– Эх! Весна-а-а… родимая!.. – хриплым ото сна голосом протянул Корницкий, широко разведя руки в стороны.

На улицу он вышел в одной лишь рубахе. Солнце не грело, но хотя бы создавало то первое мартовское ощущение приближающегося тепла, которое миражом отскакивало от искрящихся снежных бугров.

– Ради бога, не пускай холод в дом! И так в штанах уже всё звенит… Да и сам вернись, а то, не ровен час, сляжешь с простудой! – обеспокоенно кликнул его старший Соболев, вероятно привыкнув таким же образом заботиться о младшем брате. Сказав это, он с родительским осуждением оглядел Гришу, который так и остался стоять в проходе, почёсывая светлую голову.

– Радуйтесь, господа! Радуйтесь! Пришла моя хорошая. Ах, как кровь-то горячит! Так и тянет совершить какую-нибудь проказу.

– Ты, Гриша, сейчас договоришься, отправит тебя Малиновский конюшню драить, – в надежде усмирить друга сказал Костя и как-то чересчур заметно для других стал оглядывать Исая.

– Не-е-е, – довольно ухмыльнулся Корницкий, словно мартовский кот, направив лицо к холодному бледному солнцу, так что оно в тот же миг раскрасило его светом, – сегодня очередь Фили. Э-э-эх, не умеете вы наслаждаться жизнью, господа! Не умеете.

– Да уж, насладись за нас, пожалуйста. А мы насладимся за тебя, когда ты дома с горячкой останешься в компании лекаря и его микстур, а мы в кабак пойдём к рюмкам да юбкам. – Габаев даже не поднял на друга глаза, размеренно продолжил чистить саблю тряпицей с соломой, изредка глядя, как отражается в металле его благородное лицо.

Клэр тихо наблюдала за происходящим из угла. Улыбка окрылённого друга была заразительной и заставляла её улыбаться тоже. Этот день с самого утра протекал слишком мирно и беззаботно, словно это место не было местом расположения гусарского отряда, словно окружающие её юноши не были отважными офицерами и словно не готовились к грядущей войне с Францией и Наполеоном.

Прошло почти две недели с тех пор, как Лесову стал известен секрет безусого юнкера. За всё то время они больше не разговаривали наедине, хотя могло показаться, что Клэр каждый раз беззвучно благодарит его своими серо-голубыми глазами. Она заметила, как, вопреки её просьбе оставить всё как есть, он стал сдержаннее, осторожнее, всё меньше из его уст она слышала ругательств и колкостей. На ругань и недостойное поведение остальных офицеров лейб-гвардии Лесов между тем никак не реагировал и уж тем более тому не препятствовал. В глубине души Клэр желала его участия, его вмешательства и замечания, но всё же уважала Лесова за стойкость и сдержанное слово.

– Слышали, что Мандрыка со дня на день хочет полк осмотреть? – сказал кто-то из комнаты, и за одно мгновение мужчины оживились.

– Врёшь! – наконец закрыв дверь, вспыхнул Корницкий и принял до жути смешной, но озабоченный вид.

– С чего мне врать? Мне приятель вчера писал из своего эскадрона в Красном, так вот у них уже вовсю подготавливают форму к смотру.

– А мы почему задницы просиживаем?! Вместо того чтобы готовить форму, вон амуров на штанах вышиваем. Тьфу! – посетовал вдруг ротмистр и неожиданно выругался на родном языке.

– Где теперь нам успеть форму подготовить? Моя вон в пятнах вся, а запасной мундир на ремонте.

– У моего ментика шнурок оторвался и пуговиц пара куда-то делась.

– А я ташку свою которые сутки найти не могу, – вдруг среди прочих сказал Исай и мгновенно ощутил на себе родительский взгляд брата.

– И где ты её оставил? – спросил Костя, уже смирившись с тем, что Исай по достижении своих лет так и не научился беречь то, что имеет.

– Не знаю. Может, у Корницкого на квартире оставил, – сказал он и преданно, словно верный пёс, посмотрел в лицо брата.

– Предлагаешь прогуляться? – Корницкий хитро прищурился и снова разразился смехом, оголяя красивые зубы.

– Что-то вы зачастили, соколики, на квартиру ездить. Хватит с вас. – Степан Аркадьевич нарочно сделался грозным и проворчал это так, как обычно делают люди старшего поколения. Степану Аркадьевичу это добавляло к возрасту лет десять, не меньше, а его седые волосы еще лет пять. Вот и походил он в такие моменты не на опытного гусара, а скорее на ветерана, завершившего службу, который может лишь читать нотации молодым.

– Давно я не видел своего денщика. – Корницкий недовольно сложил руки на поясе и медленно заходил по дому. – Где этого Кольку носит? Кто-нибудь его видел вообще?

– Давно не видели, – ответили все хором, а Клэр даже не вспомнила, как он выглядит, поскольку видела его всего пару раз, и то мельком, когда он приносил Корницкому какие-то вещи из Петербурга и когда сопровождал их на его же квартиру.

– А ты разве не отпустил его в имение матушке твоей помочь с бумагами?

– Да?.. – Корницкий ненадолго задумался и, вспомнив наконец, зачем отослал он своего денщика, вдруг затараторил: – Там же она сто душ новых приобрела, а управляющий её скончался неожиданно. Так, отпишу ему сейчас, чтобы послал вместо себя мне кого-нибудь. Или что, я сам должен за пуговицами и всякими финтифлюшками разъезжать?

Корницкий слыл любимцем многих. Он был знатен, богат, красив, и всегда от него исходил тёплый всеобъемлющий свет, который озарял даже самые хмурые дни. К этому сложно было привыкнуть. Каждый раз его бодрость приводила Клэр в восхищение и замешательство. Казалось, вот она, беспрекословная любовь к жизни. Девушка перевела взгляд со счастливого лица Гриши и где-то в холодном углу встретила одинокого и мрачного Лесова. Он сидел на куче сена, поджав ноги, и что-то писал в своём дневнике.

Угрюмый. Задумчивый.

