Алиса не стеснялась своей необычности.

Алиса ею гордилась.

Во всяком случае раньше.

Может, потому, что с самого детства мама, детская писательница и огромная любительница сказок, твердила дочке, что так и надо. Ты иная, ни на кого не похожая – так не плачь, а гордись! Хотя Алиса, глядя на себя в зеркало, видела самую обычную белобрысую девочку. Необычной ее делал образ, который взрастила в ней мама, а папа подпитывал, как мог. Временами Алиса ощущала себя не ребенком, а проектом; с возрастом это почти прошло. Та Алиса, которой ее создали, соединилась с той, в зеркале. Можно сказать, шагнула в Зазеркалье.

Мама ее, Лаура, прелестная, как сильфида [13], легкая и мечтательная москвичка, с детства обожала сказки. Читала их запоем, сочиняла сама и, так как имела к тому талант, довольно скоро была замечена учителями. Те, ратуя за выполнение школьных планов, отсылали Лауру на разные конкурсы, где та частенько занимала призовые места. Поступила, как водится, в литературный институт, окончила его с блеском и фанфарами, издавалась уже во время учебы. Писала детские книги: Лауре изумительно удавались летящие по ветру, вкусные, занимательные истории, от которых сложно оторваться. Алиса, тоже любившая сказки, всегда знала, что у мамы талант.

Однажды на встречу с читателями в Ленинграде забрел начинающий актер Мирон Духовский. Он маялся от безделья, осознания собственной бездарности (ложной, как показало время) и жаждал припасть к мрачности мировой литературы, прикупив для вечернего чтения томик Гофмана или, на худой конец, Ремарка. Вместо этого Мирон оказался вдруг на детско-родительском сборище, посреди которого юная писательница в ободке с антеннками божьей коровки читала отрывок из собственной сказки. В сказке армия кузнечиков маршировала завоевывать сказочную страну, божьи коровки боялись, а храбрый шмель-полководец готовился всех защищать. На описании шмеля Мирон сдался.

Он дождался окончания встречи, подождал, пока разойдутся родители с гиперактивными детьми, осторожно приблизился к писательнице. Она с улыбкой посмотрела сначала на Мирона, потом на его руки, и брови Лауры поползли вверх. Очаровательно склонив голову набок, отчего антеннки весело закачались, она произнесла:

– Это не я написала.

Мирон опустил взгляд: в руках по-прежнему находился абсолютно забытый томик «На Западном фронте без перемен» [14], и стало понятно, что перемены грядут огромные.

Всеми правдами и неправдами Мирон вымолил номер московского телефона сильфиды, проводил ее на поезд и сам немедля сорвался бы следом, если бы не служба в театре. От отчаяния, что не может тут же отправиться вслед за мечтой, Мирон играл так вдохновенно, что удостоился похвалы режиссера – именитого мэтра. Позже режиссер признался: именно игра в той пьесе и помогла увидеть и раскрыть потенциал Мирона, именно благодаря той игре он получил следующую роль и так далеко продвинулся. То есть Лаура еще и с карьерой будущему мужу помогла.

В Москву Мирон вырвался при первой возможности, договорившись с Лаурой о свидании; столицу он знал плохо, а потому место встречи назначил банальное – у памятника Пушкину. Стоял с дрожащим букетом фиалок в руке (ему казалось, что такой девушке можно дарить исключительно фиалки!), боялся, что не придет. Лаура пришла. Ей еще в Ленинграде понравился смущавшийся молодой человек, на лице которого так отчетливо читался восторг. Узнав о профессии Мирона, Лаура подумала мельком, что восторг можно и сыграть, а потом отринула эту мысль: такое не сыграешь. И на встречу она шла с удовольствием, и фиалки приняла благосклонно.

Поженились в июне девяносто первого года, поселились на Васильевском, в квартире Мироновой мамы, а вскоре грянули перемены. Работы не стало: в развалившейся на куски стране люди пытались выжить, не до театра и детских книжек, будь они сколько угодно гениальны. Родители Лауры, штатные сотрудники НИИ, впали в уныние и только рассуждали, какие нехорошие настали времена; Лаурина свекровь не растерялась. Договорилась о месте на рынке, подхватила подружек и клетчатые сумки, да и поехала в Турцию. Торговали на рынке по очереди – то Лаура, то Мирон; он переживал, берег свою сильфиду, а она лишь смеялась и уговаривала его не бросать театр. «Я книжки все равно не брошу, они у меня в голове прорастают, а театр тебя забудет, если ты перестанешь там играть». Мирон играл – и в том, где служил, хоть и ставили там только четыре спектакля в год (ничтожно мало для такой махины!), и в непонятных постановках, где платили копейки, а зрителей собиралось полтора землекопа… В благоухающем плесенью полуподвале он играл Виктора из «Варшавской мелодии» [15], на сцене летнего театра – Коровьева из «Мастера и Маргариты» [16]. Мирон набрался такого опыта, какой у многих его коллег отсутствовал, и это очень помогло ему в дальнейшем.

