Некоторое время она стояла на каменных ступенях крыльца и чего-то ждала. Она не знала, что делать и куда идти. Денег хватало на то, чтобы пожить пару дней в гостинице, а затем… затем вернуться в Балыкесир.

Внезапно она застыла. Когда она собирала вещи и уходила из дома, она даже представить не могла, что ей придется вернуться в Балыкесир. Ей хотелось только одного: сбежать из этого дома… Куда именно? Она не подумала об этом. Воспоминания о Балыкесире вызвали у нее дрожь. Неужели там было хуже? С чего? Теперь у нее нет своего дома, ни одного. Поехать к замужней сестре и жить там вместе с матерью? Значит, дела отца кто-то приводит в порядок… Но недаром дядя Галиб сказал: «Неизвестно, останется ли после этого что-нибудь…»

Снова, как во время разговора с тетей в гостиной, в голове у Маджиде зазвенело и затуманилось. Она устало закрыла глаза, и перед глазами понеслись уличные вывески. Маджиде представила старшую сестру, которая постоянно ревновала своего нувориша-мужа с наглой улыбочкой ко всем, даже к собственной сестре и матери. А потом Маджиде представила ночное море… Сначала, на лодке, море напугало ее, но затем, при свете луны и под влиянием речей Омера, показалось ласковым и манящим. Его глубины завораживали и будоражили любопытство.

Ее дыхание участилось, стало прерывистым. Колени дрожали. Она уже собиралась опуститься прямо на каменное крыльцо. Внезапно она вздрогнула и открыла глаза. Слова застряли у нее в горле, беспричинная легкость и радость охватили ее.

– Вы все это время были здесь? Что вы делали? Откуда вы здесь?

Омер молча смотрел на нее. В уголках его губ играла грустная улыбка, которой Маджиде прежде не видела. Он протянул ей руку. Она взяла его за руку и спустилась по ступеням. Их лица оказались так близко, что оба чувствовали дыхание друг друга. Смотрели друг другу в глаза. В этот момент они успели понять друг про друга больше, чем за все время многочасовых бесед.

Маджиде опустила глаза:

– Вы меня ждали?

– Да…

Омер недолго помолчал и добавил:

– Я знал, что сегодня вечером вы выйдете опять.

Они шли какое-то время по улице. Только у трамвайной линии Омер спохватился:

– Аллах, какой же я тупица! – забрал он у Маджиде тяжелый чемодан. Некоторое время они шагали молча. Улицы стали еще тише и безлюднее, чем были те, по которым они шли у дома Маджиде. Последние трамваи уехали в депо, оставив рельсы, зияющие между плитами мостовой, как разрезанные ножом щели, отдыхать на несколько часов.

Омер поставил чемодан и остановился.

– Сам не могу объяснить, как это вышло. Но предчувствие подсказало мне не отходить от вас далеко этой ночью. Я несколько раз доходил до угла и все равно возвращался. Да и каждый вечер, когда я провожал вас до вашего… то есть до этого дома, меня не отпускало какое-то неприятное чувство. Я чувствовал, что пребывание в доме у тети Эмине, в особенности пребывание такого человека, как вы, долго продлиться не может и однажды вечером завершится какой-нибудь отвратительной сценой. Я всякий раз думал: «Как они встретят Маджиде, если еще не спят?» – и каждый раз дрожал, словно бы был на вашем месте. Всякий раз, когда я провожал вас, это чувство не отпускало меня, но еще ни разу оно не было таким сильным и не превращалось в уверенность, как сегодня вечером.

Он поднял чемодан и снова пошел по улице. Глядя прямо перед собой, он продолжал:

– Сегодня я никак не мог заставить себя уйти. «А вдруг я ей понадоблюсь?!» – думал я. Я знал, что малейшее слово с их стороны, в какое время бы оно ни было произнесено, заставит вас немедленно покинуть этот дом. Не удивляйтесь… Я знаю вас так же, как самого себя. Может быть, даже лучше…

Он переложил чемодан в другую руку и, повернувшись к Маджиде, улыбнулся.