Новые стихи давались ему с большой болью и тоской, и хоть Клэр слышала их не так уж много, в каждой зачитанной им строчке она отголоском чувствовала его переживания. Два друга. Два совершенно разных мира, которые лишь на мгновение сходятся, но никогда не уживутся вместе: легко любить жизнь, когда всё тебе благоволит и всё тебе доступно. И так трудно, когда всё отторгает тебя.

* * *

На следующее утро из штаба пришёл приказ об отмене смотра. Вместо этого были назначены учения в манеже. Гусары встали рано. Ещё не рассвело, а Клэр с товарищами уже в полном строевом обмундировании шла к своей лошади. Дрожь от мороза ещё пробивала до самых костей, и мало что пока говорило о наступившей весне.

Клэр вяло плелась в колонне за чьими-то спинами, но вдруг кто-то с ней поравнялся. От чрезмерной сонливости и темноты она не сразу обратила на своего компаньона внимание. Им оказался Лесов. На мгновение они разом взглянули друг другу в лицо и то ли от смущения, то ли от страха быть непонятыми другими товарищами резко отвернулись.

– Ненавижу вставать в такую рань, – начала Клэр, понимая, что Лесов будет молчать и дальше.

– Я сегодня и не ложился. Поэтому мне нет большой разницы.

– Ты не спал? Что же ты делал?

– Писал новое, записывал старое. Ночью муза приходит ко мне куда чаще, нежели днём.

– Должно быть, ты сейчас без сил, – поинтересовалась она осторожно, не зная, как отреагирует Лесов в следующий миг.

– Убрать навоз Парадёра и вычистить его сил хватит.

Клэр казалось, что Никита отвечает ей без особого желания, словно из уважения к её полу. Почувствовав это, она резко замолчала и сильнее втянула голову, прикрывая лицо меховым воротом.

– Как тебе служба? – после мучительно долгого молчания вдруг спросил Лесов по-прежнему безучастным холодным голосом.

– Тебе есть дело? – уколола она и краем глаз заметила, как Никита тяжело выдохнул.

– Порой с тобой тяжело говорить.

– В этом мы похожи. Ты и сам словно через силу со мной говоришь после того, как… – Клэр перешла на шёпот и несколько раз оглянулась, удостоверившись, что их никто не слышит, – после того разговора ты будто специально лишний раз боишься перекинуться со мной словом.

– Не сейчас. Поговорим после отбоя. – Его голос сделался мягким и сладким словно мёд.

От контраста у Клэр шла кругом голова. Девушка не понимала его и его помыслов. Теперь все мысли её были заняты одним-единственным человеком. Никитой.

Их отряд прибыл на место. Клэр практически сразу нашла своего верного четвероногого друга. Её взгляд смягчился. Гликерия стояла спокойно в отличие от большинства других животных. Склонив голову, она упорно выискивала под копытами остатки вкусного сена.

– Хорошая моя! – Клэр оживилась, резво подошла к ней и обняла руками тёплую мохнатую голову. Гликерия пускала слюну, фыркала и клацала жёлтыми зубами каждый раз, когда ласковые руки хозяйки прикасались к ней.

– Хорошая чистка – полкорма! – выкрикнул Малиновский, который выказал желание в этот день лично проверить готовность офицеров. В следующий раз он приказал гвардейцам крайне быстро и тщательно убрать за своими лошадьми.

Клэр брезгливо закатала рукава, взяла стоящую у стены лопату и, задержав дыхание, принялась, как это было обычно, сгребать навоз Гликерии в ведро. Она управилась быстро: так как это занятие не доставляло ни малейшего удовольствия, в её же интересах было работать ловчее обычного. Затем, уже с окоченелыми красными руками, Клэр приступила к чистке. Щётка с овальной деревянной колодкой плавно прошлась по белой голове, животное блаженно зафыркало и облегчённо махнуло головой, задев плечо Клэр.

Когда все гусары закончили чистку лошадей, велено было налить животным побольше воды и дать свежего овса. Каждый всадник между тем, воркуя, нашёптывал что-то на ухо своему боевому другу. Клэр видела это, но почему-то постеснялась при всех общаться с Гликерией. Она не знала, что нужно сказать ей такого, чтобы, услышав Клэр, кто-нибудь из друзей не счёл её умалишённой. Каждый раз те самые слова срывались с её губ, беззвучно растворяясь в солдатском гудении и лошадином ржании. Но казалось, что животному это и не нужно. Она всё чувствовала, понимала, ощущала волнение своей хозяйки и всякий раз, когда тонкие обветренные пальцы Клэр перебирали волосы на загривке, Гликерия понимающе кивала и тёрлась о её руку с ещё большей силой.

Когда лошади получили свою порцию овса и воды, гусары толпой отправились трапезничать и готовиться к тренировке в манеже. Перед каждой такой тренировкой Клэр жутко нервничала. Кусок не лез в горло, она не чувствовала вкуса еды, а скованный страхом живот переставал вдруг урчать, забывая о голоде.

Юнкер устало и встревоженно глядел за завтраком в свою полную тарелку и никак не мог побороть волнение. Казалось бы, Клэр давным-давно должна была привыкнуть к роли гусара, к роли военного, который только и делает, что марширует да отрабатывает свои военные навыки. Однако страх пока был сильнее разума и воли.

Она буквально заставила себя принять спокойное, всем уже хорошо знакомое дружеское выражение. Девушка подняла глаза, перед ней напротив сидел Лесов. Поручик не замечал её. Слишком уж был занят заметками в своём дневнике и одновременно с этим с какой-то дикой жадностью запихивал в рот ломоть хлеба. С набитым ртом он ещё умудрялся отшучиваться в разговоре с Габаевым.

– Совсем не ешь, – прозвучал рядом мягкий голос, и, даже не оборачиваясь, Клэр с уверенностью знала, что он принадлежал Фёдору.

– Я не голоден. – Клэр провела ложкой по дну тарелки, размазывая остывший завтрак.

– Ясно, а я было подумал, что волнуешься перед манежем.

– С чего мне волноваться?

– Извини. – Фёдор резко изменился в лице, погрустнел, и взгляд его сделался крайне виноватым. – Я по себе сужу. Никогда перед манежем не ем толком, потому что переживаю о том, как пройдёт всё.

