Маджиде встала рано и привела себя в порядок. Ей не терпелось поскорее выйти на улицу. Ей отчего-то было грустно. От всех пережитых накануне чувств остался только страх. Она не знала, какой окажется эта новая, такая запутанная и сложная, но заманчивая жизнь, полная ярких событий; и ее воля, до сего дня руководившая всеми ее поступками, снова заговорила в ней, понуждая принять какое-нибудь решение. Она пыталась попробовать выйти из дому пораньше, чтобы пойти на учебу самой, избежав встречи с Омером, но не смогла. Она ходила по комнате из угла в угол, время от времени украдкой посматривая в окно, потом спустилась вниз, что-то поела, снова поднялась к себе и, наконец, дождавшись того времени, когда они с Омером накануне вышли из дому, выбежала на улицу.

Омера нигде не было. Девушка быстро огляделась по сторонам и пошла по направлению к проспекту, где ходили трамваи. Хотя она полагала, что Омер не придет, и даже хотела этого, она все же была очень расстроена. Она шла, нахмурившись, в ней боролись самые противоречивые чувства.

«Так лучше… Я боюсь его видеть. Потому что не нахожу в себе сил не только возражать, но даже отвечать ему. Как много… И как красиво он говорит!.. Но как опасно! Например, его вчерашние слова я не должна была слушать ни при каких обстоятельствах. Я так и не поняла, что со мной внезапно произошло. Я не оборвала его не потому, что соглашалась, а потому, что растерялась. А ведь я могла бы попросить его замолчать. Тогда бы он рассердился и ушел. Вот так… У него такой вид… Такой вид, словно если его обидеть, то он тут же убежит… А ведь я этого не хочу… С чего вдруг человеку, который просто идет со мной рядом, вдруг обидеться и убегать? К тому же он ничего плохого мне не сказал. Хотя что может быть хуже его слов? Сказал, что любит меня…»

Маджиде на какое-то время задумалась, а потом приостановилась и зажмурила глаза. Она пыталась сражаться с мыслями, одолевавшими ее, отогнать их, но они настойчиво возвращались к ней.

«Он сказал, что любит меня. Неужели это плохо – когда тебя любят? Кто меня любил до сих пор? Мама и папа… Наверное… Но что это была за любовь? Бедный папочка… Оказывается, уже два месяца, как он умер… Тетушка, наверное, беспокоилась за меня, раз скрыла от меня известие о его смерти… А может, ей просто не хотелось дома неприятных переживаний! Интересно, что сейчас с мамой? Наверняка старшая сестра взяла ее к себе. Наверняка мама сама написала, чтобы от меня скрыли эту новость до каникул… Бедная мамочка… Представляю, как она убивалась… Хорошо, что меня не было в Балыкесире. А не правильнее ли мне было находиться там, последний раз поцеловать отца, утешить мать? Конечно… А я вот говорю, хорошо, что меня там не было. Наверное, я плохая дочь? И в такой день я еще слушала такие его слова… Но как же красиво он говорил!.. Какие красивые у него губы!»

Маджиде залилась краской. Размышляя, она снова зашагала по улице и, пройдя изрядное расстояние, почти дошла до Беязида. Она посмотрела на часы: было уже около девяти.

«Сяду-ка в трамвай», – решила она.

Тут она заметила, что забыла дома ноты. «Вернуться или поехать без нот?» – размышляла она. Затем странно усмехнулась: «Можно подумать, я собираюсь сегодня заниматься!» В это время она подняла голову, бросила взгляд по сторонам, и вдруг ее охватила дрожь, такая же, как накануне, во время объяснения с Омером. Она глазами поискала, за что бы ухватиться. Сжала зубы. Снова посмотрела по сторонам, будто готовясь бежать, потом резко обернулась и протянула обе руки Омеру, который – она это сразу поняла – уже долгое время шел за ней следом.

Внутри ее все охнуло и оборвалось. Внутренняя борьба, которая происходила в ней, пока она оставалась одна, мгновенно остановилась, и обе части ее жизни – внешняя и внутренняя – перешли под влияние юноши, безмолвно шагавшего рядом. Эта покорность, очень похожая на ощущение уверенности и спокойствия, которое испытывают птенцы под крылом матери, нисколько не задевала гордости Маджиде. Она только взялась раздумывать, почему ей нетрудно подчиняться постороннему человеку, хотя она, в общем-то, этого не желает. Тут же в голове созрел вопрос:

«А действительно ли не желает? Неужели я действительно ничего этого не хочу?»

И, словно отвечая на него, она быстро взяла Омера под руку. Он ответил ей коротким благодарным взглядом и продолжал молча шагать рядом. Это окончательно ошеломило Маджиде.

«Почему бы мне не хотеть этого? – смело рассуждала она, точно возражая кому-то. – Почему бы не хотеть?.. Как я могу утверждать, что не получаю удовольствия от того, что этот юноша идет рядом со мной, касается меня и говорит мне такие слова, в правдивости которых я не сомневаюсь ни секунды? Зачем я пытаюсь обмануть себя? Мне этого хочется. И я хочу, чтобы он снова заговорил, чтобы слова, срывающиеся, как пламя, с его губ, снова потрясли меня, ослепили и оглушили. Мне опять хочется, как вчера, не чувствовать под собой ног, вновь, как вчера, хочется потерять ощущение реальности».