С детьми решили повременить, пока все не устаканится. Лишь когда стало понятно, что выжили, когда театр снова встряхнулся, а о Лауре вспомнили издатели – уже другие, более важные, поспешно заключившие с нею контракт, – тогда вздохнули посвободней и задумались: а что, если… Сразу не получилось, но в двадцать девять лет Лаура родила Алису.

Роды были трудные, и, поразмыслив, Лаура решила, что опыт повторять не станет. Как потом Алиса ни выпрашивала сестричку, мать была непреклонна. К тому же ей хватило и одной девочки-проекта. Конечно, в сказке у Алисы имелась сестра, но та читала скучные книжки с картинками и была старше. Зачем все это? Достаточно и этой девочки, пошедшей в мать: светлые волосы, зеленые глаза. Лаура вязала ей банты, рассказывала множество сказок, но самой главной и любимой была, конечно, «Алиса в Стране чудес».

Страной чудес была квартира и сама жизнь. Свекровь к тому времени переехала на юг к двоюродной сестре, грустившей от потери мужа, слала оттуда напоенные солнцем открытки и в дождливый Питер возвращаться не собиралась. Квартиру она оставила сыну и невестке на растерзание, и Лаура развернулась как могла. Она обставила дом так, как хотела: стеллажи с книгами, поднимающиеся к самому потолку; сумасшедшая антикварная мебель, которую Лаура отыскивала на барахолках и отдавала на реставрацию, а потом расставляла в хаотичном порядке; театральные афиши; полки, забитые подарками от почитателей талантов. У Алисы всегда было полно игрушек, разрешалось брать с полок все что вздумается и разыгрывать многосерийные истории. Мама часто играла с ней, настаивала, чтобы историю довели до конца, даже если дочке надоедало. «Ты должна заканчивать то, что начала. Всегда!»

В доме постоянно бывали гости, чьи имена Алиса плохо запоминала, зато лица были знакомы: они постоянно мелькали в телевизоре, а когда появился интернет – и там. Папа к тому времени сделал очень неплохую карьеру. Он так и служил в своем театре, пользовался всеобщим уважением, много снимался: стоило кинопроизводству выйти из комы, Мирона Духовского стали приглашать повсюду. Режиссеры любили с ним работать, ибо характер у отца был незлобивый. Духовский не швырялся палетками в гримеров, не требовал доставить к нему в номер шальных наложниц и верблюжье молоко, отрабатывал на двести процентов и был трогательно верен жене, держа дистанцию с армией поклонниц. Алиса, когда подросла, очень жалела этих девочек, крутившихся у служебного входа в театр с букетами цветов и программками. Отец все подписывал, со всеми фотографировался, вежливо прощался и тут же начинал звонить Лауре, что едет домой.

В какой момент мама начала делать из нее сказочного персонажа, Алиса не поняла, да и осознала это далеко не сразу. Может, все цеплялось за имя: Лаура назвала дочку Алисой именно как героиню кэрролловской сказки, а уж потом, видя, что девочка получилась подходящая, стала кроить под нее неподатливую питерскую реальность. При всей своей воздушности мама была женщиной упорной, если чего-то хотела – добивалась. К двенадцати годам Алиса не знала, в какой она реальности – сказочной или бытовой, той, где есть школа, отметки, секции и прогулки с подружками по торговому центру. Лаура настаивала, чтобы дочка много читала, Алиса с детства ходила в литературный кружок и в школьную театральную студию, папа занимался с нею дома… Он, кстати, тоже проводил с дочкой немало времени, когда оно у него было. Оба родителя надеялись, что Алиса унаследует один из их талантов. Для дочери их устраивала и писательская, и актерская стезя. А если бы у нее обнаружился красивый голос… Но, увы, слухом Алису природа обделила. Как и даром слова, и актерским талантом: особых успехов девочка не показывала ни там, ни там.

Зато костюмеры Алису заворожили.