– Филя… ты снова? – Лесов с трудом проглотил большой кусок, который мешал ему говорить. Фёдор с ещё большим страхом поднял на приятеля глаза, и было видно, что он отчаянно жалеет о сказанном Клэр. – Если ты трус, то и ступай себе с богом. А то, не ровен час, и себя опозоришь, и весь полк наш. Сколько тебя знаю, всё никак в толк не возьму, зачем тебе всё это? Я имею в виду службу. – Лесов практически смеялся над другом, а тот всё молчал, то ли поражённый дерзостью и бестактностью, то ли страхом.

Клэр растерялась, словно это над ней только что посмеялись, а не над Фёдором. Тело одеревенело от досады. На её лбу пролегла глубокая морщина, а взгляд сделался мрачным и грозным.

– Что такого он сказал? – вступилась Клэр за Фёдора, по серым глазам которого можно было предположить, что подобный разговор возникает не первый раз. Лесов оскалился и уставился своими тёмными глазами на Клэр.

– А ты его защитник, стало быть? Тем хуже для него. – ядовито улыбнулся он и провёл взглядом по её согнувшейся за столом фигуре.

– Никита дело говорит, – неожиданно для всех, и в том числе для Лесова, в разговор вступил Котов, до этого молчавший слишком долго и, видимо, решивший зараз выплеснуть на кого-либо свою скопившуюся энергию. – Ты, Фелицин, уже бы давно подал прошение об отставке. Видно же, что гусарская жизнь не по тебе.

Клэр не могла вступиться за него снова, ведь это бы значило, что Лесов и Котов правы и Фёдору действительно страшно им противостоять. Он гордо, стараясь по ходу своих движений ничего не задеть, встал напротив стола, за которым они все сидели, и, глядя куда-то в пустоту, наконец ответил:

– Спасибо, господа, за участие и заботу обо мне, тронут… Однако я сам вправе решать свою судьбу. Судьба же моя это служба родине. Честь имею! – Топнул он каблуком для уверенности, но звук сделался тихим от раскиданной на полу соломы.

После ухода Фёдора среди товарищей воцарилось молчание. Ощутимо густое, мерзкое, враждебное. Немногие поддерживали подстёгивания Лесова, большинство, наоборот, их даже осуждало. Клэр была в замешательстве. Она не понимала, для чего он это делает. Почему снова и снова играет роль дурного человека. Почему выискивает в человеке его потаённые слабости и непременно бьёт в них со всей силы. Что ему от этого? Глядя на Никиту, она всё сильнее не доверяла своим ощущениям и всё больше полагалась на увиденное.

* * *

Малиновский скомандовал оседлать коней. Клэр подняла с глаз фуражку, обтёрла несколько раз лицо рукой, словно на него спадали длинные волосы, которых у неё давно уже не было, и, поглядывая на рядом стоящего Константина, тут же схватилась за седло. Со временем руки девушки становились сильнее, и сейчас им уже было легко поднимать рывком седло с ленчиком с пола. Крепко удерживая его в руках, Клэр внимательно осмотрела спину Гликерии и, замахнувшись, закинула его ниже холки на устеленный ранее потник. Убедившись в том, что седло лежит правильно, она спешно стала распутывать подпругу. От холода ремни стали жёстче и труднее поддавались креплению. Малиновский ходил между рядами и внимательно осматривал каждого.

Она долго возилась с подгонкой подпруги, боясь перетянуть или, напротив, затянуть недостаточно крепко седло на мохнатых, покрытых мелкими сосульками боках.

– Помним, господа лейб-гвардейцы, что лошадь не барышня! Утягивать талию в корсет до изнеможения не надобно! Спина дышит! Проверяйте! Лопатки в седло не утыкаются!

Клэр занервничала, когда услышала строгий голос Малиновского совсем рядом с собой.

– Медленно! Очень медленно, Ефременко! – прикрикнул он на Клэр, от чего у неё от волнения из рук выскочила кожаная сума, предназначенная для пистолетов и крепившаяся на отдельные узкие ремни к передней луке ленчика.

Сума глухо приземлилась на устеленный соломой пол, но, кажется, даже этого едва уловимого хлопка хватило, чтобы серьёзные, все до одного усатые лица мгновенно обернулись на Клэр. Ей уже не раз приходилось запрягать и распрягать Гликерию, но каждый раз она страшно переживала, что непременно что-то сделает не так.

– Ольстры[19] удержать уже не можешь? – недовольно фыркнул Малиновский. Клэр почти мгновенно подняла их и виновато посмотрела на командира.

– Виноват! – пробормотала она, а Малиновский остался на месте и по-прежнему не сводил с неё глаз.

Клэр уложила попону, привязала её к петлям на сиденье ленчика и на луках; к передней луке закрепила сложенный плащ, к задней сложенный в несколько рядов аркан из толстой пеньки. На этом седлание по-манежному было окончено. Лишь повернувшись лицом к Малиновскому и сделав шаг вперёд из строя, она снова задышала, стараясь утихомирить бушующее в груди волнение.

– Плохо, Ефременко. Дядя твой сказывал, что ты недурно справляешься. Ты не захворал, часом?

Клэр не ответила и не сразу расслышала перешёптывания в строю. Волнение тонкой удавкой сдавливало горло, не давая произнести даже самого короткого слова. Нещадно кусая внутреннюю сторону щеки, так, что вскоре распробовала вкус крови во рту, она хмурилась и растерянно, будто ребёнок, бегала глазами по полу. С замиранием сердца ждала наказания, которое непременно должно было последовать.

– Все, кроме Ефременко, – превосходно. Младший Соболев тоже отставал поначалу, но в конце молодец!.. Всё же закончил достойно. Господа гусары, – резко прорычал Малиновский, и Клэр от громкого его голоса вытянулась, словно струна на скрипке, и привстала на цыпочки, – будем отрабатывать атаку на саблях. Разбейтесь на пары.

Клэр повернулась к рядом стоящему Косте. Ей подумалось, что раз он находится к ней ближе всех, то обязательно встанет с ней в пару. Однако он на правах старшего брата решил состязаться с Исаем. Костя даже не заметил, как Клэр уже протянула ему руку с предложением быть её соперником. Ровно так же, как Клэр не заметила идущего с другого конца манежа прямо к ней Лесова.