Она почувствовала, что вновь теряет реальность. В такие минуты она готова была расплакаться неизвестно почему, у нее дрожал подбородок. Чтобы совладать с собой, она спросила:

– Что вы делали сегодня ночью?

– Я многое должен рассказать вам. Но куда мы идем?

Маджиде нерешительно ответила:

– Не знаю. – И вдруг добавила, сама удивляясь и пугаясь смелости своих желаний: – Я, оказывается, забыла свои ноты и, пожалуй, могу и не ходить сегодня в консерваторию…

Омер осторожно высвободил левую руку, перешел на правую сторону и сам взял Маджиде под руку. Через несколько шагов это показалось ему чрезмерно церемонным и по-детски нелепым. Он вдруг быстро засунул руки в карманы и продолжил шагать вперед.

Когда они вышли на площадь Беязид, он остановился.

– Давайте пойдем к морю. Побродим… Сегодня не хочется никого видеть, хочется смотреть только в бескрайнюю, бесконечную даль… И еще на тебя!

«Вчера вечером я не был так холоден, – тут же подумал он. – И не говорил таких глупостей, что со мной?»

Внезапно он повернулся к своей спутнице и спросил:

– Когда же мы перейдем на «ты»?

– Когда хотите!

Омер расхохотался:

– Видите, у вас язык не поворачивается! Хорошо, подождем, пока это придет само собой. Только не сердитесь на меня, если я оговорюсь, как только что. Да ведь это и не важно. Мне кажется, нет разницы, смеетесь вы или сердитесь, любезны или злитесь. Все, что с вами связано, не может не быть прекрасным.

Они свернули на одну из улиц, перпендикулярную Диван-йолу, сошли по крутому спуску мимо деревянных домов и, пройдя под железнодорожным мостом, мимо пожарищ, очутились наконец у полуразрушенной стены, на которой росла трава. Неподалеку виднелось море.

Вокруг не было никого. Редкие волны заливали и вновь обнажали огромные, покрытые водорослями камни, и под солнцем, стоявшим довольно высоко, море скрывало свой истинный цвет. Вдали виднелись пароходы и катера, а дальше, точно наполненные бурдюки, лежали Принцевы острова[28].

– Как видишь, здесь море не бескрайнее, – заметил Омер. – Мы встречаем здесь преграду для взора. А вот в океане все совсем по-другому. Интересно, есть ли в этом мире такое место, где небо не сливалось бы с землей? Чтобы, куда ни глянь, была бы видна только бесконечность…

– Как загадочны ваши слова, – проговорила, широко раскрывая от изумления глаза, Маджиде, давшая себе слово не молчать, хотя вчера была словно немая.

Омер попытался взять себя в руки. Он подумал о том, что эта девушка не чета прежним и пустыми разговорами ее не удивить. Омер размышлял:

«Вчера я произвел на нее сильное впечатление. Почему? Потому что говорю я искренне. В то же время в голове у меня одни непристойности. Кажется, я приходил уже сюда с другими девушками. Прости, Аллах! В последний раз, кажется, с одной армяночкой! Какая грудь у нее была! И ведь совсем была не безобразна. А у Маджиде вроде бы совсем нет груди. Наверное, это зависит от одежды. Вчера она надела облегающий свитер; так было заметней. О господи, вымести бы метлой этот сор у меня из головы! Чтобы остались только чистые мысли. Но разве после такой уборки что-нибудь останется?.. Маджиде спросила, что я делал вчера ночью. Как ответить? Я не убежал за город, не провел ночь под ее окном. Было довольно холодно. Я улегся в свою постель, завернулся в свое грязное одеяло и захрапел».

Он вспомнил беспорядок в своей холостяцкой комнате, «мадам» – хозяйку пансиона, не прекращающийся до утра шум под окнами, и у него сразу же испортилось настроение. Маленькая комнатка в доме тетушки Эмине со священными изречениями в рамочках на стене и патефоном показалась ему куда более уютной и приятной. Он вспомнил, что рядом с этой комнаткой помещается комната Маджиде, и спросил:

– А вы что делали сегодня ночью?

– Ничего… Спала.

– И я!

Они рассмеялись.