Папа еще маленькую брал ее за кулисы, и девочка бродила между бесконечных вешалок с костюмами, которые пахли тревожно и непонятно, зато выглядели… волшебно. Алиса щупала, нюхала, впитывала цвета и фактуру, спрашивала тоненьким голосом: «А это что такое?» – и костюмерши, умиляясь, ей объясняли. Благодаря свободному доступу к театральным мастерским мама могла собрать для Алисы любой наряд, какой хотела, и одевала ребенка в яркое, сумасшедшее, соответствовавшее тому самому, нежно любимому мамой образу. Когда в две тысячи десятом вышел фильм Тима Бертона, Алисе немедленно пошили голубое платье; сама же она, напросившись к костюмерам в гости, провела там несколько недель от рассвета до заката и создала свою версию наряда Безумного Шляпника, в котором и явилась домой. Мама пришла в восторг.

– Ты всегда будешь Алисой, – говорила она дочери, вплетая ей банты в волосы, прикрепляя к строгой школьной форме брошку в виде обеспокоенного тукана или помогая сделать макияж перед встречей с подругами. – Ты – моя сказочная девочка, которая живет в безумном мире. Тебе принадлежит все: перемены, флакончики, колоды карт. Ты можешь делать практически что угодно, если это ведет к хорошему. Впрочем, я не сомневаюсь в тебе. Ты знаешь свой путь.

Надо признаться, мама-писательница всегда выражалась несколько заумно. Алиса просто впитывала как губка и осторожно подбиралась к тому, что ее действительно интересовало: одежде.

Она обожала яркие цвета. Мир Алисы был раскрашен только сочными красками, и она с изумительной неофитской [17] беспечностью сочетала в своих нарядах то, что сочетаться, в общем-то, не должно. Однако правильно расставленные акценты, брызги цвета, подбор тканей делали свое дело. На свет появлялся костюм, который садился на Алису как влитой, становился ее неотъемлемой частью. Лаура, жившая в сказках, это поощряла. Она даже смирилась с тем, что писательницей и актрисой дочери не бывать, и когда после школы Алиса решила, что свяжет свою жизнь с созданием костюмов, не возражала. Потом появилось «Зазеркалье», и мама с папой окончательно успокоились насчет того, как пройдет дочкина жизнь.

Она всячески поддерживала образ. У Алисы все было связано с ним: она вела соцсети, опираясь на героиню сказки, новые знакомые сразу понимали, что она и о чем. Это было довольно просто. Сколько лет прошло, а бессмертное творение Кэрролла пользуется популярностью: его ставят в театре, рассказывают детям. Бывало, малыши на улице узнавали Алису-из-сказки, и это безумно льстило. На нее оборачивались, ею восхищались – ведь такую себя подать проще простого. Даже Тимур, казалось, проникся этим очарованием, хотя, как он признался однажды жене, сказку помнил смутно и до конца не понимал.

Алиса никогда не задумывалась о том, что из нее сделали, по сути, образ, пока в ее жизни не появилась Карина. Подруга долго приглядывалась, затем осторожно спросила:

– А ты всегда так живешь?

– В смысле?

– Твоя мама, судя по всему, хотела быть Алисой сама, но у нее не получилось. Да и не вышло бы, характер не тот. Она из тебя сделала своего любимого персонажа, внушила тебе, что ты – сказочная девочка. Ты эксплуатируешь этот образ уже много лет, он с тобой сросся. Неплохо, конечно, только… Это настоящая ты? Такая, какой хотела быть?

Алиса тогда очень удивилась. Конечно, она настоящая! Мама с папой отпустили ее учиться, куда хочет, не диктуют ей, как она должна поступать, да и в детстве у Алисы была свобода выбора.

То, что свобода эта всегда ограничивалась рамками образа, Алиса тогда не понимала.

В детстве и юности этот выбор казался очень легким и само собой разумеющимся. Ей нравилось быть Алисой-из-сказки, она с удовольствием поступала так, как сделала бы придуманная девочка. Все находило оправдание: и вечная Алисина неловкость, и ответы невпопад, когда она задумывалась, и легкая сумасшедшинка, придававшая жизни приятный вкус. Да, настоящая подруга появилась у Алисы только в студенчестве, ну и что? Зато Карина точно дружит с нею не из-за статуса и известности родителей, а просто потому, что Алиса ей нравится. Карина и Тимур – очень основательные, земные, за них удобно цепляться, чтобы держаться на поверхности.

Так было до того, как жизнь показала Алисе другую сторону. Ту, где веселое сумасшествие больше не работало. Алиса отворачивалась как могла, прятала подальше все, что болело, искривляло ее, меняло, в отчаянной попытке избежать перемен. Потом она думала, что получилось.

Но, кажется, ошибалась.