– Идём, – приказал голос впереди. Клэр недовольно отвернулась от Никиты к своей лошади и стала что-то поправлять на седле. – Ты не расслышал? – повторил Лесов настойчивее и попытался схватить Клэр за локоть, но та тут же брезгливо отстранилась, словно от прокажённого.

– Я встану с кем угодно, но только не с тобой. Особого обращения мне не нужно. Я вам ровня! – прошипела она, озлобленно выпучив глаза и поджав обиженно губы. – Твоё благородство распространяется лишь на меня одного. Думаю, что Филе оно сейчас нужнее.

Что он себе позволяет? Зачем провоцирует на глазах у всех? Её могут заподозрить лишь от одного его чрезмерного внимания к ней.

– Что ты делаешь? – Его губы оказались совсем рядом с её ухом, и впервые от глубины его голоса у Клэр на коже выступили мурашки. – Я хочу помочь тебе. Не дури… – Голос стал мягче и в конце концов перешёл на шёпот: – Ну же! Пока не…

– Ефременко, встанешь с Котовым! – Никита не успел договорить, как всё уже решил Малиновский. Командир крикнул громко, словно гром раскатился среди ясного неба, и Лесов чуть растерянно уставился на Клэр.

– Лесов, ты что застыл? Вперёд, на позицию!

Клэр выдержала прожигающий взгляд Никиты, дождалась, когда он уйдёт, и лишь тогда вытащила саблю из ножен.

Они стояли парами друг напротив друга, чётко в линию. Котов был сер и безразличен. Его лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме усталости. Он не был стар, однако глубокие морщины на смуглом лбу добавляли ему ещё лет десять. Клэр пугала его уверенность. Девушка заранее знала, что проиграла ему. Всё, что ей оставалось, это продержаться достойно и как можно дольше.

– Сходитесь! Наступление. Отступление. Выпад! Выпад правой ногой и телом, левую ногу не двигаем! – скомандовал Малиновский, когда все уже встали в стойку, сделали выпад и нашли баланс между вытянутой саблей и телом.

Клэр напряглась. Завела левую руку за поясницу. Выжидающе задержала дыхание. Закусила губу. Ждала, когда Глеб Котов первым начнёт атаковать. Вокруг них зазвенело железо, застучало; пугливо заржали лошади; закряхтели, заохали голоса, вырывающиеся из груди. Короткое мгновение обернулось вечностью, долгой, томительной. Гусарский мундир сделался Клэр удушающе тесным.

Котов сделал шаг навстречу к ней.

Ещё один.

Выпад. Его сабля остриём устремилась в грудь Клэр. Она была готова, мгновенно подала саблю вперёд, отражая удар. Котов сделал ещё один выпад и после блестяще отражённого удара соперником шагнул назад. По всем правилам фехтования теперь был её черёд атаковать. Но играли ли они по правилам? После нескольких взмахов Клэр уже не боялась. Вспышками мелькали перед глазами её соревнования в огромных белых залах, её соперники и победы. Вспомнился Мишель и их дуэль у Безымянного озера. Вспомнились тренировки в лесу со Степаном Аркадьевичем. Все события прошлого сложились в одну ясную картинку, и Клэр показалось, что всё пережитое, казалось бы, по воле случая, было предопределено кем-то. Кем-то, но только не ею. Знала ли бабушка Элжира о том, что должно произойти, когда впервые отвела Клэр на фехтование? Могла ли она готовить её к тому, что сейчас с ней происходит?

Котов согнул колени, вытянул правую руку перед собой и приготовился колоть. Эта позиция почему-то сделалась для Клэр самой устрашающей. Минутное ослепляющее чувство её превосходства улетучилось по щелчку пальцев. Её вернули в реальность, в мир, где слабые девочки никак не могут тягаться с опытными офицерами, прошедшими не одно сражение. Первобытный страх вдруг снова сковал тело, а уставшая рука тянулась к земле против воли. Ей нужно было срочно отразить удар, но она медлила. Нужно как можно быстрее поднять саблю вверх. Рука даже не дёрнулась в направлении клинка Котова. Клэр попятилась назад. Попыталась уклониться от летящего в неё железа, но не удержалась и рухнула на спину.

– Боец… – ухмыльнулся Котов и, причмокнув сухими губами, отвернулся от развалившегося в соломе юнкера. – Скажу Малиновскому, чтобы отныне не ставил с опытными офицерами совсем зелёных юнцов вроде тебя.

На неё по очереди стали оглядываться остальные. Клэр же смотрела только на отдаляющуюся фигуру Котова. Она не может оставить всё как есть. Не может дать страху овладеть ею. Гнев, возмущение, горечь обиды бурлили в её груди, разливались с кровью по венам и застилали глаза. Уже давно она ходит по краю; не сегодня так завтра о ней будут знать не только Степан Аркадьевич и Лесов, а весь отряд. Малиновский пока не заметил её поражения, слишком уж он занят воспоминаниями о былой службе со Степаном Аркадьевичем.

Клэр сплюнула скопившуюся вдруг слюну себе под ноги; грозно, с обидой в груди нахмурилась и, крепко сжав саблю в руке, подошла вплотную к Котову. Мужчина не успел дойти до ведра с водой, стоявшего на противоположной стороне, как ощутил остриё сабли на своей спине.

– Мы закончили, – рявкнул он устало и небрежно.

– Нет, не закончили! – возразила Клэр и почувствовала, как с оглушительным стуком ринулось из груди её сердце. Гнев почти затмил страх. Она знала, что в это самое мгновение бросила вызов не Котову, а самой себе. Это с собой ей приходилось бороться каждый день последние полгода, и проиграть сейчас значило перечеркнуть всё ранее сделанное безвозвратно и навсегда.

Котов не был недоволен, он был в ярости. Щенок-юнкер вздумал бросить ему вызов!

– Нарываешься, малец? Отдыхай.

– Я не устал. – Рука Клэр не дрогнула, осталась висеть в воздухе, крепко обхватив рукоять сабли.

– Что у вас там происходит? – спросил наконец Малиновский и чуть ли не под руку со Степаном Аркадьевичем подошёл ближе.

Гусары прекратили тренировку. Замолчали. В изумлении стали переглядываться.

