Пока с Егором разбиралось следственное управление, Марк решил разыскать Петра Харланова. Этого человека считали виновным в смерти Марины, и если бы не внезапное алиби – он бы уже вышел из тюрьмы, отсидев за убийство. Однако людей с именем Петр Харланов оказалось неожиданно много. Грузчик, стоматолог, трейдер, коуч, учитель физкультуры и еще с два десятка неизвестных «Харлановых П.» – список, который Марк составил благодаря соцсетям и базам данных. И ведь не спросишь: «Это, случайно, не вы чуть за убийство не сели?»

В конце концов Марк попросил помощи у знакомого опера и, чтобы не терять время, решил присмотреться к отцу Егора – тот, по словам продавщицы Люды, охотился за Харлановым, пока снова не отправился на зону. Возможно, и успел что-то выяснить о любовнике своей жены.

Василий Коваль состоял на учете в полиции после очередного освобождения, так что Марк без труда раздобыл его адрес и, не откладывая, поехал в подмосковный город Воскресенск. Обшарпанная коммуналка встретила тяжелым запахом тушеной капусты и полотнами белья на веревках поперек коридора. Пригибаясь, чтобы не задеть чьи-то выстиранные носки и майки, Марк заглянул в открытую и очень захламленную комнату, куда его проводила соседка.

– Вот, полюбуйтесь, даже не запирает! – заявила та. – Брать-то у него все равно нечего – тут же пропьет. А ну пошла! – Она замахнулась на пегую кошку, шмыгнувшую под кровать. – Хотите его найти – ищите компашку алкашей, не ошибетесь.

Мелкий дождик дырявил рыхлый подтаявший снег. Накинув капюшон, Марк около часа месил грязь по окрестным раскисшим дорогам, прежде чем наткнулся на тех, кого искал. Грузный неопрятный мужик в легкой ветровке тяжело переставлял ноги, всем весом опираясь на тележку из супермаркета, в которой что-то весело позвякивало. Рядом вразвалочку вышагивал высокий и тощий, как хворостина, старик в огромной шинели. Понять, кто из них отец Егора, было несложно: тот же рост, худоба и скуластое, лишенное эмоций лицо.

Марк подождал, пока компания обоснуется на лавочке возле входа в местную библиотеку. Там их уже ждала женщина неопределенного возраста с опухшими глазами, в рваных черных колготках и шубе из свалявшегося искусственного меха. Она радостно взвизгнула, когда толстяк достал из тележки бутылку водки и банку соленых огурцов. Из этой картины получился бы отличный социальный репортаж с заголовком «Соседство культуры и морального разложения».

Толстяк остался стоять, опираясь на тележку, Коваль же уселся рядом с женщиной, утонув в недрах необъятной шинели.

Марк подошел к лавочке и посмотрел на него в упор.

– Если не ошибаюсь, вы – Василий?

Компания заинтересованно притихла.

– А если ошибаешься? – осклабился Коваль.

– Дело есть. По поводу твоей жены Марины.

Ухмылка слетела с его лица.

– Если ты шуткануть решил, то советую свалить, пока зубы целы… – угрожающе процедил он.

– В ее деле появились некоторые новые детали. Поиски, вероятно, возобновят по вновь открывшимся обстоятельствам.

– Ты из ментовки, что ли? – недоверчиво спросил Коваль, а женщина опасливо засунула бутылку в широкий рукав шубы.

– Почти. Хочешь прокатимся? – Марк вскинул бровь, и отец Егора замотал головой. – Тогда давай здесь потолкуем.

Марк выудил из куртки пачку «Кента». При виде дорогих сигарет у женщины блеснули глаза, и он по очереди угостил всю компанию, затем обратился к Ковалю:

– Расскажи-ка, Василий, кого это ты в Сверчково искал, когда твоя жена пропала?

– Петьку Харланова, – буркнул тот. – Он жену мою убил, а вы, – ткнул он пальцем в сторону Марка, – его отпустили!

– У него же было алиби, – напомнил он.

– Ха, алиби! – рассмеялся Коваль. – Да Нинка своего хахаля прикрыла, чтоб менты аркан не накинули, и делов!

– С чего ты так решил?

– Да ты ее видел, Нинку-то? Ни кожи ни рожи! – фыркнул он, и женщина с толстяком довольно загоготали. – Она в этого Петьку мертвой хваткой вцепилась, как только Маринка его на очередного кента променяла.

– Это на кого?

– На Витька́ Ерохина. Слыхал о таком? Сверчковский коммерс, бабла немерено, вот Маринка и купилась. Откуда мне известно? Матушка моя в крытку писала. Знаете, какая она у меня была? Всю деревню вот здесь держала! – И он сжал хилый кулак.

– Наслышан, – кивнул Марк. – Но зачем Харланову убивать твою жену?

– Думаю, в тот вечер Маринка собралась от Нинки валить, да замешкалась. Пока тудым-сюдым, к Нинке этот баклан подгреб, ну и столкнулись. А жена-то у меня собственница такая была, чтобы на какую бабу взглянуть – ни-ни, сразу в слезы! – Коваль тепло улыбнулся воспоминаниям. – Устроила, поди, ему сцену ревности да ментам его слить пообещала. Вот и грохнул ее.

– И за что же она могла Харланова слить? – заинтересовался Марк.

– Да делишки он всякие обтяпывал. Уж я-то знаю – одного поля ягоды… – Коваль загадочно замолчал.

– Хочешь под протокол рассказать? – Марк неопределенно махнул сигаретой в сторону дороги.