Просто так, чтобы не молчать, Омер снова с трудом заговорил:

– После того как я довел вас до дома, я вышел на проспект. Толпа на улице испортила мне настроение. Со мной иногда такое бывает, то меня одолевает вселенская любовь к людям, что мне хочется обнять каждого встречного, то видеть никого не могу. Это не отвращение… Я вовсе не питаю отвращения к людям вообще… Просто испытываю потребность в одиночестве. Бывают такие дни, когда меня раздражает малейшее движение рядом со мной, даже еле слышный шум. Я чувствую, что переполнен собою и словно вот-вот выплеснусь за края. У меня в голове возникают великие мысли, изменить которые, как мне кажется, не может ничто на свете, и эти мысли кажутся мне значительнее всего. Потом внезапно я начинаю томиться по родственной душе. Такому человеку я бы мог откровенно рассказать обо всем, что происходит у меня в голове. Вы не представляете, до чего жалкий вид бывает у меня тогда. Я чувствую себя несчастным, точно трехдневный котенок, которого выбросили зимой на улицу. Стены моей комнаты начинают расти. Город за моим окном и вся жизнь в одно мгновение становятся необъятными и мощными, готовыми задушить любого. Полагаю, что эта жизнь, которая проносится стремительно, с невообразимой головокружительной скоростью, этот мир, беспорядочный настолько, что невозможно проникнуть в тайны даже горсти земли, однажды внезапно раздавит меня, словно зернышко пшеницы, словно муравья. В такой момент каждая вещь у меня в комнате вопит мне в лицо о моем бессилии и ничтожности. Я выскакиваю на улицу. Надеюсь, что встречу хоть одного знакомого человека и пойду рядом, молча. Однако стоит мне наткнуться на приятеля, как я делаю вид, будто не замечаю его. Ни один из них не кажется мне настолько близким, чтобы позвать его на помощь. Не знаю, понимаете ли вы меня? Вчера я столько наговорил вам. Не вникайте слишком глубоко во все это. Я хотел излить все, что скопилось у меня на душе за долгие годы. Вы показались мне именно таким близким человеком. Едва я увидел вас на пароходе, как тотчас сказал себе: вот человек, которого я искал повсюду, с которым можно молча шагать рука об руку, о котором мечтал всю жизнь! И не ошибся. Если бы ошибся, вы не были бы сейчас со мной. Не надо быть слишком проницательным, чтобы понять, что вы не из тех, которые ходят гулять к морю с первым встречным. И тем не менее, видите, мы сидим с вами рядом.

Омер помолчал. Потом повернулся к девушке и спросил:

– Но вижу, вас это не радует?

Красивые карие глаза Маджиде смотрели на него в упор. Ей так понравилось, что он застыл, словно ожидая приговора, что она, сама того не замечая, коснулась его руки.

– Я рада…

Они еще немного посидели там, на влажных камнях. Потом встали и двинулись по направлению к Сарайбуруну. Иногда дорога, по которой они шли, вдруг сворачивала в тупик. Тогда они возвращались, сворачивали в другую сторону и снова шли в прежнем направлении. По дороге они купили у разносчика два симита. Они шли по мощеной дороге, поросшей густой травой, то и дело с шумом спотыкаясь о пустые консервные банки. Теперь говорили оба. Маджиде расспрашивала Омера о Балыкесире, о его матери, родственниках и знакомых.

Она ни словом не обмолвилась ни о своей семье, ни о смерти отца и была благодарна Омеру за то, что он также не касался этой темы.

Время шло, солнце зашло за минареты. Маджиде и Омер все бродили, переходя с улицы на улицу, из квартала в квартал. Наконец вскарабкались на полуразвалившуюся крепостную стену. Несколько деревьев дикого инжира, пробившихся сквозь камни, пытались распустить почки. От прикосновения к камням на пальцах оставались следы извести и песка.

Они сидели там до тех пор, пока совсем не стемнело. Потом другой дорогой, несколько раз сбиваясь с пути, вернулись домой. Омер опять попрощался с Маджиде у дверей. Оба были притихшие, умиротворенные. Оба улыбались.

* * *

Регулярные встречи Омера и Маджиде продолжились и повторялись много дней: по утрам Омер встречал Маджиде и провожал ее в консерваторию, по вечерам отводил домой, иногда они бродили допоздна, обсуждая что-то то спокойно, то возбужденно.

Домашние переменились к Маджиде, и она это сразу заметила. Она хотела было думать, что они обижаются на нее за то, что она мало времени проводит с ними. Но как-то за ужином неразговорчивый дядюшка Талиб спросил ее:

– Ну, дочь моя, что ты думаешь делать дальше?

Маджиде растерялась. Она совсем об этом не думала.

Она полагала, что мать ее живет у старшей сестры, и у родни нет причины звать ее ехать к ним. Она хотела остаться в Стамбуле до каникул, летом съездить в Балыкесир, а на следующий год попытаться устроиться в пансионе или еще где-нибудь.

– Не знаю. Я вчера написала матери. Жду ответа, – сказала она.

Дядюшка Талиб отмахнулся.

– Долго ждать будешь, – ответил он. – Мы вот уже полтора месяца ждем от нее письма, и без толку. Разве ты не знаешь, что за человек твоя мать? А сестра твоя и ее муж – не лучше, такие же. В нынешнее время каждый думает только о том, как бы избавиться от забот.

Маджиде хорошо знала, что за люди ее мать и сестра. А муж ее сестры, довольно крупный торговец мануфактурой, был из тех людей, которые ей были особенно неприятны. И Маджиде знала, что ее неприязнь к шурину была взаимной. Несмотря на это, слова дядюшки Талиба о родной семье ее задели – возможно, ее оскорбил повод, по которому они были сказаны, а может быть, она просто не привыкла к разговорам в подобном тоне. Сначала она чуть было не выскочила из-за стола, но потом вспомнила, что ее капризная кузина Семиха всегда поступала так же по любому малейшему поводу, и только закусила губу. Тем вечером она молча удалилась к себе в комнату и там написала матери еще одно короткое письмо.