– Малец упал! Я обезоружил его. Наши упражнения с ним окончены! – рявкнул снова Котов, раздул ноздри в раздражении и даже не кинул на Клэр и короткого взгляда.

– Да я упал… – призналась Клэр, глядя на Малиновского и Степана Аркадьевича, по выражению лица которого можно было догадаться, что он взбешён не меньше Котова. Он глядел на свою подопечную и без слов во всё горло кричал: «Замолчи, замолчи, негодная!». – Но моя сабля осталась при мне!

Малиновский устало выдохнул.

– Глеб Алексеевич, сделай милость, – попросил он Котова, и все вокруг словно поняли, что означала его просьба. Все, кроме глупой девчонки.

Котов встретился с ней взглядом. В холодных глубоких карих глазах сверкнуло нечто животное и злое. Клэр сделалось ещё страшнее, чем прежде. Чувство неуязвимости, вызванное гневом, таяло на глазах, и лицо девушки становилось всё тусклее. Баррикады её уверенности рушились. Котов сделал шаг, выпад и одновременно с этим резко взмахнул рукой. Клинки содрогнулись, и раздался чудовищный рёв, такой мощный, что от его звука Клэр решила, что оглохла на одно ухо. Рука намертво вцепилась в рукоять, боясь выпустить её. Котов рубил яростно, беспощадно, словно молодой гусар перед ним был его злейшим и самым ненавистным врагом. Удар. Удар. Взмах над головой и снова удар. Клэр только успевала их отражать. Пару раз она могла применить остановительный удар, пока Котов наносил боковой. Но летящие градом удары не давали возможности это сделать.

Наблюдавшие за ними, равно как и сам Котов, скорее всего, думали, что она не продержится и минуты. Но этот оглушительный танец всё не кончался и не кончался. Клэр едва переводила дух. Испарина покрыла лоб, а разгорячённое дыхание вырывалось наружу с болью в груди. Котов замедлился. Лишь на миг не учёл её внимательности и изворотливости. Девушка сделала шаг в сторону, и худое юное тело ловко скользнуло за спину противника. Остриё разорвало ткань мундира и слегка коснулось кожи на левом плече. Кончики её губ лихорадочно дрогнули. Клэр не смогла сдержать победоносной улыбки, решив, что этим всё и кончится.

Котов не издал ни звука. Для бывалого гусара это была царапина от заигравшегося котёнка. Он ещё не успел повернуться к ней лицом, а Клэр уже увидела, как в гневе зашевелились его желваки. Радость от мимолётного триумфа резко сменилась отчаянием и абсолютным нестерпимым желанием раствориться в воздухе. Котов нанёс пару ударов с такой силой, что Клэр едва устояла на ногах.

– Ну хватит, Глеб. Помилуй паренька, – заботливо упрашивал Малиновский, но за громогласным звоном клинков его тихий голос невозможно было расслышать.

Котов замахнулся в очередной раз, когда у юнкера уже не оставалось сил сопротивляться его стремительной и сокрушительной атаке. Корпус Клэр был открыт любому удару, и соперник цинично воспользовался этим. Девушка не заметила того, как тяжёлая рука ударила её в грудь, но сразу же почувствовала удушающую боль, которая сбила её дыхание и чуть подкосила ноги. В глазах замелькали чёрные пятна, закружили, словно надоедливые жужжащие мухи над мёдом. Из толпы доносились вздохи Степана Аркадьевича, приободряющие крики друзей и ворчливое неугомонное сетование Малиновского.

Клэр моргала, пыталась сквозь раздирающий горло кашель вернуться в бой. Тщетно.

Котов устал не меньше. На его руке багровела свежая рана. В последний раз он сделал выпад, в последний раз взлетела его сабля и резким сильным ударом выбила из руки Клэр её оружие.

– Будь это настоящий бой, то вы, юнкер Ефременко, уже были бы мертвы! Нарушение дисциплины, ваше рвение казаться опытнее, чем вы есть на самом деле, неуважение к старшему по званию… всё это говорит лишь о том, что вы не способны стать достойным гусаром лейб-гвардии! Если вы полагаете, что наши бравые генералы могут отступать, могут примириться с позорным поражением, а вы нет, то вы, юнкер, самый настоящий глупец! – Стальной голос проткнул Клэр насквозь, и, поражённая, она осталась стоять на месте словно вкопанная, словно увязшая ногами в болотной трясине.

Котов покинул манеж. За ним последовал Малиновский, но, вероятно, не для того, чтобы улакомить рассерженного поручика.

Клэр никак не могла отдышаться и прийти в себя от удара. Кашель не прекращался, рвался наружу и вместе с ним на глазах выступили слёзы. Рука у Котова была тяжёлой. Этой самой рукой ему не раз приходилось убивать. Как могла она даже вздумать бросить ему вызов? Глупая девчонка.

Со всех концов манежа к ней стали сходиться мужчины. На лицах одних было недовольство и осуждение, на других неподдельный восторг и уважение. Клэр отыскала глазами саблю, погрузила руки в колючее влажное сено, подняв клинок с земли и убрав в ножны, ни с кем не объяснившись, быстро пошла прочь от лагеря.

* * *

Над головой синели мохнатые ели. Макушками они вонзались в тяжёлое сизое небо, не оставляя на нём ран. Кругом было тихо. Слишком тихо после случившегося в манеже. Клэр до сих пор слышала этот чудовищный, режущий слух звон. Виски сдавила боль. Клэр уткнулась глазами в дымку небесного купола и попыталась заглушить тревогу внутри. Как долго она будет переживать случившееся? Как долго теперь будет бояться проходить мимо Котова? Как долго сможет притворяться гусаром? У леса не было для неё ответа. Лишь тишина.

Было чертовски холодно. Клэр удивилась, когда поняла, что долгое время совершенно не чувствовала мороза. Теперь же ей казалось, что озябло не только её тело, но и душа. Сколько она уже прячется в лесу?

– Ты же не думаешь, что сможешь пробыть на таком холоде ещё пару часов и не замёрзнуть?

Клэр встревоженно оторвала взгляд от темнеющих под небом деревьев и оглянулась.

– Мне нельзя обратно, – практически сразу ответила она Никите, но страшилась посмотреть ему в глаза. Всё рассматривала, как её чёрные сапоги приминали снег.