– Ну че сразу под протокол? Вспомнить дай, гражданин начальник. – Коваль поскреб заросший подбородок. – Короче, шаманил он у своих баб, подворовывал то бишь. Потом сбывал через наших общих знакомцев. За руку его никто не ловил, но кое-кто из теток допетрил, что почем. Ну и Маринка тоже не дура, догадалась, поди, когда Петька у нее серьги жукнул, что я дарил. Не какое-то фуфло китайское. Настоящие брюлики, все дела.

Толстяк присвистнул:

– И откуда у тебя такие цацки? Поди, не по наследству достались?

– Ты че дуру гонишь? – набычился Коваль.

– Ладно-ладно! – Толстяк миролюбиво приподнял руки и на всякий случай откатился вместе с тележкой на безопасное расстояние. – Пошутить уже нельзя?

– Да ты шутник, я посмотрю? Хочешь за юмор побазарить?

– Василий, – прервал его Марк, – как ты узнал, что серьги именно Харланов украл?

Тот зыркнул на собутыльника еще раз и продолжил:

– Я как откинулся, домой в Сверчково вернулся. Там уж никто и не жил: сын в детдоме, матушка померла. Цацки все, конечно, исчезли. Я к своим. Ну и разузнал, что несколько лет назад Харланов серьги эти через барыгу загнал. Нашлись они у пацанчика одного. А вот Маринка так и не нашлась. – Он докурил в одну затяжку и запульнул окурок в почерневший сугроб.

– И тогда ты решил сам Харланова разыскать? – догадался Марк.

Коваль сплюнул и пожал плечами:

– Ну поискал чутка, да черт этот из Москвы в Питер удрал. Не поеду же я за ним.

– И что бы ты сделал, если б нашел?

– Может, и вальнул бы, – хохотнул Коваль. – Сейчас-то уж что за ним бегать? Да и причалиться лет на десять, а то и поболе, ой как неохота! – И вся компания заржала снова, да так громко, что проходившая мимо опрятная бабушка неодобрительно покачала головой: «Ни стыда ни совести, зенки средь бела дня заливают!»

Докурив, Марк натянул перчатки на замерзшие руки.

– Ты когда сына последний раз видел?

Коваль насупился:

– Решил меня уму-разуму поучить, гражданин начальник? Так поздно, вырос Егор, уж двадцать лет пацану.

– Двадцать четыре, – поправил его Марк.

– И что? – вскинулся Коваль. – Понимаешь, у меня сына отняли, пока я в отсидке был! Просто сдали в детдом, и это при живом-то бате! – Он ткнул кулаком в свою тщедушную грудь. – Воспитывал бы его, глядишь – за решетку не загремел бы, пить бросил. А что теперь? Ради кого жить?!

Марк мысленно усмехнулся. Ему ли не знать, как удобно винить всех подряд в своих неудачах и упиваться жалостью к себе. Однако рано или поздно жизнь обязательно макнет носом в последствия собственного выбора: уж если ты решил плыть по течению – нечего удивляться, что оно вынесло тебя к свалке.

– Ты пробовал связаться с Егором?

Коваль недобро рассмеялся:

– Ну пробовал. В детдоме разок навещал, так Егор говорить отказался. Года три назад поехал в Сверчково, надеялся взрослого сына увидеть, да и по дому соскучился. А он вместо «здрасте» бочку на меня покатил, мол, я во всем виноват!

– И в чем же?

– Типа, пока я на зоне прохлаждался, пока тудымы-сюдыми – Маринку и мочканули! Ух, я бы этого Харланова… – Он сжал губы и коротким жестом скрутил невидимому собеседнику шею. – Жалко, до крысеныша так и не добрался. Правда, Егор твердит, что это не Петька, а Вите́к Ерохин жену мою грохнул.

– И с чего он так решил? – с напускным равнодушием спросил Марк, скрывая свою заинтересованность.

– Да матушка моя, видать, что-то ему перед смертью наплела. Плохая уже совсем была, мне даже писать перестала. Эх, не успел я с ней проститься… – вздохнул Коваль. – Егорка от нее, конечно, наслушался, так что крыша у мальца совсем уехала. Я ему говорю: на фига этому московскому фраеру мараться из-за какой-то деревенской потаскухи? А он знай твердит: Ерохин да Ерохин. Вот и чего прицепился?

– Егор упоминал кого-то еще?

– Например?

– Друзей Ерохина – Потапова и Черных.

– Не, только Витька́. Убью гада, говорит, прикинь?

Марк внимательно посмотрел на Коваля:

– И что, действительно мог убить?

– Собирался, – равнодушно протянул тот. – Но это кажется, что легко. На деле кишка тонка на мокруху пойти. Хотя меня вот чуть не порешил – как батон резал, так на меня с ножом и попер. Из родного дома прогнал!

– Вот так сынок! – осуждающе хмыкнула женщина. – Не то что мой, мамку всегда уважить готов – пятерки одни из школы приносит. С папашкой сейчас живет. В пятом классе учится. Или в шестом… – нахмурилась она. – Не видела его год уж как, кровиночку мою… – И, всхлипнув, тоненько завыла, размазывая слезы рукавом шубы.

– Да, дети – они вообще неблагодарные, – принялся рассуждать Коваль, развалившись на лавке. – Растишь его, душу вкладываешь, а он потом родного отца на порог не пускает!

Слушать, как разглагольствует еще один никчемный папаша, променявший семью на веселую жизнь, Марк не собирался, тем более он выяснил все, что хотел.

Бросив «Ну, бывай», он развернулся, чтобы уйти.

– Эй, гражданин начальник! Угости напоследок сигареткой! – весело крикнул ему вдогонку Коваль.

– Курить вредно. – Не оборачиваясь, Марк зашагал прочь.