Несколько дней их новой жизни прошло без перемен. Омер ходил на работу, старался возвращаться каждый день домой вовремя и каждый день твердил себе, что невероятно счастлив. Маджиде продолжала посещать консерваторию. Только теперь она тоже старалась вернуться домой пораньше, а по пути заходила в магазины, чтобы купить что-то к завтраку: сыр, чай и другие продукты, а дома, накрыв на стол, она ждала возвращения мужа.

Как они ни старались экономить, им не удавалось избегать самых необходимых расходов. Питаться по столовым было им не по карману, и они обедали один – прямо в конторе, другая – в консерватории, иногда – дешевым кебабом, а по вечерам пили чай на кухне мадам и там же завтракали. Для этого им пришлось купить несколько тарелок, чашек, ложек, поднос и прочую мелочь, которая хотя и стоила дешево по отдельности, но вся вместе обошлась в большую сумму. До конца месяца было целых десять дней, а у молодых супругов оставалось всего шесть лир.

Омер повидался со своим влиятельным родственником, который тоже служил на почте, чтобы попроситься на место получше или чтобы повысили жалованье. «Как только представится удобный случай, я о тебе сразу вспомню», – пообещал родственник. По его тону Омер догадался, что тому наболтали про него что-то не совсем хорошее. «Подлец директор, наверное, нажаловался. А ведь я сейчас стараюсь! Наши добрые намерения ни к чему хорошему не приводят».

Уже более года он не писал матери, а поэтому просить денег в Балыкесире было бессмысленно. Возможно, что его мать извинила бы его и даже не стала корить его за то, что он пишет ей, только когда нуждается в деньгах.

Деньги нужно было срочно найти. Омер и прежде нуждался, но ни разу его голова еще не была так сильно занята решением этого вопроса, как сейчас. Раньше все его проблемы и сложности, которые потом он даже не мог и вспомнить, разрешались сами, благодаря каким-то счастливым случайностям. Кроме того, если бы эти сложности и продолжались, то многолетняя привычка помогала ему смотреть на денежные затруднения как на нечто совершенно естественное. Он никогда не расстраивался, если несколько дней ему приходилось оставаться без горячего обеда или тянуть с платой за комнату. Но сейчас любой пустяк ввергал его в уныние, его охватывало отчаяние и чувство безысходности. Раньше мысли о завтрашнем дне были ему совершенно не свойственны, а теперь, после женитьбы, он переживал, как дотянуть до конца месяца. Раньше он не стеснялся стрельнуть двадцать пять – пятьдесят курушей у кого-нибудь из приятелей. Теперь это казалось ему недостойным женатого человека, семьянина, и поэтому в его лихорадочно возбужденном мозгу рождались десятки самых невероятных прожектов. Любая вещь, выставленная в витринах магазинов Бейоглу, манила и дразнила его. Ему очень хотелось расколотить однажды ночью витрину и ограбить какой-нибудь магазин, и, начитавшись в газетах фельетонов и полицейских сводок, он размышлял, может ли он сам осуществить какую-нибудь ловкую аферу или кражу, при этом нельзя было сказать, что свои фантазии он считал далекими от реальности.

Однажды хозяин табачной лавки по ошибке дал ему сдачи с одной лиры – четыре лиры с мелочью. Вначале Омер не заметил этого, но, отойдя несколько шагов, он удивленно посмотрел на деньги в кулаке. И тотчас же какой-то голос, словно отгоняя возможную опасность, стал нашептывать ему:

«Ты с ума сошел? Сравни его убыток с его прибылью. Он, наверное, даже не заметит, а ты несколько дней сможешь обедать по-человечески. Не делай глупости. Кто знает, сколько несчастных за день он лишает средств?» Омер покачал головой, будто отвечая сам себе: «Если бы даже и не было этих причин, я не собираюсь возвращать эти деньги». И зашагал прочь.