– После того как ты чуть ли не убила Котова на самых обычных и скучных учениях? Да, пожалуй, тут ты права. Знаешь, до сегодняшнего дня все считали меня спесивым выскочкой, провоцирующим каждого на какую-нибудь глупость.

– Лучше оставь меня в покое, ладно?.. Если ты пришёл меня пожалеть, то, должна заметить, получается у тебя с трудом, а если ты норовишь поиздеваться, то я сейчас не в лучшей форме, чтобы ответить тебе.

В Клэр клокотала обида, именно она подсказывала слова, за которые ей непременно потом стало бы стыдно.

– Оставить в покое? Да что с тобой?! – Лесов за пару шагов приблизился к Клэр, сжал руками её плечи, встряхнул и повернул лицом к себе, почти коснувшись кончиком носа.

– Сдурел?! – вскинула голову она.

– Что ты творишь, а? Зачем стала тягаться с ним? Врагов себе нажить хочешь? Так тут особых умений не надо, могу научить!

– Отпусти меня! – огрызнулась Клэр, прожигая его взглядом.

– Ответь… почему ты не приняла мою помощь? Почему не встала со мной в пару? Гордость не позволила или просто хотела подразнить меня?

– Если ты о той гордости, что не позволяет принимать помощь от лицемерных и бестактных невеж вроде тебя, то да!

– Ты действительно считаешь меня таким? Это ты видишь? – спросил он на выдохе прямо ей в губы. Почерневшие глаза ни разу не моргнули.

– Это видят все. – Клэр по-прежнему находилась в его руках. Тонкие пальцы врезались в кожу, и даже через мундир она чувствовала их, как если бы всей этой одежды не было.

– На всех мне наплевать. – Лесов помрачнел. Казалось, что от её слов внутри у него что-то разбилось. Что-то хрупкое… то, до чего долгие годы не было никому дела и что он усердно прятал под чешуёй грубого человека.

Поручик разжал руки, выпустил Клэр и сперва хотел было отстраниться, но угрожающе свёл тёмные брови и снова стал приближаться к ней.

– Почему? – стиснув от негодования зубы, да так, что стал слышен их скрип, спросил он и всем своим естеством дал понять, что без ответа он её не отпустит.

– Что?

– Почему ты так думаешь? Клэр не понимала, не знала, какого ответа он от неё ждёт. Снег под ногами протяжно хрустел. Девушка пятилась назад, словно загнанный зверёк.

– Разве я до сих пор не хранил твою тайну? Разве не пытался помочь, не оберегал?

В груди родилось возмущение. Клэр не сводила с Никиты глаз. Взгляд по какой-то причине сделался по-девичьи робким. Она заметила на его лице признаки дурных чувств, горечь обиды и злости, которые он умело, но из последних сил удерживал в себе. Бледные от холода губы сжались в тонкую нить, и Лесов не разжимал их ещё некоторое время.

Девушка отходила столько, сколько могла, пока вдруг не почувствовала, как упёрлась лопатками в ствол дерева. Над головой нависла колючая снежная лапа. Клэр нырнула под неё, отодвинув рукой, и белые сухие хлопья тут же посыпались на её плечи. Спина вжалась в заледенелую кору с такой силой, что, казалось, ещё немного, и провалится полностью, сольётся с мощным деревом и станет с ним единым целым.

Никита поднял руку и положил её на ствол, пропустив через плечо Клэр, наклонился ближе и, едва касаясь усами её лица, прошептал у самого уха:

– Правда в том, что любой другой на моём месте, тот, кого в обществе ты сочла бы самым благородным и учтивым, уже давно бы потребовал от тебя платы за своё молчание… И цена, поверь, была бы для тебя крайне высокой.

Всё, что было в ней сильного и бесстрашного, вдруг содрогнулось. Она боялась посмотреть в его глаза, боялась возразить. Клэр ухватилась руками за ствол дерева, и казалось, что только оно ещё и держит её на ногах. Её тело было натянутой тетивой, оно не дышало и смиренно ждало, когда его наконец отпустят. Лесов уткнулся носом в её ледяную, обветренную и покрасневшую от слёз и холода щёку, и разгорячённое дыхание в миг опалило кожу.

– Какую же плату хочешь ты? – превозмогая себя и свою нерешительность, спросила Клэр и встретилась с ним взглядом. На короткий миг ей почудилось, что он вот-вот захочет её поцеловать.

Лесов невесело рассмеялся, отпустил её и сделал несколько шагов назад. Он долго не отвечал. Улыбался каким-то своим ненормальным мыслям, глядя в седое небо, затянутое тяжёлыми тучами, шагал из стороны в сторону и бубнил что-то на французском, однако Клэр не поняла ни единого слова.

Наконец Лесов снял перчатку, протянул Клэр руку, не как барышне, а как другу, и стал терпеливо ждать. Пар от его дыхания взлетел перед ним белым облаком. Клэр прищурилась, не тая своего подозрения, и принялась медленно выбираться из-за скрывающей её всё это время зелёной ветки.

– Клянусь, ты можешь не бояться меня. Я никогда не сделаюсь причиной твоих слёз, – мягко произнёс Никита, заметив её подозрение. – Мне можно верить.

Его лицо переменилось. Оживилось. Стало спокойным, словно он ощутил весь страх Клэр и понял его. Он смотрел на неё с явным обожанием, как смотрят на ту, которую любят, которую хотят защитить от всего зла этого мира и которую бесконечное множество раз готовы прощать, поступаясь своей честью и принципами.

Его рука всё так же оставалась протянута ей. Кожа огрубела, покраснела на морозе. Клэр подошла к нему, протянула свою руку в ответ и доверчиво посмотрела, выторговывая клятву.

– Пообещай, что не будешь больше задирать Фёдора.

– Даже несчастный Филя удостоился твоей заботы, – сказал он улыбнувшись, а в глазах мелькнула горечь. – Даю слово, – поспешил он с ответом, когда увидел, как в её светлых глазах вновь мелькнула молния.

– Спасибо… и прости.

– За что?

– Могу предположить, что ты чертовски волновался за меня, когда увидел, как я бросила Котову вызов.