На протяжении нескольких последующих дней они вместе с Омером, опьяненные, продолжили ходить в консерваторию и гулять, а дома ее встречали холодно, особенно Семиха. Переменила свое отношение к ней даже тетушка Эмине, хотя по-прежнему пыталась быть ласковой. По вечерам она многозначительно спрашивала: «Откуда пожаловали, кючюк-ханым?» – и, так как девушка молчала, добавляла: «Ты ведь раньше говорила, что не любишь гулять. Наверное, Стамбул тебя так увлек? Конечно, весной кровь кипит!»

Маджиде краснела и, отвечая на насмешливые вопросы Семихи: «Как поживаешь, сестричка?» – натянуто улыбалась, глядя ей в глаза: «Спасибо, сестричка, хорошо!» – и тут же исчезала.

Однажды вечером она снова встретилась с Омером. Погода стояла почти совсем летняя. Молодой человек уже не брился дня два, так как был рассеян, задумчив. За эту неделю он похудел и очень изменился. Маджиде догадывалась, что, вопреки уверениям, Омер часто проводит бессонные ночи, и это, несмотря на ее симпатию к нему, а может быть, благодаря ей, было ей приятно.

Они подошли к Галатскому мосту, и Омер предложил:

– Давай возьмем лодку покататься. Сегодня такая луна!

Еще несколько недель назад подобное предложение в адрес девушки показалось бы ему слишком церемонным и официальным, но теперь он счел его вполне естественным.

«Нам обоим нравятся прогулки при луне. Обоим очень хочется, чтобы в этот момент никого рядом с нами не было, но стоило парочке идиотов описать любовные сцены при луне у себя в романах, как эта сильная потребность уже представляется нам смешной. Выходит, глупости подвержены не только настоящие глупцы, но и те, кого считают умниками», – думал он.

Они направились к Фындыклы. Стемнело. Довольно долго бродили, пытаясь найти хоть кого-то, кто сдаст им в аренду лодку. Несколько раз выходили к морю, свернув в какой-то из узких проулков, утыкавшихся в берег, но, не обнаружив лодок, возвращались обратно. Наконец дорога внезапно пошла вдоль берега. Здесь были довольно разные бухточки, некоторые размером с бассейн, в которых во множестве плавали маленькие нескладные лодчонки. Одну из них Омер снял за пятнадцать курушей в час, оставив лодочнику в залог пиджак. Они тотчас же отплыли от берега.

Море было спокойно. Было еще не поздно, поэтому мимо них то и дело проплывали залитые светом пароходы различных прогулочных компаний, от которых их лодку сильно подбрасывало на волнах. Маджиде впервые в жизни села в лодку, она ужасно боялась, но, не желая показывать это Омеру, изо всех сил стиснула зубы. На лице Омера играли отсветы береговых огней, а иногда их лодка попадала в тень очередного пришвартованного парохода, и тогда они погружались в кромешную тьму.

Тусклые желтоватые огни города и пароходов мешали как следует рассмотреть, что делалось вокруг, и придавали морской воде грязный и пугающий вид. Маджиде опустила было руку за борт, но тотчас отдернула ее, словно коснулась чего-то липкого и отвратительного.

Отплыв подальше, молодые люди увидели издалека мост и окружавшие его дома, карабкавшиеся по склонам холмов по обеим сторонам Босфора.

Великолепие вида заставило их обоих приподняться со своих мест и пристально всматриваться в даль. Азиатская часть города была мало освещена, а противоположный, европейский, берег и особенно Бейоглу были почти сплошь покрыты бледно-красными точками. Казалось, от этих точек устремляется к небу светлое марево. Город, с трех сторон окружавший море, истинный цвет которого было невозможно рассмотреть, похожий на исполинский рой светлячков, казалось, стал вдвое больше, чем был днем. Над городом стоял гул, напоминающий идущий издали шум огромной фабрики. Мост, свешивавшийся над Золотым Рогом, деливший бухту пополам, напоминал бриллиантовый браслет, надетый на запястье негра. Все было гармонично и совершенно, как полотно, созданное кистью великого мастера. Гармония царила даже между прожекторами пароходов, лизавшими море языками, и жалкими маленькими фонариками лодочек. Темнота все сравняла, все согласовала, растворила одно в другом.

Луна, неожиданно выплывшая над азиатским берегом, придала всей картине еще больше таинственности. Сияние городских огней померкло, но их красота не угасла, напротив, они обрели новые, фантастические очертания, словно на них набросили светло-голубую вуаль.

Оба пассажира лодки молчали. Казалось, оба чувствовали, что такую ночь можно пережить только один раз в жизни и только в молодости.

Какое-то время они мерно качались на волнах. Пароходы проплывали мимо реже и реже, месяц поднимался все выше. Гул города, напоминавший шум фабрики, мало-помалу стихал. Омер иногда брался за весла, чтобы придать лодке нужное направление, а затем, запрокинув голову, продолжал смотреть по сторонам, а больше – на небо.

