Было еще только четыре часа дня. Когда Омер подошёл к консерватории, он не мог решить, что ему делать. Ни о времени, ни о месте встречи они с Маджиде не договорились. Ждать ее у дверей или войти и спросить? Но когда? Когда кончатся занятия? А когда они заканчиваются?

«Вечно я расстраиваюсь из-за всяких мелочей! – начал он по привычке рассуждать сам с собой. – У меня язык не повернулся предложить ей, как всегда говорят, назначая свидание: встретимся там-то и тогда-то. А теперь стою здесь, как дурак, и все, кто входит и выходит, смеются надо мной. Между тем голову следует занимать только жизненно важными вопросами, а мелочи должны улаживаться сами собой. Так должно быть, если в жизни есть хоть какая-то логика. Интересно, есть ли еще хоть один человек в мире, который ломает себе голову подобной чепухой? И при этом, не стыдясь, считает себя умным человеком!»

Он решил войти в консерваторию. Поднявшись по лестнице, он оказался в довольно просторном коридоре. Доносились звуки различных музыкальных инструментов. Мимо него ходили юноши и девушки с футлярами для музыкальных инструментов и нотными папками в руках. Омер подошел к небольшой группе девушек.

– Я ищу студентку Маджиде-ханым. У кого можно спросить, где она?

Девушки переглянулись и многозначительно заулыбались.

– Какую Маджиде? – спросила одна из них. Омер очень долго описывал, какую именно Маджиде; наконец девушки сказали, что такой не знают, и ушли. Омер принялся искать смотрителя, но в этот момент дверь одной из аудиторий у него за спиной открылась, и он обернулся, словно бы кто-то тронул его за затылок.

К нему быстрым шагом подошла Маджиде.

– Вы сюда пришли! Долго меня искали? Я узнала вас по голосу, кажется, вы спрашивали обо мне?

Омер посмотрел ей в глаза. Неизвестно откуда взявшаяся храбрость придала ему уверенности, и он спросил:

– А вы ждали меня?

Девушка выдержала его взгляд и задумчиво кивнула:

– Да.

Она протянула Омеру руку. Некоторое время так они и стояли. Руки обоих были холодны как лед.

Затем одновременно произнесли:

– Пойдемте.

Они направились к лестнице. Маджиде взяла Омера за руку точно там же, где держала утром. Хотя она шла на ступеньку позади, она и не отпускала его руку. По улице они тоже шли молча некоторое время. Омер испугался, что прогулка снова пройдет в бессмысленном молчании, как утром, и пробормотал:

– Я собирался вам кое-что сказать!

– Да.

Маджиде посмотрела на Омера взглядом, который не придал ему храбрости. Каштановые волосы свисли юноше на лоб, касаясь оправы очков. Он был похож на серьезного маленького ребенка. За грязными стеклами его очков был виден застывший, погруженный в себя взгляд маленьких глаз. Девушка отвернулась и повторила:

– Да.

Поколебавшись некоторое время, Омер сказал:

– Когда вчера утром на пароходе я подошел к вам, я не заметил тетушку.

Маджиде, прищурившись, посмотрела на него. Она не понимала, что он хочет ей сказать.

Омер спросил:

– Рассказать вам все? Не обращайте внимания на то, что я говорю «все». Это недолго. Но я обязательно хочу рассказать вам все. И немедленно… Если я не расскажу сейчас, боюсь, что в другой раз у меня не хватит смелости. Зачем продолжать сомневаться? Вы мне кажетесь человеком прямым. Я уверен, вы не станете играть со мной. Я чувствую, что вы поймете меня. Как бы банально и по-ребячески ни звучали мои слова, вы сразу поймете, что ничего банального я не подразумевал.

Он никак не мог остановиться. Маджиде смотрела на его круглые щеки, влажные губы. Его густые каштанового цвета брови как будто сплелись с падавшими на лоб каштановыми волосами. Взгляд у него стал как у безумного, казалось, в глазах отражались встрепанные пряди волос. Девушка понимала, как трудно человеку, который стоит перед ней, высказаться и как этот человек далек сейчас от мысли обмануть ее. И она ощутила, что лед, сковавший в ее душе все добрые чувства к людям, помимо ее воли начинает таять. Она поддалась неудержимому порыву, который вызывает в нас человек, обнажающий перед нами душу. Ей придавала уверенность и смелость близость с этим человеком, который мог сбросить с себя маску, отринуть все свои тайные цели и намерения. Ей тоже захотелось открыться и, наконец, открыть миру все то, что она долго от него в себе скрывала. Это новое душевное движение приятно волновало ее и вызывало светлую признательность к тому, кто стал его причиной. Ей было не так уж интересно, о чем станет говорить Омер, однако ей не терпелось поскорее увидеть, как он будет изливать свои чувства и мысли, когда ему ничто не будет мешать.

