Омер выпил не больше двух рюмок, однако голова у него кружилась. Наступил вечер. Отблески витрин дрожали на лицах прохожих и перепрыгивали с одного на другое. Все, закончив свои важные дела, совершив важные сделки, спешили в свои важные дома важно ужинать и важно засыпать. Улица напоминала муравейник на закате. Только выглядела более беспорядочной и бессмысленной.

Некоторое время Омер медленно брел по тротуару, натыкаясь на встречных.

«Господи, что же я делаю? – внезапно вспомнил он. – Я же домой опоздал». И он понесся домой почти бегом.

– Ну что я за человек? Только сегодня женился и сегодня же забыл об этом, потащившись то туда, то сюда. Правда, Хюсаметтин влип в крупные неприятности. Но как я не подумал о той, кто меня ждет? Как согласился пить ракы? Впрочем, это не так важно. Почему я все-таки согласился? Если бы мне с самого начала хотелось выпить с Хюсаметтином, меня бы меньше мучила совесть. Тогда я считал бы, что поступил правильно. Но я пошел с ним в пивную не потому, что так решил, а просто потому, что не могу никому ни в чем отказать. Неужели меня так легко затащить куда угодно? Я так и не привык проявлять волю в таких делах. И потом, как я мог забыть?.. Ах, эта чертова рассеянность! Внезапно моя связь с миром обрывается, и я принимаюсь парить в пустоте. Надо как-то справляться с собой. Маджиде, должно быть, поможет мне в этом. Расскажу ей обо всех своих слабостях. Во-первых, для того, чтобы не обманывать ее, а во-вторых, чтобы она помогла мне от них избавиться. Удивительная девушка! И как просто, как естественно держится!.. Нет ни одного противоестественного слова, ни одного подражательного поступка! Все только то, что свойственно самой Маджиде!

По мере того как он приближался к дому, нетерпение его росло. Когда он взбежал по лестнице, дыхание прерывалось от долгого бега. В полутемной гостиной он нащупал дверь своей комнаты, однако в этот момент услышал за спиной голос Нихата:

– Где ты пропадаешь? Мы ждем тебя уже час. Ты давно пропал отовсюду. Мы решили сами проведать тебя. Мадам сказала, что тебя нет дома, и почему-то не пустила к тебе в комнату. Вот мы и ждем тебя в этой темнотище!

Омер повернулся на голос и сделал несколько шагов в ту сторону, а потом включил свет и только тогда заметил, что Нихат не один.

– О, Хикмет-бей! Добро пожаловать! Какая честь! – сказал он, пожимая руку маленькому человечку, который по самые плечи утопал в мягких диванных подушках. Хикмет-бей вел курс одного из восточных языков в университете. Он был настолько уродлив, что наводил ужас на тех, кто видел его впервые. Тем не менее среди знакомых он пользовался репутацией самого обаятельного и милого человека. Огромный, загнутый влево нос торчал на крохотном личике, подобно клюву диковинной птицы; кожа на лице шелушилась, как у больного псориазом; короткие толстые пальцы завершались тонувшими в плоти, выпуклыми и обкусанными ноготками. Все это в совокупности производило столь отталкивающее впечатление, что при виде его хотелось зажмуриться. Но говорили, что природа, безжалостно изуродовавшая его тело, пощадила душу. Родом он был из Мараша[34]; он всегда ходил в окружении земляков – устраивал их на работу, помогал; некоторые подолгу жили у него в доме; он пользовался каждым удобным случаем, чтобы помочь или по крайней мере предложить помощь своим знакомым. Низенький, он ходил, выставив голову вперед, постукивая о тротуар своей тростью с костяной ручкой, и, слушая собеседника, прикрывал глаза веками, на которых совсем не было ресниц. Он просиживал до полуночи в кофейнях района Беязид, проводя время в спорах со студентами и преподавателями университета, любил беседы о восточной литературе, о суфизме, о героических поэмах и, не обращая никакого внимания на то, слушают ли его и понимают ли, закатив глаза, читал наизусть целые страницы из сочинений ат-Табари[35]. Его голос то стихал, то внезапно, например в описаниях батальных сцен, переходил на крик; он на разный манер складывал губы, смакуя цепочки благозвучных арабских и персидских слов, и каждый раз вызывал восторги слушателей. Все переглядывались, будто восклицая: «Видите, какие познания! Какая память!» А иногда, войдя в раж, они кричали: «Браво, учитель, браво!»

Омер взял стул и подсел к гостям.

– Как поживаете?

– Где это ты пропадал? – спросил Нихат.

Внезапно вспомнив о своем, Омер вскочил со стула.