– Вот видите, интуиция не обманула меня, – сказал он. – Вы понимаете, как крепко связаны наши души?

– Я удивлена, – только и ответила Маджиде.

Омер отчего-то рассердился и пробормотал:

– Я тоже.

И тут же принялся мысленно ругать себя:

«Что я позволяю себе? Что за глупости я говорю? Да, я ждал ее сегодня ночью… Да… На этот раз действительно что-то подсказало мне, что нельзя уходить… До этого места все верно и хорошо… Однако додуматься использовать это… девушку, у которой, несмотря на все самообладание, наверняка сейчас буря на душе… И пытаться поймать ее на этом, играть на том, чего она совершенно не знает… Какая пошлость!.. «Я знаю вас, как самого себя…» К каким же глупым уловкам я прибегаю! А себя я насколько знаю? На какой примитивный обман я решился: «Предчувствовал, что понадоблюсь вам сегодня…» То есть я все знал заранее… О господи… Предчувствовал… Теперь глядите, «как близки наши души»… Бедные души, если таким образом доказывается их близость… Зачем нужно было все это говорить? Неужели я нуждался во всех этих приемах? Как она спокойно и уверенно идет рядом со мной!.. Зачем же так пошло заманивать ее в западню? Она вовсе не из доверчивых. Сказала же она: «Я удивлена…» Что она имела в виду? Эту случайную встречу или… пустоту моих слов? Логичнее думать, что второе. «Я удивлена…» В этих словах нет ни капли доверия ко мне. Как мало мы знаем о том, что происходит в нашей внутренней жизни, о событиях, происходящих внутри нас! И это верно. Часто бывают обстоятельства из области душевного мира человека, в которые разум не слишком вмешивается. И это тоже верно! И ведь существует много всего подобного, и это может считаться истиной! Но использовать все эти чувства в качестве обслуги своих желаний, пытаться приспособить в своих интересах то, над чем мы не вполне властны… Разве не является лучшим доказательством нашей неправоты то, что мы ничего не смыслим в сути этих обстоятельств?»

Омер шел, нахмурившись, то и дело кивая головой в подтверждение своих мыслей, вновь и вновь перебирая их, выискивая уязвимые места, дабы предаться самобичеванию.

«Начнем рассуждения издалека. Откуда я знал, что именно сегодня понадоблюсь Маджиде? Я сказал, что каждый вечер, когда мы расставались, меня обуревали подобные тревожные мысли. И это не ложь. Я же хорошо знаю семью тетушки Эмине. Достаточно было Маджиде несколько раз вернуться домой поздно, как они тут же начали бы допекать ее. Совершенно очевидно, что после смерти отца Маджиде могла принять близко к сердцу любой пустяк, преувеличить его и мгновенно решиться на действие. Ясно также, что она из тех людей, кто никогда не сомневается в принятом решении. Но что же случилось сегодня вечером? Мы расстались как всегда. Я повернулся и медленно добрался до трамвайной линии на проспекте… И тут внезапно та мысль посетила меня – точнее сказать, охватил страх: что, если беда случится именно сегодня ночью, а Маджиде останется одна?.. Но откуда взялся этот страх?.. Ведь я повернулся и пошел, как всегда. Неужели не произошло ничего необычного? Нет, не было ничего необычного! Но как же не было? Конечно же, было».

Он усмехнулся. На его лице отразилось не удовлетворение, а скорее самоуничижение.

