же озарилось светом. Однако в ее выражении все еще сквозила тревога. Она придвинулась ближе к Омеру:

«Когда ты расскажешь мне обо всем? Все, что у тебя в голове, обо всех твоих заботах? Я вижу, как ты мучаешься от мыслей, которые мне чужды. Наблюдать за этим со стороны невыносимо!»

В ее словах, мягких и ласковых, Омер уловил нотку упрека, даже обиды. Он едва не вспыхнул, но, собравшись с силами, ответил:

«Ты права… Я должен рассказать тебе все, выложить все свои нелепые стороны… Но я… – он замолчал, подыскивая слова. «Ненавидишь», «боишься», «испытываешь отвращение» – эти слова казались ему верными, но слишком резкими. Несмотря ни на что, он все еще заботился о том, как говорить о себе. На миг ему показалось, что это бессмысленная гордость, и он, приняв резкий, упрямый тон, выпалил: – Я просто не могу решиться, потому что боюсь, что ты возненавидишь меня, испытаешь отвращение или страх!»

Маджиде смотрела на него с недоверием. Тихо, почти шепотом, она произнесла:

«Не думаю! – и, словно поясняя, добавила: – Не верю, что ты мог совершить что-то настолько ужасное!»

Лицо Омера мгновенно изменилось. Казалось, он вот-вот вернется к прежней суровости. Он пробормотал:

«Значит, если я расскажу тебе о таких вещах и заставлю поверить…»

Он не смог продолжить. Снова не находил подходящего слова. Маджиде опустила взгляд, не помогая ему.

Долгое молчание, казалось, будет длиться вечно. Вдруг раздался стук в дверь. Оба одновременно повернули головы. Никто из них не успел сказать «Войдите!» – как дверь мгновенно открылась, и в проеме показался Нихат. Омер поднялся и шагнул к нему:

– Что тебе нужно?

Нихат на мгновение замер, затем, улыбнувшись, ответил:

– Ну и радушный прием, ничего не скажешь!

Омер, словно извиняясь, поспешил объяснить:

– Нет, дружище, дело не в том. Просто уже полночь, вот я и подумал, не случилось ли чего.

– Какая полночь? Еще и девяти нет! – возразил Нихат. – Хотел поболтать с тобой, а если твоя супруга не будет возражать, то и прогуляться с тобой вместе.

Он повернулся к Маджиде. Молодая женщина отвела взгляд и слегка пожала плечами. Омер, не глядя на жену, сказал:

– Хорошо, я иду.

Затем он все же спросил у Маджиде:

– Ты не против?

Маджиде молча кивнула в знак согласия.

Двое молодых людей тут же вышли.

* * *

Пока они спускались по лестнице, Нихат схватил Омера за руку и сказал:

– Нам нужны деньги, дорогой мой!

– Мне они тоже нужны! – ответил Омер.

– Тебе они нужны для развлечений… А нам – для наших целей, для дел, которые мы задумали!

Они сделали несколько шагов по улице. Омер был погружен в свои мысли. Пытаясь собраться, он медленно произнес:

– Куда мы идем? Искать деньги? Ограбить кого-то? Вломиться в чей-то дом?

Затем, стиснув зубы, он издал странный смешок и, словно говоря сам с собой, пробормотал:

– Потому что я уже дошел до того, чтобы быть способным на такое…

Нихат посмотрел на него с жалостью:

– Ты вовсе не плохой парень, – сказал он. – Из тебя мог бы быть толк. Ты мог бы вырваться из своей никчемной жизни, придать ей более осмысленное направление, стремиться к большим целям… Но ты не хочешь. Мне тебя жаль… Неужели ты создан для того, чтобы, сидя в углу почтового отделения за три с половиной копейки, содержать семью?

