Когда Омер открыл глаза, он увидел, что Маджиде давно проснулась и даже уже встала и оделась. В халате, который она накануне достала из чемодана, она сидела у стола и задумчиво глядела перед собой. Омер некоторое время наблюдал за ней. Только теперь он разглядел, как красива ее изящная шея, сиявшая белизной под заправленными за уши волосами. «Отчего я не проснулся, когда она встала и одевалась», – пожалел Омер. Потом заметил, что сильно проспал. «Опять я прогуляю контору! Это я уж слишком. Если меня прямо сейчас выгонят, то мы пропали. Я во что бы то ни стало должен сегодня пойти в контору. Нужно бы переговорить с нашим важным родственником. Расскажу ему все, скажу, что женился или, лучше сказать, что собираюсь жениться. Может, найдет мне место получше. На сорок две лиры семью не прокормить… Но, главное, надо подумать, как быть сегодня. Кажется, у меня оставалось что-то около тридцати пяти курушей. Что на них можно сделать? Как я скажу ей об этом?»

Омер пошевелился, кровать скрипнула, и Маджиде повернула голову. Увидев, что он проснулся, она улыбнулась. Эта улыбка придала ее бледному и сейчас немного осунувшемуся лицу еще более невероятную привлекательность. «Благодарю тебя. Я люблю тебя. Ты привел меня к счастью!» – говорила ее улыбка, и от ее вида юноше показалось, что в душе у него распускается цветочный сад, аромат которого он вдыхает полной грудью.

Омер вскочил с кровати. Ступая босиком по грязному ковру, он подошел к Маджиде и обнял ее, прижавшись лбом к ее лбу. Он гладил ее шею, красоту которой только что разглядел, и, запустив пальцы в завитки волос на затылке, прижимал к себе ее голову.

Потом они разомкнули объятия, и он быстро оделся. Стараясь говорить как ни в чем не бывало, он сказал:

– Я сейчас сбегаю в контору, постараюсь занять немного денег.

Маджиде снова улыбнулась:

– У меня есть немного… До конца месяца дотянем. Да и не так уж долго осталось!

Омер вышел из комнаты. Вскоре он вернулся вместе с хозяйкой.

– Это моя жена!.. Мадам, наша хозяйка! – представил он их друг другу.

Мадам носила черное платье, а на вид ей было лет сорок пять – пятьдесят, волосы были собраны в тугой узел на затылке, а на лице вечно было недовольное выражение. Мадам долго разглядывала Маджиде, затем перевела взгляд на Омера и проговорила на плохом турецком языке с сильным акцентом:

– Очень рада! – повернувшись к Маджиде, она добавила: – Я вам дам соседнюю комнату. Она несколько больше. Сейчас мы в ней уберем, подметем, и сегодня сразу переедете.

Омер позавтракал вместе с Маджиде в маленькой закусочной по соседству, а затем сел в трамвай и уехал на почту. Маджиде вернулась к мадам, чтобы переехать в другую комнату.

Когда Омер, взбежав по каменным ступеням, влетел в контору, он увидел, что никого из сотрудников нет на месте. Все ушли обедать и еще не вернулись. Он сел за свой стол, зарегистрировал несколько документов, лежавших перед ним, и, не зная, чем бы еще заняться, стал перелистывать бухгалтерские книги, назначение большинства из которых он забыл. Теперь он решил взяться за работу как следует, чтобы показать всем, что он честно заслужил свое жалованье. Нужно было найти такое место в жизни, где он будет прочно стоять на ногах. Никогда прежде он не ощущал такой потребности, и сначала это его обрадовало, однако вскоре он задумался. Неужели он начал меняться – так быстро? В это время в контору начали возвращаться с обеденного перерыва чиновники и, увидев на работе Омера, который никогда не славился усердием и постоянством, удивленно смотрели на него: коротко поздоровавшись с ним, они рассаживались по своим рабочим местам.

Омеру так хотелось встать и объявить всем и каждому: «Я женился… Сегодня женился. Теперь у меня есть семья… Теперь я, как многие из вас, буду ходить сюда с мыслью о хлебе насущном и буду стараться угождать начальству». А потом он подумал: «Какая там еще женитьба! Ни свадьбы, ни обручальных колец. Надо мной просто посмеются. Да и потом, разве посторонних людей интересует что-либо, не имеющее отношение к ним самим? Пожалуй, разве что иногда как тема для сплетен».

Однако Омер не удержался от того, чтобы не поведать свои новости кассиру. К тому же он намеревался попросить немного денег в долг. Денег Маджиде могло бы хватить до конца месяца, но не мог же он брать у нее деньги даже на проезд.