«Как я поступал каждый вечер? Медленно отходил на сорок-пятьдесят метров от ее дома в сторону трамваев, изредка останавливался и пытался представить себе: «Сейчас она на лестнице. Сейчас – у своей двери. Вот она вошла к себе в комнату». И обычно, стоило мне вообразить, что она переступила порог, как в ее окне вспыхивал свет. И сегодня все было точно так же. Но в момент, когда я сказал себе: «Сейчас она в комнате» – и обернулся, света в ее окне не было. Я подождал немного, но свет не загорался. Наверное, она разделась и легла, не зажигая света, так как уже поздно, решил я. Но ведь могла быть и другая причина: ее задержали где-нибудь, прежде чем она успела уйти к себе в комнату… Об этом я не подумал… А может, и подумал, кто знает. Главное, что именно с этого момента зародилась моя тревога. Было ли что-нибудь тревожное в том, что свет не загорелся – как всегда? Конечно… И в этой ситуации мысли мои, помимо моей воли, сосредоточились на этом, при этом мне подумалось, что причина тревоги была в чем-то ином, а я, сам не понимая, в чем дело, испугался… Но что же во всем этом сверхъестественного? И какое это имеет отношение к родству душ? Неужели прав Нихат? И я действительно витаю в облаках? Не думаю… Все люди примерно одинаковы. Что изменится от того, чтобы видеть у других такие же недостатки, как у меня?»

Он снова переложил чемодан в другую руку и подумал: «Интересно, а куда мы идем? Очевидно, ко мне. Конечно, ко мне… Что еще можно тут сделать? Очевидно, что было заранее предопределено: наши жизни соединятся. А такое неожиданное воссоединение, наверное, даже лучше. Аллах, как же я люблю ее! Ну и вот, она идет рядом со мной… Ее рука касается моей, она, нисколько не колеблясь, идет ко мне, в мой дом, будет спать в моей постели… Что может быть удивительнее этого? Как же это я сдержал себя, как же я до сих пор не обнял ее, не поцеловал ее руки, лицо, почему же я до сих пор не плачу и не осыпаю ее словами благодарности? Теперь мне страшно даже думать о будущем… Я чувствую такой страх перед счастьем… Держать ее в объятиях… Или даже просто смотреть на ее лицо, подолгу гладить ее руки и сидеть рядом, зная, что теперь мы вместе навсегда. Теперь это реальность, а ведь я до сих пор не решался даже мечтать об этом… И сейчас не следует заходить слишком далеко в своих мечтах. Иначе все обратится в пошлость и мерзость. Можно сказать, что я взял под опеку девушку, у которой только что умер отец, и к тому же она против своей воли была вынуждена покинуть дом родственников. Будет ужасно, если взамен дам ей понять, что требую от нее благодарности или что надеюсь на это… Аллах, Аллах! Ну и мысли у меня! Какие мерзкие мысли лезут мне в голову! Если эта девушка хотя бы однажды заглянет мне в душу и увидит ее во всем безобразии, она не останется рядом со мной ни дня». Внезапно он повернулся к Маджиде:

– Вы не устали? До моего дома еще довольно далеко… Еще долго идти, до Бейоглу, до площади Таксим…

Сцена, возникшая перед ним, едва он произнес слова «мой дом», сразу же вызвала у него отвращение. В последнее время мадам даже не считала нужным убирать у него. Разве мог он привести кого-либо в ту неприбранную, темную, жалкую каморку, в которой и одному-то человеку было не развернуться?

«Я сошел с ума. Я не соображаю, на что я замахнулся. Связываю с собой судьбу другого человека и даже не задумываюсь над тем, к чему это может привести. Завтра она станет моей женой. А у меня в кармане всего тридцать пять курушей. Тридцать пять… Этого не хватит на обед даже для одного. А мне с завтрашнего дня нужно кормить семью… У меня будет жена, и я должен буду о ней заботиться. И какая жена! У меня будет такая жена, ради которой я готов сразу умереть, стоит ей дать мне знак. Но к чему говорить о таких жертвах, если утром я даже завтраком не смогу ее накормить… Тем не менее я веду эту ничего не подозревающую, прекрасную, несчастную девушку к себе… Я сказал ей, что мой дом далеко. Она даже ничего не сказала. Значит, она знает, что мы идем ко мне, и не возражает. Не очень приятно, что она так легко соглашается. Может быть, она злится на превратности судьбы и, чтобы отомстить, приносит себя в жертву? Если бы я знал, что она так думает, я бы тут же оттолкнул ее и сбежал! Милостыня мне не нужна. Если она идет со мной не потому, что любит меня, любит настолько, чтобы забыть обо всем, если ее толкнула на это какая-то другая, пусть самая незначительная, причина – значит, между нами все кончено. Немедленно спрошу об этом у нее».