– Если бы он причинил тебе вред… я убил бы его, – произнёс Лесов так чётко, хладнокровно и легко, что Клэр ужаснулась этим словам. Ужаснулась и, что самое страшное, поверила.

* * *

– Давненько у нас таких представлений не было. Признаться, милый друг, мы хоть сердечно и переживали за тебя, однако глядели во все глаза, – с кровожадным волнением объяснял Корницкий, идя подле Клэр с остальными и перекладывая набитый чем-то мешок с одного плеча на другое.

– А всё же откройся, какой такой чёрт тебя дёрнул с ним тягаться? – спросил обеспокоенно Костя Соболев, не давая младшему брату вставить и слова.

Исай насупился, выпрыгивал из сапог от раздражения, но брату перечить не осмелился.

– Я не имел да и сейчас не имею ничего против поручика Котова. Мне просто хотелось отстоять свою честь.

– Он ничего тебе не сделал, – громогласно и отточенно произнёс каждое слово Сергей Габаев, шагая позади. – Признайся, что всего лишь по юной вспыльчивости хотел доказать себе и Малиновскому, что достоин носить мундир и зваться гусаром. – Клэр оглянулась на Сергея и не нашла слов, чтобы оспорить его домыслы.

– По правде сказать, да, ты абсолютно прав.

– Ты храбро держался. Котов превосходный вояка, а ты умудрился даже ранить его. Неужели в училищах сейчас так хорошо учат фехтованию?

– Как видишь. – Клэр не смогла сдержать улыбки. Ей нравилась похвала, которой её по очереди осыпали друзья. Она ловила каждое слово, нежилась в них, как пчёлка в цветочной пыльце, и на глазах становилась увереннее. – Однако признаюсь, прежде я не был лучшим среди учеников.

– Но, несомненно, можешь стать им здесь. – Все в удивлении обернулись на Лесова и с подозрением заострили на нём взгляды. – Что? – невозмутимо спросил он, но всем видом показал, что ответ ему не важен.

– Ты, часом, не заболел, братец? Не знал, что ты умеешь делать комплименты, – сказал Корницкий без толики иронии и блаженно улыбнулся.

Лесов не ответил, даже на Клэр не взглянул, не увидел, как она украдкой улыбнулась.

– Так куда мы идём? – Клэр уже не единожды задавала друзьям этот вопрос, надеясь всё же выпытать у них ответ, но все как один непоколебимо молчали.

– Скоро узнаешь, – чуть гремя бутылками, ответил Габаев. – Почти пришли.

Оставшийся путь по безлюдному селу прошёл в полном безмолвии. Позади оставались покосившиеся от времени домишки. Лишь едва заметный свет в окнах напоминал о том, что в них ещё кто-то живёт. Клэр не задавала вопросов, грела замёрзшие руки тёплым дыханием и старалась идти в ногу с остальными. Душа замирала в предчувствии чего-то торжественного.

Компания из семерых лейб-гвардейцев наконец подошла к назначенному месту. Перед Клэр раскинулась вытоптанная поляна с большим костром и надёжной деревянной конструкцией, с которой свисал чёрный котёл. Пламя костра в мгновение осветило лица прибывших гусар. Дразнящие языки стреляли во все стороны, шипели и трещали, вскидывали вверх мерцающие жёлто-красные огоньки. Звуки и голоса слились с искрами костра. Жар резко скользнул под тулуп и ласково погладил кожу. Времени прошло совсем немного, а стоять у костра в такой тяжёлой одежде было невыносимо. Клэр последовала примеру остальных и сбросила тулуп.

Золотые шнуры и пуговицы засияли, став похожими на пылающие звёзды, рассыпанные в необъятной ночной мгле. Горький дым ударил в ноздри, застил глаза, и девушка попопыталась сдержать слёзы. Кто-то хлопнул её по спине, но Клэр так и не смогла увидеть, кто именно. Чья-то рука снова толкнула её вперёд, и на этот раз она подступила ближе к огню.

Она долго моргала и тёрла слезящиеся глаза рукавом красного ментика, чтобы наконец разглядеть готовящееся действие. Было бы крайне обидно что-то пропустить. У самого костра стоял мужчина, которого Клэр замечала ранее в отряде. Он был седой, как Степан Аркадьевич, однако выглядел моложе. Как рассказали Клэр немного позже, его присутствие было обязательным потому, как делать жжёнку без вахмистра негоже.

– Так вот что вы устроили? У нас пьянка? – весело воскликнула Клэр и сама удивилась своей оживлённости.

– Помилуй, ну какая пьянка… это целое таинство, мистерия! – Корницкий обошёл её сзади и сказал это почти у самого лица так, что от неожиданности Клэр вздрогнула. – Обряд!

Она вопросительно вскинула бровь, глядя на стоящего совсем рядом Сергея Габаева, который разбирал принесённый мешок с бутылками.

– На деле обычная пьянка, – ответил он, не дождавшись вопроса.

– Ну уж простите! За пьянкой «нетривиальной» милости просим прогуляться до полка Александрийского! – язвительно, будто слова Габаева задели самолюбие, прошипел Корницкий.

– А что в Александрийском? – с неподдельным любопытством и озабоченностью стал допытываться младший Соболев.

– Неужто брат не рассказывал?

Костя отрицательно покачал головой и принялся нарезать яблоки большим солдатским ножом, а когда закончил, аккуратно сложил кусочки в котёл и перемешал.

– Да поговаривают, что там такое мракобесие творится. То ли масонские сборища, то ли настоящая магия.

– Да, и я о том слышал. – Голос Фёдора зазвучал так резко и чисто, словно по ранней весне разлился горный ручеёк. – Мне рассказывали, что там и лошадь в процессе участвует, и что подкову нагревают добела, а после кидают в общий чан с напитком. Колдовство – не иначе. – Юноша вдруг испуганно перекрестился три раза и вскинул взгляд к небу. Клэр переглянулась с остальными и только улыбнулись. Не было нужды убеждать его в обратном.

– И в честь чего вы решили провести сие торжество именно сегодня?

– А ты не догадываешься?

Клэр промолчала, хотя на ум ответ пришёл очень быстро.

Пока старший Соболев уже дорезал ананас, неведомо откуда привезённый денщиком Корницкого утром этого же дня, сам Гриша вместе с Сергеем уже держали в левой руке бутылку шампанского, а в правой обнажённую саблю.