Долгое время после этого случая Омер, всякий раз что-то покупая, надеялся, что ему дадут лишнюю сдачу. Но судьба не спешила еще раз проявлять такую милость. Прежде ему случалось выручать десять-пятнадцать курушей до получки, продавая свою старую одежду или обувь; а сейчас, при Маджиде, он боялся даже сказать об этом. По неизвестной причине внезапно, всего за несколько дней, он замкнулся в себе от Маджиде. Он изрядно боялся, что она может догадаться о его нехороших планах или что-то такое почувствует.

Однако у Маджиде не было возможности что-либо заметить. Она была поглощена занятиями в консерватории и домашним хозяйством. Редкие минуты, когда она могла бы отдохнуть, ей приходилось посвящать уборке, стирке мелких вещей, приведению в порядок одежды Омера. Возможность отдохнуть и осмотреться была у нее только утром, по пути в консерваторию, и вечером, за покупками продуктов в магазинах.

Маджиде часто заходила в изысканную кондитерскую, находившуюся на проспекте, у трамвайной остановки, и покупала на пять – десять курушей печенья к вечернему чаю. Пока продавцы заворачивали покупку, она сидела в кресле и разглядывала толпу прохожих на улице.

В кондитерской было два зала: в одном помещалось кафе – здесь стояли столики и кресла, в другом – магазин. Там вокруг длинного прилавка всегда собирались покупатели, пили, ели, пересмеивались.

Хотя Маджиде жила в Стамбуле уже больше полугода и почти каждый день бывала в Бейоглу, она еще никогда не встречала такую публику, как в этой кондитерской.

Она любила сидеть в углу в кресле и даже после того, как продавцы отдавали ей покупку, продолжала еще долго сидеть там.

Посетители кондитерской в большинстве своем были молодыми людьми на вид от четырнадцати до двадцати пяти лет. Девушки, разодетые так, словно сбежали сюда с бала, извиваясь и хихикая, будто кто-то их постоянно щекочет, лизали мороженое, а парни, все, как на подбор, с суровым и глупым выражением лица, чтобы было сразу видно, что они – спортсмены, нагло рассматривали друг друга оценивающими взглядами. Выставляя вперед то одно, то другое плечо, ширина которых была главным образом заслугой портных, парни с пустыми и глупыми глазами, которыми они, однако же, пытались смотреть бесцеремонно, подходили к девушкам и громко заговаривали с ними; те, совсем еще девчонки, были уже размалеваны и вертелись перед парнями, как могли. Маджиде совершенно не слышала, о чем они говорили, однако после каждой реплики в компании раздавался взрыв хохота, что выглядело в высшей степени вызывающе и непристойно.

Маджиде смотрела на этих девиц как на странных существ, которых она прежде никогда не видела. Она испытывала искреннюю жалость к этим девочкам, которые вертели головками, чтобы их искусственно раскрашенные и искусственно завитые волосы рассыпались по плечам, и изо всех сил подражали третьесортным актрискам из дешевых сериалов, складывая бантиком губки в красной помаде, чтобы казаться загадочными, но выглядели при этом жалкими и неумелыми всякий раз, когда забывали об этой роли. Маджиде никак не могла понять, как можно до такой степени отказаться от своего подлинного «я». В той компании выделялась, например, одна девушка по имени Пери, которая очевидно, была заводилой среди своих подруг. Действительно ли звали ее Пери, как волшебное существо из персидских сказок, или это имя было сокращение обычного имени Перихан, Маджиде не знала. Однако в этой девушке, которая выглядела весьма неглупой, совсем мало осталось от «пери» из сказки, да и просто от обычного человека. Все, что она делала, например, раскрывала сумочку или подносила ко рту пирожное, или то, как она протягивала мужчинам руку и улыбалась, изо всех сил стараясь выглядеть серьезной и понравиться им, – каждое ее движение было наигранным, и было видно, что она подолгу отрабатывала каждый свой жест, да только ни одно движение ей так и не далось.