Он повернулся к девушке и голосом, прерывающимся от волнения, спросил:

– Почему вы идете со мной? Скажите мне немедленно, одним словом. Иначе я сойду с ума!

Маджиде грустно улыбнулась:

– А что мне делать? Вы этого не хотите?

В этом вопросе, несмотря на ее гордость и умение владеть собой, прозвучало столько отчаяния и беспомощности, что Омер, мгновенно забыв о своих сомнениях, воскликнул:

– Я не хочу? Как вы можете так говорить? Разве мне нужно что-либо от жизни, кроме вас! Да и чего мне еще желать, кроме вас? Не говорите так… В наших отношениях вы всегда будете получать, а я всегда буду вам должен. Если я даже умру ради вас, то должен быть признателен, что вы позволили мне принести себя в жертву. Но скажите… Скажите еще раз, почему вы идете сейчас со мной?

Омер поставил чемодан и протянул ей руки. Маджиде схватила их, притянула молодого человека к себе и, прижавшись к нему, прошептала на ухо:

– Я никому не верю, кроме вас… и… я люблю вас!

Точно стыдясь показать свое лицо после этих слов, она спрятала голову у него на плече. А Омер впервые поцеловал ей не руки, а волосы и туда, где кожа виска соединяется с волосами.

Они ненадолго присели рядом на чемодан, чтобы передохнуть. Казалось, они ждут, когда внутри у них успокоится разбушевавшееся море. Омер несколько раз клал руку ей на плечи, проводя рукой по шее, брал за подбородок и смотрел на прекрасное, тонкое лицо, казавшееся матовым в тусклом свете уличных фонарей. Оба улыбались. В этих их улыбках не было ничего, кроме безусловного и полного счастья, которое оба испытывали в эти минуты. Оба вспомнили их первую вечернюю прогулку. В тот вечер, слушая молодого человека, она почувствовала лихорадку, охватившую все ее тело и связавшую ей язык. У нее дрожало все тело, казалось, вены натянулись в мышцах, словно острые струны; ее неодолимо влекло к этому юноше. Ей хотелось, позабыв обо всем на свете – о мире, о людях, о самой себе, – отдаться этому единственному чувству. В такие минуты, даже если она закрывала глаза, а Омер в это время говорил, она чувствовала себя неспособной отодвинуться от лица Омера, губы которого во время разговора принимали такую форму, что просто сводили с ума. И тогда исчезали все ежевечерние мысли, скука по отношению к собственной жизни и ощущение собственной беспомощности. Она вновь становилась уверенной в себе, она начинала видеть, что все заключается в силе воли, которая может придать направление ее жизни, и начинала рассуждать как взрослый человек, как зрелая женщина.

– Я все могу наладить, я могу спасти и себя, и его. А почему нет? Я нуждаюсь в нем для того, чтобы привязаться к жизни, а я ему нужна, чтобы его направляли. До того, как встретить его, я не знала, в чем заключается смысл жизни, и не могла его найти. А сейчас вижу, что он тоже не сможет жить без меня… Все, что он говорит, – это правда, даже когда его слова меньше всего похожи на правду. Вся жизнь до нашей встречи на самом деле была только поиском друг друга. Мы искали, не зная, чего ищем. А теперь я спокойна, я испытываю покой как любой, кто достиг своей цели и больше ничего не желает. Возможно ли более полное счастье? Могу ли я назвать грязными и дурными эти мои чувства, которые делают меня счастливой в самый несчастный день моей жизни? Что скажут люди? А что хорошего я видела до сих пор от людей? Все, даже самые близкие мне люди только и делали, что мучили меня, стараясь лишить мое существование всякого смысла. До сих пор лучшими моментами моей жизни были те, когда я оставалась совсем одна. Омер – первый человек, близость которого приносит мне радость, первый человек, даровавший мне счастье… А кто такие «все»? Семья тетушки Эмине? Бессовестный муж моей сестрицы? Или моя бедная мама, которая ничего не смыслит в окружающем мире? Я достаточно натерпелась ради них, теперь они могут оставить меня в покое. И я их тоже оставлю… Пусть думают, что я умерла… – Тут Маджиде рассмеялась и пожала Омеру руку. – Пусть думают, что я умерла, хотя именно сейчас и начинается моя настоящая жизнь…

На безлюдных улицах становилось свежо, это предвещало скорое наступление утра. Маджиде заметила, что Омер, который шел без пальто, уже дрожит, и сказала:

– Давай пойдем, а то ты замерзнешь.