Он встал и направился в комнатку Хюсаметтина. Но едва войдя туда, он растерялся. Они не виделись, возможно, всего неделю, но за эту неделю кассир сильно изменился. Он зарос щетиной, глаза ввалились, выражение лица стало опустошенным и даже немного диким. Первым заговорил Омер:

– Что случилось, Хюсаметтин-бей? Как вы плохо выглядите!

Кассир поднял очки на лоб и несколько мгновений разглядывал юношу. Однако Омер почувствовал, что тот вовсе не замечает его, а только наобум переводит взгляд, пытаясь собраться с мыслями.

– Мы не виделись целую неделю, – сказал Омер. – У меня появилась важная новость!

Хюсаметтин-эфенди наконец произнес:

– Садись, рассказывай!

Однако он сказал это Омеру только из вежливости, было ясно, что на самом деле он думает о своих заботах.

– Сначала вы расскажите. У вас что-то случилось?

– Ой, не спрашивай, а лучше расскажи про себя. Что стряслось?

«Аллах, Аллах, – сказал про себя Омер, – что это с нашим кассиром? Он и накануне был какой-то странный. Но сегодня особенно… Впрочем, ладно, не выдержит, расскажет».

– Знаете, я женился!

Хюсаметтин немного оживился и с любопытством спросил:

– Когда? На ком? Где? А мы ничего и не знали!

Омер рассмеялся:

– Откуда вам было знать! Я сам не понял, как это случилось, но истина заключается в том, что сегодня дома меня ждет жена, и я должен заботиться о ней.

Хюсаметтин поглядел на него с нескрываемым сочувствием.

– Да благословит вас Аллах… Пусть брак принесет вам счастье. Я знаю, что ты парень с головой.

Омер заметил, что кассир еле удержался от того, чтобы не сказать: «Я знал». Он улыбнулся:

– Я что, сделал глупость?

– Нет, дорогой, надеюсь, нет.

Омер попытался рассказать, как все произошло. Он многое изменил в своем рассказе, сказав себе, что нехорошо выставлять девушку в дурном свете, никто не должен думать о ней что-либо плохое, пусть даже за глаза.

К концу своего рассказа он увидел, что Хюсаметтин-эфенди снова погрузился в свои мысли и совершенно его не слушает. Ему стало тоскливо, он вернулся к себе за стол и до вечера просидел, ничего не делая, однако изо всех сил мечтая наконец начать работу. Несколько раз он подходил к начальнику канцелярии за объяснениями по поводу реестров. Тот отвечал ему серьезно, а сам подсмеивался: кого ты пытаешься обмануть, нам ли не знать, чего ты стоишь и благодаря кому здесь держишься.

Когда коллеги принялись закрывать ящики и готовиться к уходу, Омер понял, что приближается конец рабочего дня. Когда он вспомнил о доме, то его охватила радостная дрожь. Дома его ждала Маджиде. Впервые он не поморщился, подумав о пансионе и о хозяйке-гречанке. От его напускного трудолюбия и старательности не осталось и следа. Ему захотелось немедленно выскочить на улицу и бежать домой. В дверях он столкнулся с кассиром. Тут Омер вспомнил, что собирался попросить у него денег взаймы.

– А я как раз к вам шел, – соврал он.

– А я собирался зайти к тебе… Пойдем вместе.

Кассир не раскрывал рта, пока они не вышли на улицу. Они направились к Сиркеджи[31], и когда они прошли несколько метров, Хюсаметтин заговорил.

– Послушай меня, сынок, – сказал он. – То, что ты рассказал мне сегодня, – это все всерьез?

Омер рассмеялся:

– Вы это всерьез спрашиваете?

– Откуда мне знать? Оказывается, ты из тех, кто быстро оборачивается!

Молча они прошли еще несколько шагов.

– Хоть и нехорошо вводить в соблазн молодожена, ну да ладно, попытаюсь: пойдем вместе, пропустим пару стаканчиков. Мне нужно серьезно поговорить с тобой. На этот раз действительно серьезно. Ты поймешь, как плохи мои дела! До чего я докатился, собираюсь обратиться к тебе за советом!

Омер не собирался никуда ходить, по крайней мере этим вечером. Но вид Хюсаметтина мог встревожить любого. Несмотря на всю свою безалаберность, Омер был добрым человеком и почти никогда не мог отказать, если его о чем-нибудь просили. Множество раз бывало, когда Омер спешил по делам, его останавливал на улице какой-нибудь приятель – просто поболтать, и Омер никогда не решался перебить его речи и не решался сказать: «Я спешу, у меня дела». А слова Хюсаметтина-эфенди очень заинтересовали его. И он решился:

– Хорошо. Давайте пойдем, только я не пью, – сказал он.