– Да разве вы не знаете? Я женился! Влюбился и потом женился!

Гости недоуменно смотрели на него. Омер продолжал:

– Чего вы удивляетесь? Все это случилось в одну неделю, за десять дней. Поразительная вещь. Вы поздравите меня, когда увидите мою жену.

– Даже не видя ее, желаю вам счастья, – произнес профессор Хикмет.

Нихат все еще не верил:

– Кто же она? Когда ты женился?

– Вчера вечером.

– Да ты пьян!

Затем Нихат повернулся к профессору:

– Треплется. Выпил и несет чепуху. Садись, у нас к тебе серьезный разговор.

– Подождите, – сказал Омер. – Сейчас я приведу жену.

Он отправился было к себе. Внезапно остановился. Через дверь, которую он не успел открыть до конца, когда пришел, показалась тонкая фигурка Маджиде. В комнате горел свет, который падал на ее волосы, а лицо оставалось в тени. Омер заметил, что она не улыбается, как всегда, а внимательно смотрит на него серьезным, задумчивым взглядом, он подошел к ней с виноватым видом, смущенный.

– Ты здесь? – спросил он.

На лице Маджиде отразилось недоумение, и она посмотрела на него, словно говоря: «А где же мне еще быть?»

Омер попытался исправить ситуацию:

– Мы же должны были занять другую комнату. Ведь мадам обещала.

Маджиде оценила его находчивость:

– Мы уже переехали. Здесь осталось несколько вещей, я их перенесу. А потом, там нет лампочки. Я ждала, пока ты придешь!

Омер тотчас позабыл о гостях:

– Я сейчас же схожу куплю, – сказал он и прижался к Маджиде.

Маджиде сходила вглубь комнаты и вернулась с сумочкой.

– Сколько стоит лампочка? – спросила она.

– У меня есть деньги, – сказал Омер. «Что это значит? – подумал он. – Почему она спросила, сколько стоит лампочка? Неужели боится дать больше, чем стоит лампочка? Странно». Однако ему тут же стало стыдно из-за собственных мыслей: «Стыдно… Стыдно мне так думать! Девочка просто спросила, сколько стоит лампочка!»

– Ты же сказал, что у тебя всего тридцать пять курушей! Возьми, а то не хватит! – тихо сказала Маджиде, протягивая ему купюру в пять лир.

Омер чуть не расплакался. Втолкнув Маджиде вглубь комнаты, он прошел туда сам, захлопнул дверь ногой и обеими руками обнял ее.

– Маджиде… Женушка моя… Я очень плохой… Ты меня сделаешь человеком! – бормотал он.

Маджиде удивленно спросила:

– Что случилось? Что с тобой?

Омер не решился рассказать, о чем он только что думал. Он соврал:

– Я так поздно вернулся!

– Ты из-за этого? – спросила Маджиде и задумалась, а потом добавила: – Зачем ты так? Зачем это нужно?

Омер сразу понял, что Маджиде имеет в виду. Маджиде не верила ни его объяснениям, ни его отговоркам по поводу позднего прихода домой. В такие минуты, когда он не знал, что делать, и ничего не мог придумать, у него оставался один выход: сбежать. Он торопливо опустил в карман деньги, которые ему дала девушка.

– Я сбегаю куплю лампочку, чтобы мы могли сразу перебраться в другую комнату!

Но как только он открыл дверь, он увидел профессора Хикмета и Нихата.

– А, Маджиде, я совсем забыл. Хочу познакомить тебя с моими друзьями, – с этими словами он взял ее за руку и вывел в гостиную.

Нихат и профессор вскочили со своих мест, вежливо улыбаясь.

– Моя жена. Профессор Хикмет. Мой друг Нихат! – представил их друг другу Омер и, повернувшись к Маджиде, добавил:

– Посиди здесь минутку, я сейчас лампочку куплю и вернусь! – и он бегом пустился вниз по лестнице.

Маджиде посмотрела ему вслед. Потом она повернулась к гостям и улыбнулась.

Поколебавшись, Нихат произнес:

– А я впервые видел вас на пароходе.

Маджиде покраснела и опустила глаза. Она сразу же поняла, на каком пароходе видел ее Нихат. Она испугалась, ведь с тех пор прошло так мало времени. Прошло меньше двух недель. Но как все переменилось за это время! Ей подумалось, что даже нескольких лет не хватит на то, чтобы уместить все события этих двенадцати дней.

Когда она подняла глаза, то встретилась со взглядом профессора Хикмета, который ее рассматривал. Взгляд этого человека, возраст которого определить было невозможно, возмутил ее, и она тут же подумала о том, какое отвращение вызвало у нее пожатие его холодной, влажной руки.