Впервые Маджиде обратилась к нему на «ты». Едва ли у кого-то другого это получилось бы так уместно и своевременно. Омер вскочил, его лицо осветилось детской радостью, и он поцеловал Маджиде в похолодевшие от предутренней сырости щеки.

Затем поднял с земли чемодан, и они снова зашагали по улицам. Вскоре они оказались перед узким домом с почти отвесной лестницей. Омер достал из кармана ключ, открыл зарешеченную железную дверь со стеклом, покрытым ледяными узорами, пропустил Маджиде вперед и закрыл за ними дверь.

Глаза Маджиде не привыкли к темноте, и поэтому она ухватилась обеими руками за Омера.

Омер тихо проговорил:

– На лестнице свет не горит, хозяйка уже полгода обещает починить, но я уже потерял на это надежду. Кстати, без света гораздо лучше. Что-то нужно было сделать, чтобы было не видно грязь на этих ступенях. Надо было бы найти предлог и занавесить чем-нибудь и стекло в двери, чтобы совсем ниоткуда не проникал свет. Наша мадам уже заснула. В доме всего четыре комнаты; одну занимает она сама, остальные сдает. В одной из них живут две девушки-гречанки, портнихи. Иногда они варят обед в своей комнате, и тогда пахнет на весь дом. Другая комната на днях освободилась, и ее еще никто не занял. Думаете, зачем я все это рассказываю? На то есть причина! Я не тороплюсь ввести вас в свой дом потому, что никак не могу решиться показать вам свое жалкое жилище. Я думаю, что стану вам противен, едва вы увидите этот жуткий беспорядок …

Маджиде еще сильнее сжала его руку и лишь коротко добавила:

– Давай пойдем наверх.

Сейчас она была не в состоянии думать о чистоте. Ей хотелось как можно скорее наконец-то дойти туда, куда они так долго шли.

Держась друг за друга, они стали подниматься по лестнице. Старый ковер, покрывавший ступени, раздражал Маджиде; она то и дело цеплялась ногами за дыры. От затхлого воздуха этого помещения, куда годами не проникал свежий воздух и солнечные лучи, от запаха пыли, грязи и старья у нее слегка кружилась голова. Ботинки Омера скрипели при каждом шаге, чемодан глухо ударялся о ступени и стены. Наконец Омер прошептал:

– Пришли.

Сделав в темноте еще несколько шагов, он нащупал дверное кольцо и распахнул дверь. Маджиде удивилась, что комнатка не заперта на ключ.

Омер отпустил руку девушки и включил свет. Действительно, все то, что бросалось в глаза с первого взгляда, никак не могло произвести хорошее впечатление. Посреди комнатенки стоял стол, накрытый толстой скатертью неопределенного цвета. На столе был забыт грязный бритвенный прибор с засохшим на нем мылом. Тусклая лампочка под абажуром из грязного розового шелка освещала лишь стол и часть пола вокруг, а все остальное оставалось в темноте. У самой двери помещалась железная койка. Она была в таком беспорядке, словно по ней скакали. Одеяло и пикейное покрывало валялись скомканные в ногах, края покрывала свешивались до пола. Маджиде неуверенно шагнула вперед. Омер поставил чемодан в угол, указал девушке на обитый материей стул и принялся наводить порядок. Торопливо схватил со стола бритвенный прибор, бабочку-галстук, платяную щетку и сунул все это под койку. Подскочил к кровати, вытащил из-под подушки несколько грязных носовых платков, пижамные штаны и постарался незаметно сунуть их в нижний ящик зеркального шкафа, стоявшего напротив кровати. Шкаф, койка и стол занимали всю комнату, и поэтому Омер каждый раз задевал Маджиде, толкал ее стул и, встречаясь с ней глазами, виновато улыбался, словно просил прощения.