Он легонько стукнул Омера по голове:

– Эта голова способна на гораздо большее! Ты растрачиваешь себя впустую, а у тебя нет на это права! Раз ты не такой, как все, раз ты умнее, выше других, твое право – нет, твоя обязанность – властвовать над ними. Но для этого ты должен захотеть. Захотеть так сильно, чтобы пожертвовать всем ради одной цели: управлять людьми, стать их лидером. А возня с мечтами, с этими детскими, или скорее женскими, чувствами только губит человека. Я поражаюсь, как ты умудрился связать свою жизнь с женщиной. Что такое женщина, если не игрушка? Мужчина, настоящий мужчина, должен быть суровым, жестким, чуждым слабым чувствам, поклоняющимся лишь силе. Такие, как мы, должны придавать миру форму, которую задумали в своих умах, а народ – это всего лишь стадо овец, которое должно подчиняться. Если ты сделаешь эту идею своей навязчивой мыслью и направишь все свои силы – физические и духовные – на ее достижение, ты непременно добьешься цели. Провал почти невозможен, а может, и вовсе исключен…

Омер бросил на него косой взгляд. Впервые он видел, как Нихат так увлеченно несет подобную чушь.

– Ты что, болен, брат? – спросил он.

Нихат поднял руки, словно собираясь вцепиться ему в горло, и проворчал:

– Глупец! Я принял тебя за человека и стал с тобой говорить. Да ты никогда не станешь одним из нас!

Омер обиделся на эти полные презрения слова.

– Это еще что за чушь! – возразил он. – Просто я удивлен, что такой хладнокровный человек, как ты, так разгорячился! Кто знает, может, я и разделяю многие твои идеи?

– Ты серьезно? – переспросил Нихат.

– Откуда мне знать? Быть выше всех – не так уж плохо… Но я никогда не размышлял об этих вещах! – сказал Омер. – По-моему, стремление властвовать над людьми бессмысленно. Мир вокруг нас так полон грязи, что единственный способ остаться чистым – это уйти в свой собственный мир и, по крайней мере духовно, разорвать связь с окружающим!

– Замолчи, опять начинаешь свои бессмысленные мечтания! – оборвал его Нихат. – Как ты можешь разорвать эту связь? Не забывай, что ты привязан к этой земле! И, пожалуйста, когда говоришь со мной, держи свои наркоманские идеи при себе!

Омер долго не отвечал. Нихат думал, что его слова подействовали, но в этот момент Омер был погружен в совсем иные мысли.

«И правда, какие же мы грязные существа! С каким лицом, с какой смелостью я говорю о чистоте, об уходе в свой мир? Я… я… С какой наглостью? И что это Нихат такое несет? Я знал о его безумных идеях, но чтобы он был одержим манией величия – это я только сейчас понял. Он готовится править миром! Мир… что такое этот мир? Разве есть мир, кроме меня самого? У каждого есть только один мир – он сам. Остальное не стоит даже внимания. К чему ум, сильный разум, знания? Если они не ведут нас к счастью… Лучше бы мы вообще не были умными. Жить, как травы, животные, облака или скалы, кажется мне более счастливым, менее утомительным, более осмысленным… Но говорить это Нихату бесполезно. Надо выяснить, чего он от меня хочет, и вернуться домой. Маджиде, наверное, волнуется!»

Внезапно его сердце заколотилось:

«Что я наделал? Боже мой… Какой я бесстыдный и бездумный человек! Я оставил жену, которая ждет меня, запутал ее в своих низких подозрениях, обвинил ее в своих душевных пороках, а потом, не сказав ни слова, чтобы успокоить ее, бросился за этим бродягой на улицу. Она ждала меня к ужину. Мы должны были сидеть под красным абажуром, пить чай, говорить о нашей бедности, немного грустить, утешать друг друга, посмеиваться и, наконец, обнявшись, лечь в постель полуголодными. Все это лучше, чем слушать бредни Нихата, пялиться, как волк, на витрины магазинов и быть игрушкой безумных желаний… Что я здесь делаю?»

Он повернулся к Нихату.