Все трое неловко молчали. Никто из них не мог найти общую тему для разговора, и, встретившись глазами, они лишь натянуто улыбались, когда вдруг профессор Хикмет произнес:

– Откуда вы родом, дочка?

– Из Балыкесира.

Профессор с довольным видом кивнул.

– То есть ты из Анатолии! Как замечательно! Кажется, Омер тоже оттуда?

– Да…

– Омер – славный парень!

– И хороший друг! – перебил Нихат. – Только очень разбрасывается. Его надо направлять. А то он немного рассеянный.

Эти слова рассердили Маджиде. Она сама знала, каков Омер, и догадывалась, что и другие могут думать о нем подобным образом. Но обсуждать Омера вслух, при ней, показалось ей совершенно неприличным.

Тут профессор Хикмет, глядя ей в лицо, сказал:

– А еще он очень умный.

– Только не находит применения своему уму, – опять беспардонно вставил Нихат. – Не может посвятить себя какому-либо делу. Совершенно нецелеустремленный.

В это время на лестнице послышались шаги Омера. Все трое повернули головы. Вошел взмокший Омер, его влажные волосы падали на лоб, в руках у него была лампочка.

– Держи, – сказал он, подойдя к Маджиде.

Девушка тотчас же ушла в новую комнату. Оставив открытой дверь, чтобы внутрь светил свет из гостиной, она ввернула лампочку, а потом принялась расставлять вещи.

В это время Омер опустился в одно из кресел рядом с приятелями, принял усталый вид и погрузился в свои мысли.

– Что с тобой? – спросил Нихат. – Ты чего такой задумчивый?

– Сегодня один мой знакомый рассказал очень грустную историю… Расстроен из-за него.

Не дожидаясь расспросов, он рассказал гостям историю Хюсаметтина-эфенди. Профессор Хикмет слушал невнимательно, следя глазами за Маджиде, то и дело переходившей из одной комнаты в другую, но качал головой, хмурился, делая вид, что внимательно следит за рассказом Омера. Нихат вначале тоже был занят своими мыслями, но под конец вдруг заинтересовался. Он даже вытянул шею, стараясь ничего не упустить. Он несколько раз перебивал Омера, чтобы уточнить некоторые детали.

Закончив рассказ о напастях кассира, Омер сказал:

– Жалко беднягу. Если б вы только знали, какой это замечательный человек.

– Разве можно его жалеть? – внезапно вскинулся профессор Хикмет. – Ни в коем случае нельзя жалеть человека, который прикарманил государственные деньги, по какой бы то ни было причине.

– Но он ведь против своей воли сделал это!

– Ну и пусть. Это не оправдание. Будь я на твоем месте, я сразу сообщил куда следует.

Омер растерялся. Он никак не мог осознать, что профессор Хикмет, человек, известный своей добротой и готовностью помочь каждому, способен быть таким безжалостным.

– У этого человека большая семья. Всю свою жизнь он был честен… – он попытался было вступиться за кассира. Профессор перебил его:

– Не вздумай защищать таких подлецов! Всем им надо снести голову!

Омер подумал:

«Надо же, вроде добрый человек, а совершенно не способен на сочувствие», а вслух сказал:

– Разве можно так судить о человеке, попавшем в беду? Истинное добро – когда помогаешь незнакомцу; тем не менее мы спешим на выручку только к друзьям, остальных же, не задумываясь, осуждаем.

А профессор вновь не отрывал глаз от комнаты, где была Маджиде. Омер взглянул на Нихата и увидел, что тот тоже задумался.

– О чем ты думаешь? – спросил Омер приятеля.

– История с кассиром еще не выплыла наружу?

– Нет. А почему ты спросил? Собираешься донести?

– Что ты, душа моя. Просто так!

Помолчав немного, Нихат снова спросил:

– В вашей кассе бывает много денег?

– Иногда бывает много. До четырех-пяти тысяч. Иногда и больше. Зачем тебе это?

– Просто так, интересно. Значит, никто бы не узнал, если бы этот тип украл и больше?

Омер разозлился:

– Что значит украл? Какие ты странные слова употребляешь! Не умеешь ты понимать людей… Ты считаешь, что все автоматы и все, что мы делаем, заранее предопределено. А произойдет какая-нибудь поломка – человека нужно разобрать да выбросить. Как можно отрицать, что даже у самых сильных людей бывают минуты слабости, когда они вынуждены поступать против своих желаний! И такие поступки не делают никого ни хуже, ни лучше!

Нихат махнул рукой, чтобы он замолчал.