– Как вы откровенны со мной, – заметила она.

Омер не понял, что Маджиде имела в виду. Но прежде чем он успел уточнить, Маджиде продолжила:

– Вы первый человек, который захотел говорить со мной откровенно. И, кажется, вообще первый человек, который захотел поговорить со мной. Мне кажется, ничего плохого вы мне не скажете. Почему вы замолчали?

Омер перевел дыхание, как будто избежал великой опасности, и улыбнулся.

– Как я могу сказать вам что-то плохое? Разве это плохо – сказать вам, что я люблю вас, люблю без памяти, так, что готов умереть? Не пугайтесь! Возможно, ваш слух не привык к таким словам. Но только слух. Вы себе, конечно, не признаетесь, но вашей душе мои слова не чужды. Видите, вы не кричите. Не убегаете от меня. Ваше лицо не выражает презрения. Вы понимаете меня! Вы видите мою душу до дна, до самых потаенных уголков, и она не кажется вам чужой… Не так ли? Я не прошу вашего ответа… Я лишь хочу, чтобы вы меня выслушали. Я сознаю, как странно веду себя, требуя, чтобы вы внимательно слушали человека, которого вчера впервые увидели и с которым не проговорили и двух часов… Но какой-то голос нашептывал мне, что я поступаю правильно. Я никогда в жизни ни с кем не был так откровенен. Не мог решиться на такое. Между тем вам сейчас я доверяюсь спокойно, с закрытыми глазами, не опасаясь ваших насмешек, не боясь быть отвергнутым. Это доверие родилось во мне в тот миг, когда я впервые увидел вас на пароходе. Я говорил ранее: когда я шел к вам на пароходе, то даже не заметил сидевшую рядом с вами мою тетушку Эмине. Увидев вас, я перестал видеть все остальное. Я совершенно не знал вас, но, несмотря на это, с полной уверенностью подошел к вам в толпе. Я собирался заговорить с вами, но тут вмешалась тетушка. Обо всем этом даже и рассказывать не нужно. Хочу сказать только об одном – о том, что сжигает меня и тысячью слов рвется наружу: я люблю вас. Знаю, слова эти повторялись миллиарды раз со дня сотворения мира. Но скажите, разве они не так же свежи, как и произнесенные впервые? Разве они не свежее и не совершеннее всего прочего во Вселенной? Эти слова каждый раз рождаются заново и, едва родившись, сразу становятся самим совершенством. Я люблю вас… Что я могу еще сказать? Не пытайтесь отвечать мне. Какое великое счастье – иметь возможность доверить вам себя целиком, всей душой и телом со всеми их скрытыми тайнами; доверить вам все свои желания, страсти, привычки; какое великое счастье отдаться вам, слиться с вами! Я знаю, что вы прекрасно меня понимаете. И знаю, что вы не останетесь равнодушной. Никто не может проявить равнодушие к любящему. Перед лицом этого самого удивительного в мире явления никто не обладает свободой действий. И ни у кого нет права на это. Подобно тому как не в силах мы отказаться от воздуха, которым дышим, от места, которое занимаем в пространстве, так нет у нас власти отвергать дарованную нам любовь. Я люблю вас… И как люблю, о Создатель! Если вы мне сейчас отрежете руку, больно мне не будет. Если я сейчас захочу что-то совершить ради вас, то нет той силы, которая меня бы удержала. Даже смерть надо мной отныне не властна. Смотрите, мимо проходят люди, многие на нас оглядываются и смотрят, вернее, на меня. Хотите, я кого-нибудь догоню и убью? А если тот человек узнает, что я посягаю на его жизнь во имя любви, руки его ослабнут и он перестанет сопротивляться. Видите, вы потрясены, как и я. Очевидно, подобное с вами впервые, но скажите мне, считаете ли вы меня чужим? Разве все это не было вам известно давно? Только сейчас в вашем сознании приподнялась какая-то завеса, которая открывает самые богатые стороны вашей души. Я твердо убежден: вы, как и я, сейчас даже не замечаете этого разбитого тротуара, по которому мы шагаем. Вы шагаете вперед, не ощущая собственного веса… Смотрите, мы уже пришли к Беязиду… Как? За какое время? Мы ничего не заметили. Разве вы не замечаете, что время остановилось и смиренно нам внимает? Дайте мне вашу руку. Пульс ваш бьется так же часто, как мой, может, даже быстрее. Ваша влажная рука жжет мне ладонь. Я вижу, как быстро бьется ваше сердечко в вашей прекрасной груди. Если бы нас с вами сейчас внезапно не стало, разве вы испытали бы хоть малейшее огорчение? Мы не желаем расставаться с жизнью, потому что у нас много неосуществленных желаний. Но сейчас ни одно желание не привязывает нас к земле. Вы не чувствуете, что наши души полны до краев? Ваша рука послушно лежит в моей ладони с покорностью, от которой можно лишиться рассудка. Вы дрожите, как листок на тонкой ветке. Я благодарен вам за то, что вы дали мне возможность пережить это мгновение. Я благодарен жизни, случаю, тем, кто произвел меня на свет, всему и всем. Мы уже дошли до вашего дома. Заходить не буду. До тех пор, пока не увижу вас снова, буду проживать эти мгновения снова и снова. Я не знаю, что буду делать. Может быть, отправлюсь за город и пробегаю там до утра, а на заре вернусь сюда, а может быть, сяду здесь и буду сидеть под стенами вашего дома, вдыхать воздух, который вас окружает. Не отвечайте мне ни слова и идите домой. Каждая минута, проведенная рядом с вами, с головокружительной скоростью приближает меня к еще большему счастью. Теперь мне страшно. Знаете ли вы, что это такое, когда счастье большое и полное? Я боюсь упасть сейчас, вот здесь. Я боюсь, что чувства, накопившиеся во мне, взорвутся и разорвут меня на мельчайшие клетки. До свидания. Завтра утром я снова приду проводить вас. До свидания!

