Несмотря на третий день календарной весны, каток работал в зимнем режиме. Вереницы людей кружили вокруг все еще нарядной елки, коньки рассекали лед под веселую рождественскую музыку. Морозный воздух будто хрустел. На еще голубом небосводе появилась бледная неполная луна.

Марк забрал в окошке ларька два стаканчика, над которыми клубился ароматный пряный пар. Лиза ждала его возле круглого стола с пакетом пончиков.

– Осторожно, горячий, – предупредил он, отхлебнув безалкогольный глинтвейн, слишком приторный на его вкус.

Они уже побывали в кино на аниме «Навсикая из Долины ветров»[9] и после обеда отправились сюда. Лиза, большая поклонница японской культуры, а с недавних пор и фигурного катания, сияла, как лампочка на елочной гирлянде. Ее радость передавалась и Марку, когда он смотрел на ее румяное лицо.

– Не знала, что ты так классно катаешься!

– В детстве научился, когда играли в хоккей во дворе. Правда, тогда у меня получалось лучше. – Он потер отбитую пятую точку.

Рядом с их столиком оглушительной хлопушкой раздался взрыв хохота.

Лиза отставила стаканчик и сложила перед собой руки.

– Пап… – начала она, но замолчала.

– Что, мышонок? – отозвался Марк с невозмутимым видом, хотя догадывался, о чем пойдет речь.

– Мама тебе уже наверняка рассказала, да? Ну, про тату? – несмело спросила Лиза, и Марк кивнул. – Дашь мне согласие?

В смешной вязаной шапке, из-под которой выбились светлые, как и у него, пряди, и в розовой кургузой курточке дочка выглядела лет на двенадцать. Тем сложнее было представить рисунки на ее нежной коже.

– Пока не дам.

Лиза насупилась:

– Так и знала, что ты тоже против.

– Я не против самой татуировки, только я не пойму, к чему такая спешка. Сегодня тебе нравится эта картинка, а завтра она тебе надоест.

– Сведу!

– Останутся шрамы, – спокойно возразил Марк. – Зачем жалеть о своем поспешном решении, когда можно немного подождать?

– Мое тело – мое дело! – заявила Лиза, задрав подбородок. – Мне почти шестнадцать! Вы с мамой так относитесь к этому, будто я ее на лбу собираюсь набить.

– А школа?

Лиза фыркнула:

– Они не имеют права мне запретить! Я все проверила: по закону нет никаких последствий.

– Да, но сама понимаешь, как это может повлиять на отношение учителей.

Марк напомнил дочери, как в ее школе устроили публичную порку мальчику с зелеными волосами, а она упрямо хмурила брови и твердила, что ей наплевать.

– Тогда объясни мне: почему тебе так нужна эта татуировка? – попросил он.

– Ну, это выглядит круто. И красиво. И ни у кого в классе такого нет.

Выделяться среди своих, показать, что ты не такой, как все, – это было Марку знакомо. Он решил сменить тактику.

– Что за картинку ты хочешь сделать?

Лиза схватила мобильный и открыла галерею фотографий.

– Вот! Это ирезуми, традиционный японский узор.

Марк разглядывал сложное плетение стеблей и розовых лилий, драконов и золотистых карпов.

– А ты в курсе, что такие рисунки носят в основном якудза, то есть убийцы?

– Ну мы же не в Японии…

– Еще там очень не любят татуировки, могут даже в общественный бассейн не пустить, – добавил он.

Лиза надула губы.

– Ну разреши хотя бы маленький цветочек…

– Маленький цветочек, конечно, намного лучше, – кивнул Марк.

Она приободрилась:

– Тогда ты подпишешь согласие?

– Если мама позволит.

– Но она не позволит!

– Мышонок, мы что-нибудь придумаем. Давай хотя бы подождем…

– Не хочу я ждать! – перебила Лиза. – Значит, набью ее втайне.

– Ты слышала, что это небезопасно?