Они зашли в маленькую пивную рядом, у трамвайной остановки. Слева высокая стойка, справа – один за другим три маленьких столика. За одним из них сидел одноглазый человек с искалеченной рукой. Он глотал ракы стаканчик за стаканчиком, и после каждого глотка лицо его странным образом подергивалось.

Кассир тоже быстро сделал несколько глотков из стаканчика и, подождав, пока Омер, вопреки намерениям все же заказавший ракы, пригубит, без всяких предисловий перешел прямо к делу:

– Тянется это, друг мой, уже давно. Вот уже два месяца я потерян. Ты знаешь, что я не из тех, кто преувеличивает всякую мелочь. Да и я готов вообще и всегда наплевать на все. Однако я потрясен тем, что совершил поступок, который, дожив до своих лет, ни разу не делал и который совершил, может быть, по воле обстоятельств, против своей воли, но все же совершил. Я боюсь, что здравомыслие окончательно откажет мне. Если есть хоть один шанс из тысячи выпутаться из этого дела, то я упущу и его. Ты знаешь, просить совета не в моем характере. Но, может быть, твоя молодая голова все же снесет какую-нибудь золотую мыслишку. Ладно, нет смысла тянуть. Расскажу тебе вкратце все с самого начала: не помню, рассказывал ли я тебе раньше о своем шурине? Он агент по продаже недвижимости, здесь, в Сиркеджи. На самом деле нет такого дела, куда бы он не сунул свой нос. Начиная от спекуляции земельными участками и кончая набором прислуги на дом, хористок для баров и актрис для театральных трупп. То разбогатеет и приезжает к нам в гости на автомобиле, то люди видят, как его ведут в участок. У нас с ним были неважные отношения. Но все же он мой родственник. У мерзавца две дочери, два солнышка, которых я люблю, словно собственных детей. Стоит их отцу прогореть на очередной афере, как у них начинается голодный период, и девочки вместе с матерью перебираются к нам, потом, месяца через два-три, Исмаил-бей, то есть мой шурин, в мое отсутствие приезжает за ними на машине и увозит к себе. Так продолжается уже лет пятнадцать. На этот раз я долго ничего не слышал о нем. Два месяца назад ко мне прямо в кабинет пришел какой-то человек. Говорит, что он адвокат, и сообщает, что шурин мой арестован и хочет меня видеть. «Аллах-Аллах», – сказал себе я. Отпросился с работы и пошел в тюрьму. Шурин рассказал долгую историю. Нашел он одному человеку служанку, а человек был холостой, девушка несовершеннолетняя, что-то у них там приключилось. Короче говоря, наш благородный Исмаил-бей на пару с одной пожилой «дамой» угодил в тюрьму за понуждение к проституции. «Помоги мне, братец, – умолял он. – Я здесь ни при чем. Это все мой секретарь без моего ведома провернул. А я обязательно должен выйти на свободу!» Очень любит он, скотина, прихвастнуть. «Мой секретарь», «мой представитель», «мой агент» – постоянно так говорит. Изображает из себя важного человека. Наконец понял я, что ему было нужно. Двести лир. Такова была сумма залога, и тогда бы его выпустили. «Мне причитается в восьмидесяти местах, в банках лежат деньги, только взять их не могу, ведь я арестован. Кроме того, не хочу, чтобы кто-нибудь узнал об этом позоре. Не знаю, что мне делать. Ради Аллаха, что-нибудь придумай. В тот же день, как меня выпустят, никаких проблем, сразу все тебе верну». Сначала до меня не дошло. Но он, подлец, стал умолять меня: то обидится, то заплачет, то вдруг стал возмущаться, что это я заупрямился из-за такой маленькой суммы. Наконец я сказал: «Посмотрим, что-нибудь придумаем!» А он мне отвечает: «Смотри, думать некогда. Если я завтра-послезавтра не выйду, то прогорим совсем, несу тысячные убытки!» Я по глупости ему поверил. Вернулся в контору, думаю, не у кого попросить двести лир. Деньги ведь немалые. Черт возьми, вспомнил его дочек, жалко стало. Он ведь сказал, что, как выйдет, в тот же день вернет деньги. Был он хорошо одет, я подумал, что он сейчас при деньгах. Взял я из кассы двести лир и уплатил залог. После этого началась беда. Как только Исмаил-эфенди вышел, он принялся за старое, как был мошенником, так и остался. Когда его выпустили из тюрьмы, я сказал: «Ну, братец, пойдем, сейчас же неси деньги, чтобы я мог их положить обратно в кассу». А он и отвечает: «Поздно уже, завтра что-нибудь придумаем». Этого оказалось достаточно, чтобы раскрыть мне глаза. Его манера обещать была мне известна и раньше. Началась борьба, конец которой я отлично предвидел. Я уже сказал, что надежды не было никакой. Когда я пришел в комнатенку, которую он называл своей конторой, то понял, в каком он положении. Наврал он про восемьдесят мест, где ему якобы должны были деньги, про счета в банках тоже. Как бы он ни крутился, даже десяти лир ему взять было негде. Очевидно было, что и продать тоже нечего. В этот раз пришлось мне умолять его – только понапрасну. Подумай только, такой человек, как я, который всю жизнь старался жить так, чтобы никому ни в чем не быть обязанным, стал умолять этого негодяя, говорить ему о детях, о жене, о двадцати годах безупречной службы. Но мерзавец же не человек. Да и будь он человеком, что он мог бы сделать? Сейчас он обманул меня в тюрьме. И сделал он это от безысходности. Главную подлость он совершил, обманув меня в тюрьме. Но не совершить ее он не мог. Всякий раз, когда я настаивал со слезами на глазах, он отвечал мне: «Что я могу поделать, братец? Сам видишь, в каком я положении. Дела внезапно пошли совсем плохо. Постарайся где-нибудь найти. Как только закончится наш суд, тебе возвратят залог, и все уладится!» Подлец не верил, что мне неоткуда было взять денег. А суду его конца не видно. Да и не такое это было дело, чтобы его могли решить за десять-пятнадцать дней. Между тем я должен был вернуть деньги в кассу до начала месяца. Если бы нагрянула проверка, я бы погорел еще раньше. Но в начале месяца все непременно обнаружилось бы. Наконец наступило первое число. Я стал то и дело уходить из конторы, и это все заметили. Я был в безвыходной ситуации. Если бы у меня не было надежды, я пошел бы и сам все рассказал директору. Но проклятая надежда, что дело его вот-вот решится и мне вернут залог, толкнула меня на поиск другого выхода. Подводя баланс и подсчитывая оставшиеся в кассе деньги, я сделал в бухгалтерских книгах несколько небольших ошибок или, будем называть вещи своими именами, – подлог. Все поправлю, когда верну деньги, решил я. Пусть в книгах и будут подчистки, но касса-то сойдется. Так что неважно! Сделают мне выговор, тем и кончится. И вот так тянется уже два месяца. Чтобы ничего не выплыло наружу, я вынужден производить новые подчистки. С каждым днем все глубже погрязаю в трясине. Но что же мне делать?