В какой-то момент Маджиде рассмотрела его лицо в темноте. Его лицо, обрамленное бородкой, поблескивало в лунном свете, словно отлитое из серебра; волосы, как всегда свешивающиеся на лоб, казались светлее, чем были, а загадочное мерцание волн отражалось в стеклах очков.

Омер бросил весла и еле слышно заговорил:

– Мы не можем отдаться всем существом этой ночи, потому что наши головы заполнены всякой ерундой. Будь мы как люди, жившие десять – двадцать тысяч лет назад, имей мы возможность видеть природу их глазами, определенно сейчас бы мы тут не сидели так спокойно. Недаром они сделали своими богами солнце, луну, высокие горы, облака и молнию. Они лучше нас понимали скрытую душу природы. А у нас нет возможности делать так же, как они. Мы забили свои крошечные мелочные головенки заумными книгами, знаниями – одно отвратительнее другого, бессмысленными расчетами и, черт побери, какими угодно мыслями о собственных интересах. Ну скажи, какая наука, какая поэзия, какая любовь или политика прекрасней и величественней этого вида? И несмотря на все это, мы, люди, продолжаем шагать, не поднимая головы от грязного разбитого тротуара. Сколько сейчас человек на земле любуются луной? Едва ли один из нескольких тысяч. А луна видит всех и все и на наше пренебрежение отвечает милой, всепрощающей улыбкой. Стоит мне всмотреться в ее сияющий лик, как я начинаю видеть многое. То мерещатся усталые кули[29] в лодках на Желтой реке, они дремлют, окутанные лунным светом; то видятся попугаи, уснувшие на ветвях огромных ореховых деревьев в Индии; то крокодилы отдыхают, положив головы на красноватые берега Нила; то пьяные господа обнимают своих возлюбленных в увеселительном саду какого-то большого города. Один и тот же свет луны освещает все это. Луна взирает на все это, и на лике ее написано все то же невинное выражение. Красота и чистота ее лика сохраняется и когда она наблюдает муки подбирающих свои внутренности перед гибелью на поле боя солдат, и беспредельное отчаяние бездомных, перерывающих мусорные баки в поисках пищи за воротами жилых домов, и похотливых сладострастниц, принимающих через окно по два любовника на ночь! А мы, люди, навечно обречены носить в душе своей зло и скверну, мы ничтожны и жалки по сравнению с луной! Посмотри, вот к нам плывут всклокоченные облака. Это крошечные облака, прильнувшие друг к другу, как только что раскрывшиеся цветы сливового дерева. Вскоре они приблизятся к луне и затеют с ней соблазнительную игру. А вы не видите ветер, что гонит к нам сюда эти облака? Я вижу, что ветер все ближе и ближе к нам, вот-вот подхватит нас с вами, и мы, как эти облака, понесемся над землей. Я чувствую легкость… Такую же, как я испытывал в тот вечер, когда впервые заговорил с вами. Я вижу мир совершенно другими глазами. Вы тоже, не так ли? Сегодня все подвластно нашему духу. Посмотрите на воду, еще недавно она казалась страшной, но она теперь только притягивает нас. Я не только не боюсь глубины этих вод – мне хочется в них погрузиться. С детства мечтаю, что путешествие по морским глубинам откроет передо мной один из чудесных волшебных миров. Знаю, что медленно спускаясь ко дну, по пути повстречаю бесформенных бестелесных тварей, не похожих ни на одно земное существо, приласкаю их, как только что родившихся ягнят; повидаю огромных рыб и улыбнусь им; на дне запущу пальцы в водоросли, словно в женские волосы; сожму в ладонях песок и камни, сверкающие, как драгоценности. Почему вы не смеетесь над моими словами? Почему вы не боитесь меня? Ведь принято опасаться людей, у которых, как у меня, мозги набекрень. Они самые опасные и самые безобидные создания в мире. Однако к чему я об этом заговорил… Давайте оставим эту тему и посмотрим по сторонам. Все вокруг будто тает и растворяется друг в друге. Нашу лодку сейчас невозможно отделить от моря, как пальцы от кисти. А эти огни на берегу? Невозможно поверить, что они могут быть погашены легким движением руки. Разве не прикреплены они навечно к тому месту, где мы их видим? А мы сами разве не слиты воедино с этой ночью? Но как странно, что вскоре нам придется приналечь на весла, причалить к берегу, пройти по улицам, пропитанным людскими запахами, и вернуться в свои дома. И, увы, нам следует сделать это немедленно. Уже поздно. У нас есть любимые дядюшки и тетушки, которые ждут нас. – На этом месте Омер всхлипнул и после заговорил, а в его голосе дрожали слезы. – У нас есть друзья, знакомые, начальники, работа, занятия. У нас есть проклятая жизнь! – Омер вскочил. Лодка закачалась, он снова сел и схватился за борта. Затем тихим голосом, подавшись вперед, спросил:

– Что вы делаете? Почему вы плачете? Видите, одна мысль о расставании с этой ночью и с этой природой заставляет вас плакать… Не вздумайте трогать руками глаза и вытирать слезы. Никто, даже вы сами, не имеет права прикасаться к глазам, из которых льются слезы при свете луны. Я даже и предположить не мог, что этот вечер закончится так удивительно прекрасно. Я хочу видеть ваше лицо вблизи.