– Я должен вернуться домой. Маджиде ждет меня к ужину! – твердо сказал он.

Нихат схватил его за руку.

– Ты мой лучший друг, Омер! – воскликнул он. – Принимай мои идеи или нет, но ты должен мне помочь… Нам нужны деньги!

– Ты с ума сошел? Как ты можешь думать, что я способен найти деньги? И куда вы их потратите?

– Не вдавайся в подробности. Ты же знаешь, мы издаем журналы и пусть небольшие, но книги. Молодежь с нами, но она бедна! Нам часто приходится раздавать книги бесплатно. Журналы каждый месяц поглощают сотни лир… Но мы не можем молчать! У нас есть враги, которых нельзя оставить без ответа. Мы должны бороться с теми, кто, прикрываясь словами о гуманизме, справедливости и праве, отравляет молодежь. Все это требует денег… Ты можешь найти нам деньги!

Омер прервал его:

– Я знаю, что вы выпускаете кучу журналов. Хорошо, что я от вас ушел. Но те несчастные ребята, которых ты собрал, ради того, чтобы увидеть свои имена напечатанными, с радостью отдают тебе свои скудные карманные деньги! Зачем тебе искать что-то еще?

– Хватит болтать! – отрезал Нихат. – Серьезное дело не делается на карманные деньги… – Он помолчал, затем решительно схватил Омера за плечо: – Тот твой кассир может достать нам деньги!

– Ты спятил! – воскликнул Омер.

– Он может раздобыть деньги. Столько, сколько нам нужно… Пятьсот лир… тысяча лир…

– Завтра же передам ему твою просьбу, – саркастично ответил Омер. – Он возьмет их из банка и доставит, куда скажешь. Только дай мне письмо с угрозами…

– А ты что думал? Конечно, ты будешь угрожать! Это не такая уж большая жертва. Двести лир или две тысячи – все равно хищение, наказание одно и то же. А он останется на своей должности – вот его выгода. Такие вещи иногда годами, а то и вовсе не раскрываются. Но если мы донесем, он вылетит в тот же день. Понимаешь? Это не подлое дело, потому что мы делаем это не ради личной выгоды. Ты же не настолько глуп, чтобы путать это с вульгарным грабежом! Мы ищем средства для высокой цели, а не чтобы покупать носовые платки или чулки!

Омер внезапно побледнел и, схватив друга, приблизил свое лицо к его, сияющему под светом уличных фонарей, и впился взглядом в его глаза:

– Откуда ты знаешь? Негодяй! Как давно ты следишь за мной? Теперь ясно… Ты хочешь угрожать не кассиру, а мне! Но ничего не выйдет!

Нихат, ошеломленный, замер и посмотрел на Омера, чье бледное лицо вдруг покрылось испариной.

– Признаюсь, я сейчас тебя не понимаю… Теперь мой черед спросить: ты болен?

Омер опустил глаза.

– Отпусти меня… Я болен… Я возвращаюсь домой, – пробормотал он.

Нихат не стал настаивать. Вид друга его напугал. Он лишь сказал:

– Не забывай мои слова, подумай над ними! В жизни допустимо использовать любые средства, чтобы занять место, которого ты достоин. Забудь устаревшие моральные правила! – И, не протянув руки, ушел.

Омер некоторое время смотрел ему вслед. Он увидел, как Нихат вошел в одно из кафе в нескольких шагах от них. Там, за витриной, седовласый мужчина тут же поднялся и, приветствуя Нихата, пригласил его к своему столу.

Омер узнал в этом человеке того неприятного татарина, с которым Нихат в последнее время был на короткой ноге. Кто-то недавно упоминал его имя, но Омер не мог вспомнить. Ему рассказывали, что этот человек после мировой войны был главой или министром в одном из тех мелких, выдуманных государств, которые возникали и исчезали через несколько месяцев или лет. С тех пор он скитался по миру, полный приключений. Размышляя, что может связывать Нихата с этим человеком, Омер направился домой.