– Ну а как суд? – спросил Омер.

– Суд? Только вчера я ходил в суд узнавать. Ждут свидетеля из Хайраболу[32] и свидетельских показаний из Бартына[33]. Похоже, Исмаил-бея признают виновным, и поэтому он старается затянуть дело, но мне, наоборот, нужно, чтобы оно кончилось как можно скорее, осудят его или нет.

Хюсаметтин задумался. Потом заговорил снова:

– Иногда мне хочется признаться во всем и закончить свои мучения. Но ведь у меня семья, дети, что мне с ними делать, дорогой? Им не у кого кормиться, кроме меня. Шесть душ. И потом, за это дадут не меньше пяти лет. Разве можно столько отсидеть? Что скажешь?

Омер молчал, хмурил брови.

– В самом деле, положение скверное. Значит, денег вы нигде не можете достать? В таком случае остается только ждать, насколько это возможно, пока кончится процесс.

Хюсаметтин-эфенди кивнул: «Это я и без тебя знаю!» Осушив стаканчик с ракы, он поднялся из-за стола. Они вышли на улицу. На улице он заговорил снова:

– Я рассказал тебе все это вовсе не для того, чтобы получить от тебя какой-то совет. Надо было выговориться, думал, легче станет. Получилось наоборот. Пока я тебе рассказывал, окончательно убедился, что дела мои так плохи, что хуже и быть не может. Оказывается, я до этого самого момента пытался обмануть себя. Но теперь у меня не осталось никакой надежды. Теперь я лучше вижу, что ждать, что дело наладится, не стоит. Ты, кажется, тоже хотел мне что-то рассказать? – неожиданно спросил он, меняя тему разговора. – О чем?

Омер уже забыл о своем намерении попросить у него денег, и ответил:

– Когда? Да нет, ничего я не хотел…

– Ты ведь сказал, увидев, что я собираюсь уходить, что шел ко мне. Ты денег хотел взаймы попросить?

Теперь Омер все вспомнил и молча смотрел на Хюсаметтина.

Тот спросил:

– Сколько?

– Две-три лиры. Но как…

– Не беспокойся, – горько улыбнулся Хюсаметтин. – Это осталось от получки, не краденые. К тому же я знаю, что на такие вещи ты внимания не обращаешь… Бери!

И он вытащил кошелек. В нем лежали четыре бумажные лиры. Три из них он протянул Омеру. Они разошлись.