Он снова встал. Перешагнул через скамейку, над которой были весла, и сел перед Маджиде, и увидел то, что видел уже несколько раз: лицо девушки было совершенно неподвижно. Она смотрела прямо перед собой, но с ресниц на бледные щеки одна за другой струились крупные слезы.

Омер взял руки девушки в свои и взглянул на них. Руки у нее были белые, тонкие и довольно слабые, но не бесформенные и мягкие, словно надутые перчатки, как у многих красивых женщин. От запястья к пальцам ощущались мышцы, тянулись тонкие жилки, а если чуть нажать, то чувствовались хрупкие кости. Коротко остриженные ногти были не длинны, как листья ивы, и не широки, как лепестки полевого мака. Они естественно завершали утончавшиеся к концу пальцы. Омер молча поднес руки Маджиде к губам и осторожно, один за другим, стал целовать кончики пальцев. Маджиде нежно освободила одну руку и долго перебирала его мягкие каштановые волосы.

Вернувшись на берег, они увидели, что их уже с тревогой поджидают. Омер даже не спросил у лодочника, сколько с них причитается, и молча протянул ему пятьдесят курушей. Лодочник так же без слов вернул ему пиджак.

Молодые люди медленно шагали вперед. Улицы были пустынны. Все лавки уже закрылись, вероятно, шел десятый час. В кофейнях по обеим сторонам проспекта коротали время ремесленники, рабочие, матросы; они беседовали, иногда даже играли в карты. Изредка проносящиеся по улице полупустые трамваи ужасным грохотом разрывали тишину. Когда Омер и Маджиде подходили к Каракёю, с одной из боковых улиц неожиданно донеслись звуки патефона и чей-то негромкий спор. Оба шли, глядя перед собой. Оба не отрывали взгляда от трамвайных рельсов, сверкавших при свете фонарей, как две водяные струи, и от темных каменных плит мостовой, истертых бесчисленными подошвами пешеходов и автомобильными шинами. Однообразный вид мостовой нарушали лишь брошенные то тут, то там пустые пачки сигарет, то ямки, появившиеся неизвестно когда и неизвестно почему. К тому времени, когда они миновали мост и арку Ениджами, улицы совсем опустели. Роскошные витрины потемневших магазинов были закрыты ободранными деревянными ставнями. Звуки шагов Маджиде и Омера отдавались далеко вокруг, сливались, ударяясь о стены домов. Дойдя до площади Беязид, они ненадолго остановились и посмотрели на грустное отражение луны в фонтане. Их поразил жалкий вид их небесной спутницы, только что такой великолепной. Даже Омер не нашелся что сказать. На скамьях вокруг фонтана дремали несколько бездомных и несколько «ночных девушек». Их сонное бормотание смешивалось с хрустом фисташковой скорлупы под ногами. На краю фонтана сидел нищий старик со спутанными волосами и всклокоченной бородой. Расстегнув рубашку на груди, он при свете луны и уличного фонаря искал на себе вшей. Двое тощих мальчишек спали в обнимку под большим деревом. А поодаль, в кофейне, подвыпившие интеллигенты вели нескончаемый спор и никак не могли протрезвиться.

Маджиде шагала, повиснув на руке Омера. В голове у нее была полная пустота. Вернее, она ни о чем не думала, лишь мысленно смотрела на таблички с мудрыми изречениями, одна за другой проносившиеся в ее воображении. Одно связывало ее с материальным миром: сознание того, что она сейчас крепко держит Омера под руку. Глаза ее были полузакрыты. На душе, после того как она поплакала, стало легко, а вслед за этой легкостью пришло ощущение счастья. Было очевидно, что эта возможность молча шагать рядом сблизила их больше, чем самые долгие объяснения.

Дойдя до квартала Шехзадебаши, они свернули направо. Маленькие темные домишки, казалось готовые развалиться, прижались к видневшейся вдали арке акведука. Луна умирала на замшелой черепице их крыш и пыталась вновь возродиться в стеклах крошечных окошек, а деревца и трава, проросшие на камнях акведука, напоминали замысловатый рельеф на фоне неба.

У деревянного двухэтажного дома Маджиде и Омер недолго постояли. Каждого охватила необъяснимая грусть. Хотелось говорить, но каждый не мог найти слов. Как будто все, что они видели и пережили за этот вечер, свалилось им на плечи и придавило их своей тяжестью.

Омер взял Маджиде за руку. Ему хотелось ласкать эту руку, гладить ее, хотелось шептать девушке слова прощания, которые, как он был уверен, непременно подберутся в нужный момент. Но Маджиде, возможно намеренно, неверно поняла его движение и крепко пожала его руку:

– Ну что? До свидания!