Омер обливался потом, как больной малярией. Он схватил руку Маджиде, поднес к губам, но опустил, так и не поцеловав. Его глаза смотрели в лицо Маджиде невидящим взглядом. Некоторое время он постоял, а потом неожиданно повернулся и быстро скрылся за углом.

Маджиде медленно поднялась по ступенькам и постучала. Фатьме она сказала, что устала, сыта и сейчас же ляжет спать. В ее крошечной комнате, выходившей окном на улицу, было сумеречно, поскольку уже близился вечер, а уличные фонари еще не зажгли. Девушка положила ноты на стул и села на краешек своей маленькой белой кровати. Сжав голову ладонями, она принялась размышлять, а точнее – вспоминать.

Сердце все еще колотилось, в голове все еще шумело. Маджиде пыталась взять себя в руки и обдумать все сказанное Омером. Но она не могла вспомнить ни слова, а видела только самого Омера, его растрепанные каштановые волосы, горящие огнем под очками глаза, его рот, приобретавший красивые очертания во время разговора; слышала его голос, овевавший душу, как резкий, но приятный ветер. Она видела, как Омер быстрыми шагами шел рядом с ней, скупыми, но многозначительными жестами помогая своим рассуждениям, и говорил. Он говорил таким голосом и такие вещи, которых прежде ей не доводилось слышать, то, о чем она и помыслить раньше не могла. Что пугало ее больше всего – так это то, что молодой человек был во всем прав. Те вещи, о которых Маджиде прежде даже не думала, теперь, с того момента, как Омер о них заговорил, больше не казались ей чужими. Падали завесы в ее душе, а из-под них поднималось нечто новое и неизведанное, что не пугало, а лишь пьянило. Но даже если бы этот юноша говорил заведомо неправду, если бы произносил слова, вовсе лишенные смысла, все равно ему удалось бы произвести на Маджиде неизгладимое впечатление, поскольку он излил свою душу так, словно выпустил кровь из вен.

Она поняла, что больше не может думать о том, что с ней сегодня произошло, что не может спокойно размышлять об этом. Знала наверняка она лишь одно: начинается новая эра в ее жизни. Теперь все пойдет по новому, неизведанному пути.

– Что-то будет… Что-то будет… Что я могу сделать? – пробормотала Маджиде. Но тут же с удивлением призналась себе, что не только не боится этих новшеств, а напротив, готова к ним и желает нового будущего со смешанным чувством восторга и страха, что испытывает всадник, конь которого несется во весь опор.

Она увидела, что жизнь ее, до сих пор не имевшая ни цели, ни сути, приобрела новый смысл. Отныне ей не будет трудно найти предмет для размышлений; отныне ее чувства не будут портиться и засыхать у нее в душе, как забытое на ветке яблоко. Просыпаясь по утрам, она больше не будет думать: «И этот день как все. Зачем я только проснулась, зачем прервался сон, в котором я находила забвение?» Теперь, выйдя на улицу, она не будет брести все равно куда.

Что за человек этот Омер? Она еще ничего не знала о нем. Она увидела его впервые только вчера утром, успела немного разглядеть, но совершенно не думала о нем и расспросить никого не успела.

Маджиде в который раз попыталась вспомнить, о чем Омер говорил и как двигался, но опять безуспешно. Перед ее мысленным взором стоял только рот юноши с капельками пота над верхней губой, она слышала какие-то его жаркие слова, которые он произносил то робко, то властно, и голос его вызывал в ней лишь одно желание: покориться.

Не раздеваясь, она легла на постель и широко раскрытыми глазами уставилась в потолок с деревянной резьбой, вскоре сон сморил ее.