Парни, которые почти все жевали жвачку и считали особым шиком перекладывать ее языком с одной стороны рта на другую, отчего их рты приобретали кошмарный вид, выглядели еще хуже. Их авторитет между собой зависел от роста и ширины, и те, что были пониже и постройнее, обращались к старшим уважительно «аби»[36], невзирая на возраст. Эти здоровяки пленяли девиц двумя-тремя повелительными и самодовольными взглядами, а вот их тощим приятелям приходилось орать во все горло, а еще показывать всякие фокусы руками, чтобы посмешить остальных.

В школе Маджиде одноклассниц недолюбливала. А что касается сокурсниц по консерватории, то она еще не успела их изучить и составить о них мнение. Очевидно было только одно: те девушки, которых она видела здесь, совершенно были не похожи на тех, кто был знаком ей прежде, и были куда более жалкими.

Консерваторские девушки слабо ли, как бы то ни было, но были заняты делом; сильно ли, искренне или неискренне, но они были привязаны к искусству. Одноклассницы были самыми обыкновенными пустышками. Но те, которых она видела здесь… Эти были намного хуже, гораздо ужаснее и отвратительнее. Каждое их движение, каждое их слово действовало Маджиде на нервы, причиняя боль, словно удар хлыста. Она говорила себе:

«Разве можно жить среди них? Неужели все здесь такие? Или бывают и хуже? Может, и хуже… Каждая новая среда, в которую я попадала, оказывалась хуже прежней. Вот, например, школа: несмотря на все сплетни и глупости, которые там происходили, можно было найти подруг. Даже директор с его подлыми намеками не казался окончательно испорченным человеком. В нашем огромном и пустом доме у каждого было хоть что-то хорошее. Но когда я оказалась здесь… Чем, к примеру, тетушка Эмине и ее семья – чем они лучше нашей родни из Балыкесира? Да ничем. Они даже в несколько раз хуже. Что у дяди Галиба, что у тети Эмине, что у Семихи – у них ведь нет за душой ничего своего. И соседи их такие же… Все, как один, сплетники и глупцы. Но эти, из кондитерской, еще хуже. Ни в Балыкесире, ни в квартале Шехзадебаши у тети Эмине я таких пустых, ничтожных людей не встречала. По крайней мере, в таком большом количестве. Жить среди таких людей невозможно. Если бы со мной рядом не было Омера, я бы и минуты в Стамбуле не выдержала. Надо будет обсудить это с Омером и, как только позволят обстоятельства, надо уехать из Стамбула. Куда-нибудь в более спокойное место».

Некоторое время Маджиде сидела, застыв и погрузившись в размышления, продолжив рассуждать про себя:

«Но куда мы поедем? Разве можно жить совсем без людей? Человеку нужен человек! Но кто? Где мне найти себе единомышленников? Вот и товарищи Омера мне не понравились. Да, пожалуй, очень не понравились… А может, я сама странный человек? Может быть, окружающим я тоже кажусь пустой и бессмысленной? И даже скучной. Но Омер так не считает. А если я когда-нибудь и ему надоем?»

Она беспомощно поднесла левую руку ко рту, словно пытаясь прикрыть его, приказывая самой себе: «Молчи! Молчи!»

Что касается Омера, то Маджиде ему не только не наскучила, но всякий раз, когда терпеть что-то ему недоставало сил, сама мысль о том, что можно прийти к ней, поделиться своими переживаниями, а она, гладя его по голове, выслушает его, помогала ему переносить многие трудности и всякий раз на все находить силы.

На службе по-прежнему было без перемен. К концу месяца не оставалось ни куруша. Омер еще раз повидался со своим влиятельным родственником, но не решился сказать, что женился. «Трудись, – сказал тот Омеру. – Заслужи расположение начальников, пусть они представят тебя к повышению, и тогда я займусь тобой». Это обещание окончательно разбило надежды Омера на повышение в этой конторе. Имей он на руках диплом университета, который он все никак не мог окончить пока наконец окончательно не бросил, ему, наверное, легче было бы получить хорошее место. Но и в этом он не был до конца уверен. Какое будущее могло ждать выпускника философского факультета, кроме жалкого места учителя где-нибудь на задворках Анатолии на шестьдесят-семьдесят лир в месяц? Но Омер и думать не желал о том, чтобы уехать из Стамбула. Он чувствовал, что привязан к этому городу всем своим существом, каждой клеточкой и убеждал себя:

«Думающему человеку нельзя уезжать из Стамбула. К сожалению, у нас пока единственный культурный центр… И это – Стамбул. Хорошо известно, как в провинции замедляется работа мозга. Достаточно взглянуть на студентов, вернувшихся из Анатолии после каникул».