Омер молча посмотрел ей в лицо. Ясно было, что он о чем-то думает и о чем-то хочет сказать. Затем, неожиданно передумав, он только улыбнулся.

– До свидания, – сказал он и выпустил ее руку.

* * *

Фатьма открыла Маджиде дверь:

– Ох, барышня, где же вы пропадали?.. Вас ждут. Ваш дядюшка очень сердится.

Маджиде пожала плечами. «Мне какое дело, что дядя сердится», – хотелось сказать ей. Но Фатьма добавила:

– Они вас ждут в гостиной на верхнем этаже. Сегодня наконец пришло письмо от вашей матушки. Они читали его, обсуждали что-то, потом снова читали… Даже кючюк-ханым еще не спит.

Маджиде забеспокоилась. «Неужели опять что-то случилось?» – подумала она. Она быстро поднялась по лестнице и вошла в гостиную.

Тетушка Эмине и дядюшка Галиб ожидали ее, сидя на низком седире[30] и стараясь выглядеть спокойными. За маленьким столиком чуть поодаль сидела Семиха, делая вид, что погружена в чтение. Тетушка Эмине смерила Маджиде пронизывающим взглядом и заговорила:

– Послушай, дочь моя! Откуда ты так поздно возвращаешься? Время уже за полночь.

Маджиде растерянно осмотрелась. Семиха еще больше углубилась в чтение романа. Дядюшка Галиб уставился на важный гвоздь в полу. Тетушка Эмине продолжала:

– Сколько времени я молчала. Думала, все это вот-вот закончится. Но наша, слава Аллаху, серьезная и послушная девушка с каждым днем ведет себя все хуже. Наедается где-то на стороне, словно и еда у нас дома не по ней, приходит домой ночью, чтобы никто не видел, и утром, ни с кем не поговорив, убегает. Соседи уже начали про тебя поговаривать. Один видел тебя в Бейоглу с каким-то молодым человеком, другие видели, как ты ходила слушать саз с пожилым беем. Врать не буду, сначала я не верила. Все-таки ты из нашей семьи. В нашей семье, слава Аллаху, еще ни о ком не ходила дурная слава. Но не все же правоверные лгуны. Клялись и божились, что рассказывают правду… Мы ждали, думали: сама возьмешься за ум. Но больше мы терпеть не намерены. Перед твоим покойным отцом, да упокоит Аллах его душу, мне за тебя отвечать придется. Он нам доверил твою честь. Откуда мне было знать, что я доживу до такого позора!

Тетушка Эмине никак не могла завершить свою речь. Она то и дело поглядывала на дядюшку Галиба, словно говоря: «Давай, скажи и ты что-нибудь!» Старик заерзал на седире, задумавшись.

В гостиной воцарилось напряженное молчание. Маджиде стояла, ожидая конца разговора, изредка оглядываясь по сторонам и кусая губы.

Видя, что дядя Галиб не в состоянии раскрыть рта, тетушка Эмине снова заговорила:

– Послушай, дочь моя, отец твой умер. Пусть Аллах дарует ему вечный покой. Но прежние дни теперь позади… Сегодня мы получили письмо от твоей матери. Бедная помешалась от горя, не понимает, что пишет…

Дядя Галиб робко поддакнул:

– Да-да! Ни на одно из наших писем она так и не ответила! Она постоянно пишет только одно: ничего не говорите дочери, не дай Аллах она расстроится!

Тетя Эмине насмешливо вставила:

– Ой, пусть даже не беспокоится! Дочка ее и не думает огорчаться!

Маджиде заметила, как украдкой прыснула Семиха. И в эту минуту Маджиде почувствовала, что отвращение, которое она испытывала прежде, возросло и вот-вот перельется в ней через край. Эту отвратительную сцену необходимо было закончить немедленно, как и какой ценой – неважно.

– Я могу увидеть письмо? – спокойно спросила она.

Галиб-эфенди и Эмине-ханым переглянулись.

– Зачем тебе его видеть? Что ты собираешься делать? Оно адресовано нам… Глупые, бессмысленные слова, – ответила тетя Эмине.

Маджиде вскипела:

– Но я имею право его увидеть. Не так ли?

– Если тебе так не терпится узнать, что там, лучше поезжай сама и там сможешь обсудить, что захочешь.

Галиб-эфенди снова поддакнул:

– Вот-вот! Лучше поезжай, не откладывая, в Балыкесир, там все сама и узнаешь!

Маджиде почувствовала, как в ней, по направлению от живота к голове, поднимается нечто, что вот-вот задушит ее. Ей стало трудно дышать. Она не находила слов для ответа, ей больше всего хотелось оказаться сейчас у себя в комнате, в полном одиночестве, чтобы подумать. В то же время нужно было как-то закончить эту неприятную сцену. Нужно было подождать, когда они выдадут истинную цель этого разговора. Очевидно было, что причиной такой встречи было вовсе не ее позднее возвращение домой. Собрав всю свою волю, она спокойно спросила:

– Моя мать пишет, чтобы я вернулась в Балыкесир?

Тетя Эмине рассеянно мотнула головой:

– Нет!