– И ты туда же, Марк, прям как она! Ты что, ее боишься?

Он поморщился. Ему казалось, прошли те времена, когда дочь называла его по имени, а папой все ее друзья считали Алекса Канаева.

– Я боюсь потерять тебя, – ответил Марк. – Если помнишь, твоя мама чуть не лишила меня родительских прав.

– Значит, вы с ней сговорились! Один Алекс меня понимает. Кстати, у него самого есть татушка – он ее набил лет в пятнадцать, и никто ему не мешал! Но он не может пойти и дать на это согласие, ведь он не мой отец, – едко заметила Лиза.

Кататься дальше она не захотела. У Марка настроение тоже пропало. Они еще немного посидели за столиком, доедая пончики и наблюдая, как на елке зажигаются вечерние огни. Затем Марк отправился провожать дочь, которая игнорировала его попытки примириться, и они почти всю дорогу на метро ехали молча.

В начале следующей недели поводов для радости не прибавилось: Марк дописал статью и отослал следователю на согласование, но тот пока не ответил. До Дмитрия Черных Марк тоже не дозвонился и во вторник утром сам поехал к нему в Одинцово, рассчитывая застать дома перед работой. Хотя Черных мог запросто выставить его вон.

До подмосковного города Марк добрался на электричке. Нужная ему панельная многоэтажка стояла на отшибе возле заснеженного оврага. Ветер гулял тут свободно, точно дул гигантский вентилятор.

Плохо намагниченный замок на двери подъезда быстро поддался. Лифт зиял открытой кабинкой с потухшим светом, и, судя по запаху, кто-то не раз справил в нем нужду. «Вот тебе и бизнесмен», – удивлялся Марк, поднимаясь пешком на шестой этаж по заплеванной лестнице. Видимо, торговля шла не ахти как, раз Черных жил в подобном месте.

Марк без труда попал в открытый квартирный коридор. Штабеля коробок, два подвешенных на крюки велосипеда и детская коляска – противопожарная проверка нашла бы чем здесь поживиться. Он подошел к квартире сто пятьдесят восемь и поискал звонок, но вместо него из стены торчали замотанные черной изолентой провода. Пару раз стукнув о косяк костяшками пальцев, Марк подергал ручку, и дверь внезапно подалась ему навстречу.

– Дмитрий, вы дома? – позвал он, заглядывая в прихожую. Но тут же остановился, зажав нос рукой.

Эту тошнотворно-сладковатую вонь Марк бы ни с чем не спутал. Однажды, пока он ездил в командировку, в его доме отключили электричество. Автомат не сработал, и света не было несколько дней. Протухшее мясо воняло так, что пришлось выбросить даже холодильник, а квартира проветривалась неделю, пока он жил у Мамаева.

Но что-то подсказывало, что тут дело не в холодильнике.

Марку стало нестерпимо душно, и, не отнимая ладонь от лица, другой рукой он расстегнул куртку. Преодолевая тошноту, он шагнул к закрытым дверям, ведущим в комнаты. Из-за одной просачивалась узкая полоска вертикального света. Толкнув дверь носком ботинка, Марк убедился, что там пусто.

Натянув рукав куртки на пальцы, он повернул ручку второй двери. И, не успев распахнуть ее, отшатнулся. Смесь жара и нестерпимой вони ударила в нос. Желудок скрутило. Хотелось немедленно уйти, но представшая перед глазами картина пригвоздила Марка к месту.

На полу лежал человек. Тело раздулось, лицо покрывали темные пузыри, обезобразив его до неузнаваемости. Лишь татуированная змея, почти что слившись с синеватой кожей запястья, указывала на то, что когда-то это был Дмитрий Черных.

Рядом с трупом стоял обогреватель, и от него исходил удушливый жар. Возле голой ступни с почерневшими ногтями валялся мятый лист белой бумаги. Приклеенные буквы складывались в слова, которые Марк знал наизусть:

«Ты дорого заплатишь за свои грехи. Цена за них уже назначена».