Но в минуты откровенности он вынужден был признаться самому себе, что явно преувеличивает значение Стамбула как культурного центра.

«Ладно тебе, дорогой мой, – часто спорил он с очередным приятелем, влюбленным в Стамбул больше его. – Мы не хотим уезжать отсюда, но признайся, сколько раз в году мы бываем в библиотеке? Что мы видим, кроме двух-трех проспектов и двух-трех кофеен на них? Духовная жизнь, духовная жизнь, твердим мы… Но даже самый умный из нас не занимается ничем иным, кроме болтологии. И я совершенно не уверен в том, что мы правы, считая споры и ругань в кофейнях важным делом, которое развивает умственные способности. Нас привязывает к Стамбулу лишь привычка. Мы живем здесь без всякой цели, бродим с пустой головой и считаем, что мы заняты чем-то очень важным. Только это и держит всех нас в Стамбуле. Только здесь можно успешно внушить себе и другим, что ты великий мыслитель, при этом не пошевелив мозгами! Только в этом притягательная прелесть Стамбула и его среды».

Несмотря на все эти рассуждения, Омер никак не мог расстаться со своим окружением. Еще до женитьбы на Маджиде он, выпивая с товарищами в какой-нибудь забегаловке с нависшим потолком, погружался в эти мысли и, выслушивая глупые остроты или всем известные мудрости, изрекаемые пропахшими анисовой водкой ртами, находил их неуместными, пустыми и никчемными. Он никогда особо не любил своих дружков и никогда особо не ценил их. Тем не менее он часто с тоской вспоминал эти пивные сборища и глупые разговоры, вновь ощущая потребность встретиться и посидеть в мужской компании.

Это желание вновь проснулось в нем с самого начала семейной жизни с Маджиде. Когда его начинали раздражать сослуживцы, директор, влиятельный родственник, бесполезные бумажные операции и жалкий вид кассира, то, помимо желания пойти домой и излить душу Маджиде, появлялось и другое – встретиться и посидеть с друзьями за стаканчиком ракы. Он прекрасно знал, что на этих посиделках ни с кем нельзя поговорить по душам, потому что стоит только завести речь о чем-нибудь серьезном, как непременно натолкнешься на равнодушие или даже насмешку и будешь вынужден молчать. Каждая беседа начиналась с добрыми и искренними намерениями. Но неумение и нежелание собеседников думать, их духовное убожество мгновенно опошляли любую тему, любой разговор. Эти молодые люди ощущали искреннюю и сильную потребность размышлять и делиться мыслями и поэтому каждый раз не теряли надежды, рассуждая: «Соберемся, поболтаем вечерком», делая вид, что не забыли: на этот раз тоже ничем, кроме ругани, эта встреча не кончится.

Тяга к таким беседам усилилась у Омера в последнее время еще по одной причине. Теперь он уже не мог, как прежде, равнодушно сидеть на службе; голова его была занята мыслями о том, как заработать на хлеб, а ведь раньше эти мысли казались ему смешными и нелепыми, и всякий раз, когда эти обстоятельства вынуждали его ограничить свою свободу, в нем поднимал голову неосознанный протест. Он стал искать поводы, чтобы доказать самому себе: «Я свободен и могу делать что захочу».

Однажды он допоздна просидел в пивной с двумя или тремя приятелями только потому, что один из них, когда Омер собрался было уйти, насмешливо заявил:

«Не задерживайте его! Пусть идет! А то ему жена дома всыпет!»

Омер прекрасно понимал, что подобные насмешки не стоят никакого внимания, но, поддавшись неведомому чувству, в тот раз он прислушался к тем словам и с того момента многие поступки совершал с оглядкой на них.