Но затем тут же исправилась:

– Но… это… кое-что она пишет! И конец письма вот именно такой!

Снова вмешался дядя Галиб:

– Невозможно ведь жить в Стамбуле просто с воздухом! Твоя матушка об этом, конечно, не пишет. Но вот уже два месяца…

Эмине-ханым взглядом заставила мужа замолчать, а сама добавила:

– Проблема не в этом. А в том, что пошли дурные разговоры! У нас дома лишний кусок хлеба всегда найдется, хвала Аллаху! Ты нам не в тягость! Упаси Аллах тебя думать про нас что-то подобное!..

Галиб-эфенди снова встрял в разговор:

– Конечно-конечно! Сколько там съест один рот?! Ведь и мать твоя пишет… Говорит, приведем в порядок все отцовские счета, и все наладится… – а потом пробормотал себе под нос: – Правда, счета покойного вовсе не из таких, какие можно в порядок привести… А если и привести – то сколько там останется?..

Эмине-ханым снова строго взглянула на него, и он смолк и вздохнул.

Маджиде пристально смотрела на тетю. Никогда еще она не испытывала такого отвращения к пожилой женщине, безуспешно пытавшейся с помощью самой примитивной хитрости обмануть ее и утаить истинные намерения. Бедный дядя Галиб, который вообще не умел скрывать своих мыслей и беспрерывно проговаривался, казался куда более честным человеком.

Эмине-ханым продолжала говорить с видом оскорбленного достоинства:

– Я же сказала – дело вовсе не в этом. Речь идет о чести нашей семьи. По правде говоря, я сама напишу твоей матери, пусть знает, что творит ее дочь. Напишу ей, если хочешь, оставляй ее здесь, а нет – сама думай, как быть.

Маджиде постояла еще немного. Она глядела себе под ноги, потом обвела взглядом всех. На лице ее была написана твердая решимость. Семиха отложила в сторону роман и спокойно, уже считая излишним всякое притворство, поглядывала на кузину с довольной улыбкой.

Дядя Галиб зевнул во весь рот. Не сказав ни слова, Маджиде развернулась и ушла в свою комнату.

Донесшийся до нее из гостиной звук шагов поведал, что сразу вслед за ней и прочие члены семьи разошлись по своим комнатам. Маджиде переоделась в халат и села на подоконник. Луна поднялась очень высоко. Маджиде, прислонившись головой к оконной раме, смотрела на нее. Неужели это светящееся тело, с насмешливым спокойствием взиравшее на самые зловещие деяния на земле, с одинаковым равнодушием освещавшее все, – это та самая прекрасная и пьянящая до самозабвения луна, которой недавно они любовались на море вместе с Омером?

Маджиде медленно поднялась. Дом уже погрузился в глубокое молчание. Она осторожно, на носках, подошла к кровати, встала на колени и вытащила черный кожаный чемоданчик. Аккуратно сложила свои немногочисленные вещи. Сняв с себя, сложила и халат, взамен него надела кофейного цвета свитер и клетчатую юбку. На душе у нее было спокойно: ни волнения, ни тревоги. Надев плащ, она немного постояла посреди комнаты, огляделась. Взяла лежавшие на кровати ноты, вновь открыла чемодан и уложила их. Больше ноги ее здесь не будет, думала она, и, боясь забыть что-нибудь, она обшаривала взглядом комнату, освещенную тусклым светом уличного фонаря. Убедившись, что ничего не забыто, она снова подошла к окну, присела на подоконник и пересчитала свои деньги. Двадцать лир с мелочью.

Она встала, взяла потяжелевший чемодан и вышла из комнаты. Она не боялась кого-нибудь разбудить. Ей даже хотелось, чтобы домашние услышали, как она уходит. Ошеломление и растерянность, которые она испытала в первый момент, – ведь никто и никогда до сегодняшнего дня еще не позволял себе так обращаться с ней, – сменились неколебимой решимостью, заставившей ее стиснуть зубы. Всякий раз, когда она принималась думать об обитателях этого дома, она теперь испытывала лишь глубокое презрение.

– Бессовестные, – бормотала она сквозь зубы. Ей было противно даже вспоминать их слова.

Не зажигая света, она спустилась по лестнице. В комнате на первом этаже спала Фатьма. Услышав шаги, она подняла голову:

– Это вы, кючюк-ханым?.. Уходите?

Маджиде коротко ответила:

– Да!

И стала спускаться по лестнице, ведущей на улицу. Фатьма поднялась и в ночной рубашке пошла за ней, бормоча:

– Ах-ах, кючюк-ханым… Куда можно пойти в такую поздноту?.. Только это правильно. После таких слов даже камень не усидел бы на месте… Аллах да поможет вам.

Маджиде открыла дверь. Свет уличного фонаря упал на лестницу и осветил грубые, растрескавшиеся ноги Фатьмы.

Маджиде протянула ей руку.

– До свидания, Фатьма!

Маджиде неловко пожала ей руку, а та обхватила ее голову ладонями и расцеловала.

– Да благословит Аллах, кючюк-ханым! Да благословит Аллах!

Маджиде захлопнула за собой дверь.