– Хватит. Ты вот-вот заведешь свою любимую пластинку о дьяволе внутри нас. Я ни о ком не сужу плохо. Я только хочу разобраться, в чем дело. Могу сказать только, что я не сторонник прощения людям их слабостей. Быть сильным – прежде всего! Сила оправдывает любой поступок. Жалость к слабым – просто слабость.

Омер ничего не ответил. Нихат нередко вскипал и начинал произносить пламенные речи. Вообще, он был довольно хорошим другом и человеком неглупым, но нередко, особенно в своих статьях, проявлял неожиданную для такого тщедушного человека ярость и нездоровую нервозность. Когда он говорил свободно и непринужденно, то производил впечатление сообразительного и насмешливого парня. Омера всегда изумляло, что такой человек пишет статьи про игры разума, исполненные такого слепого фанатизма, что они не могут обратить на себя внимание почти никого, кроме нескольких невежественных студентов, возомнивших о себе невесть что. Однажды он сказал об этом Нихату, тот ответил:

– Мне-то какая разница? Может, я именно с этими невеждами и собираюсь делать большие дела!

Тогда Омер не принял его слова всерьез и только рассмеялся. Однако постепенно он понял, что в это нужно поверить.

В последнее время Нихат не разлучался со своей компанией и постоянно произносил перед ними длиннейшие речи.

Оба гостя поднялись одновременно. Нихат сказал:

– Пока что до свидания. Заглядывай иногда к нам. Я-то на днях зайду к тебе снова. Надо кое о чем подробно поговорить. А сегодня пора оставить молодожена в покое.

Профессор Хикмет обнял Омера и, притянув к себе, доверительно спросил:

– Скажи-ка, как твои дела? Деньги нужны? Если что-то нужно, сразу говори мне, не стесняйся, помогать друзьям – наша обязанность. Могу сейчас оставить тебе несколько лир.

Увидев унылый взгляд Омера, профессор вытащил кошелек.

– Сколько нужно? Этого хватит? – и протянул купюру в десять лир.

Омер все так же покорно молчал, но затем нерешительно протянул руку и взял деньги.

Гости сделали несколько шагов к приоткрытой двери комнаты, Маджиде вышла к ним, и они попрощались, пожав друг другу руки.

Потом молодые супруги сидели друг против друга на стульях и осматривали свое новое жилище так, словно хотели хорошенько запомнить, как оно выглядит, но при этом каждый думал о том, чем не решался поделиться с другим.

Омер говорил себе:

«Зачем только я взял у этого типа деньги? Особой нужды в них нет. Денег Маджиде и тех, что я взял у Хюсаметтина, вполне хватило бы на хозяйство. И я все-таки не удержался, не смог отказаться. Зачем я взял эти деньги и даже изображал что-то перед ним, пытаясь разжалобить его? А ему только того и надо. Несколько лир потеряет, ему совсем неважно. Зато появится еще один человек, который обязан ему. И все еще больше будут говорить о его доброте – а он будет доволен! Он хочет быть живым памятником добродетели. Неужели это так уж плохо? Вот бы у всех были такие слабости… А потом, кто знает? Может, человек действительно из тех, кто испытывает потребность творить добро и делает это бескорыстно… Сами мы не можем быть добрыми и поэтому стараемся умалить доброту других, обвиняя их в саморекламе, лицемерии и в желании заслужить благодарственные молитвы».

А в это время Маджиде думала о своем:

«Следует ли мне сказать обо всем Омеру? Эти его приятели мне совсем не понравились. Один из них крайне уродлив… Это не его вина, что поделаешь? Но и не моя. И потом, какими липкими глазами он рассматривает людей! И другой такой же, его взгляд мне тоже не понравился. Смотрит, будто покупать людей собирается. А потом, как же это было невежливо! Смеет при мне называть Омера глупцом… Однако сколько же минут мы проговорили? Не могу же я судить о людях, которых толком не знаю, и к тому же еще жаловаться на них Омеру. Все же это его товарищи. Если бы он не находил в них никаких достоинств, то не дружил бы с ними. Не буду я ничего ему говорить. Надо привыкнуть к этим людям. Может быть, что-то пугает меня просто потому, что я здесь чужая».

На этом месте рассуждений взгляды Омера и Маджиде встретились, и они мгновенно позабыли обо всем, кроме одного: они наконец одни в чистой и уютной комнате. Тут они не могли уже думать ни о чем, кроме друг друга, с удовольствием воспользовавшись ситуацией.

Но все же у обоих на душе было немного грустно, потому что впервые за время своего знакомства они предпочли умолчать о том, что думают. Они могли не признаваться в этом даже самим себе, но это все равно было так.