Маджиде в это время осматривалась и в то же время размышляла. Куда выходят окна комнаты, понять было трудно, так как захватанные шторы из какой-то ворсистой ткани не то кофейного, не то серого цвета, а под ними грязные и дырявые тюлевые занавески в человеческий рост были плотно задернуты. Крытый линолеумом пол частично покрывал старый свалявшийся ковер, который вызвал у Маджиде такое же отвращение, как и ковер на лестнице. «Мы прошли никем не замеченные… Может быть, он каждый вечер приводил сюда новую подругу. Может быть… Ну и пусть. Нельзя путать нынешнего Омера с прежним. Ведь и я сама не та самая, прежняя Маджиде! Я, нынешняя, не имею к той никакого отношения. Я теперь и сама себя не узнаю. Очевидно, что и Омер тоже сильно переменился. Раз так, значит, бессмысленно думать о прошлом».

Омер перевернул простыню, натянул на подушку чистую белую наволочку, которую достал из шкафа. Внимательно осмотрел края одеяла и сокрушенно покачал головой. Потом подошел к шкафу, достал чистую пижаму и положил ее на подушку.

Маджиде снова погрузилась в раздумья, сердце у нее забилось.

«Аллах! Сейчас мы ляжем спать… Вместе? Конечно, вместе… Можно подумать, я не знала об этом, когда шла сюда. Я пришла, зная и желая этого. Так чего же я боюсь? Я всегда спала одна, в своей комнате. Но теперь все совсем по-другому… Он меня обнимет? И потом я увижу его красивые губы совсем рядом… Даже смогу поцеловать их… Да… И как поцелую! О Аллах, какие бесстыдные мысли лезут мне в голову!.. Почему бесстыдные? Я уже могу считаться женщиной. Разве женщины стесняются таких мыслей? А он вроде и не очень волнуется. Интересно, он сейчас думает о том же, что и я? Может быть, беспорядок в комнате смутил его, он растерялся? Но разве беспорядок имеет какое-то значение? Завтра я наведу здесь порядок. Буду аккуратной и внимательной женой… Что значит «буду»? Я уже его жена. Да, но мы не поженились… Ах, я сейчас очень плохо поступаю… Как все начнут болтать обо мне! Но я же решила, что мне нет до них никакого дела! Конечно, какое мне дело? Потом мы поженимся… Конечно, поженимся… Но как сейчас можно об этом говорить? Что он решит? Мы потом вместе подумаем… Вот волосы опять упали ему на лицо, надо их смачивать каждое утро и расчесывать. Но разве так не красивее?»

Тем временем Омер снял пиджак, ботинки, надел тапки, достал из шкафа маленькое чистое полотенце и тихонько вышел из комнаты. Маджиде, прервав свои размышления, вскочила. Она торопливо порылась в чемодане, вынула свой ночной халат, рубашку и сразу же стала раздеваться. Ей стало вдруг страшно в одной рубашке, сердце ее заколотилось. Если бы в этот момент внезапно вошел Омер, она бы закричала и попыталась бы спрятаться от него. Тем не менее она не смогла удержаться от желания взглянуть на себя в запыленную зеркальную дверцу шкафа, пока не надела ночную рубашку. Рубашка доходила ей до колен, оставляя открытыми стройные ноги. Быстро осмотрев себя, Маджиде остановила взгляд на прическе. Распустила волосы, поправив их рукой. Глядя на себя в зеркало, она едва заметно себе улыбнулась. Эта улыбка держалась на ее губах все время, пока она надевала ночную одежду и ложилась в постель. Даже когда она натянула на себя сбившееся одеяло и, обессилев от волнения, закрыла глаза, ожидая Омера, на ее лице все еще играла улыбка: улыбка прощания с детством.