– Готовы? – крикнул вдруг кто-то из них, и практически сразу стоящий рядом с Клэр Лесов положительно отозвался.

Девушка не успела ничего спросить, как раздались два гулких хлопка. Сабля каждого резко скользнула по бутылке своим остриём и ровно срезала стеклянное горлышко. Шипящий напиток белым пенящимся фонтаном устремился вверх навстречу обжигающему ночному морозу. Клэр радостно ахнула, захлопала в ладоши и громогласно закричала на всю округу под ликование остальных. Шампанское вылили в котёл к нарезанным фруктам. Затем к общей массе добавили белое вино. Содержимое котла забурлило, зашептало, словно колдовской эликсир, а аромат от сушёных и свежих фруктов был так сладок, что Клэр ощутила его на кончике языка и слишком громко сглотнула скопившуюся слюну.

– Мы обещали, что непременно приготовим для тебя наш традиционный напиток, – сказал Корницкий, закончив укладывать кусочки сахара горкой на скрещенных между собой саблях, которые друзья предварительно разместили на котле. – Было принято единогласное решение о том, что сегодняшний день как нельзя лучше подходит для того, чтобы наконец ты стал одним из нас.

– Разве я не стал одним из вас, когда разбил на лету рюмку? – Клэр подошла ближе и заинтригованно заглянула внутрь котла. – Не слишком ли много обрядов да посвящений?

– Во-первых, – начал Корницкий, устало закатив глаза и поливая чем-то сложенный пирамидкой сахар, – традиция с разбиванием рюмки давно устарела. Её проводят старики вроде Малиновского и Степана. Во-вторых, если ты уже заметил, здесь лишь наша небольшая, но зато очень одарённая и дружная компания, а не всякие-разные. – Гриша деловито покрутил пальцем у своего носа.

– В-третьих, мы решили, что сегодня ты показал свой характер. – К Клэр подошёл Костя и взглянул на неё с той же заботой, с какой вечно смотрел на младшего брата. – Подлинный гусарский характер. Да и Исай мой тоже в грязь лицом сегодня не ударил. Это всё ради вас! Все мы знаем, что вы сейчас переживаете. Знаем, как вас пугает неизвестное. В этом ведь и заключается отвага – сомневаться, но лететь опасности навстречу не из-за страха, а вопреки ему.

Была бы Клэр прежней, то, вероятнее всего, расплакалась бы от искренности его похвал.

– Все мы слишком уважаем нашего Глеба, но… – Константин показательно оглянулся по сторонам, приблизился к Клэр и приложил руку к груди, – признаться, иногда он начинает забываться и думает, что всё ещё ходит в чине ротмистра. Командует, запреты накладывает, доносит о наших проказах. Было любопытно наблюдать, как хоть кто-то вознамерился ему противостоять.

В голубых глазах отражались красно-жёлтые блики чуть утихшего костра. Как потом выяснилось, напитком, которым Корницкий поливал сахар, был ром. Гриша вытащил из костра горящую веточку и поднёс к пропитанному крепким алкоголем сахару. Вся масса очень быстро загорелась синим призрачным пламенем и стала стекать, расползаясь по саблям жжёными каплями. «Так вот с чего вдруг такое интересное название!» – подумала Клэр и, зачарованная происходящим, продолжила смотреть. Внутри разгоралось любопытство. Оно будоражило кровь и нестерпимо щекотало живот всякий раз, когда Клэр приходило осознание того, что это всё действительно происходит с ней.

– Можно пить! – с облегчением и радостью крикнул Гриша, когда весь сахар опустился на дно котла. Он небрежно перемешал содержимое саблей и вытер её о кушак.

Разливать жжёнку должен был вахмистр. Стоящий и чувствующий себя явно лишним седой мужчина наконец ободрился, пригладил пальцем усы и как ужаленный кинулся к чану с напитком. Пока вахмистр разливал жжёнку по стаканам, остальные расселись на двух коротких брёвнах и придвинулись к огню на расстояние вытянутой руки.

Выстрел!

Ещё один!

Все сидящие разом оглянулись. Корницкий кричал на всю округу в беззвучную ночную гладь, пытаясь подтолкнуть друзей на какую-нибудь авантюру, а стоящий рядом с ним Исай что-то выкрикивал ему в такт, подражая.

– Ау-у-у-у! – завыл Корницкий так протяжно, что на мгновение показалось, будто действительно в их лагерь пожаловала стая волков.

– Друг, до полнолуния ещё несколько дней, – шутя подстегнул разгулявшегося Гришу Габаев, закурил трубку и, крепко сжав мундштук ртом, вновь стал копошиться в сумке.

– Считаешь, я мог бы сойти за оборотня, которого приворожила лесная ведьма? – Корницкий и без того был крайне чудной и бесшабашный, куда ему ещё и пить.

– Лесная ведьма? – недоверчиво скривилась Клэр и обратилась за ответом к Сергею.

– Сказки, – махнул он рукой, когда в Клэр уже разыгрался интерес.

После этого она ещё некоторое время оглядывалась на чернеющую густую линию за своей спиной. Ветер погладил затылок леденящей невидимой рукой, отчего Клэр потянулась к фуражке и сильнее сдвинула её назад. «Сказки!» – повторила она, пытаясь отогнать внезапный страх.

– Ну что, господа! Предлагаю начать наш скромный пир.

– Пир, Корницкий, – это когда ещё есть что пожрать, – почти с грустью сказал Костя, и у большинства, включая Клэр, заурчало в животе. А ведь действительно, когда они ели в последний раз? Ужин был добровольно пропущен.

– Филя-я-я? – с надеждой обратился Габаев к Фёдору, и прикрытые фуражками головы разом обернулись на тучную фигуру друга.

– Конечно, я взял, чем полакомиться, да только совсем немного, – сказал он негромко и застенчиво, но, завидев благодарные лица друзей, тут же и сам расплылся в улыбке, выпрямил сгорбленную над мешком спину и, казалось, возгордился своей полезностью.

– Филя! – Корницкий как обезумевший сорвался и, подбежав к другу, запрыгнул на него сверху. Выдержать на больших и крепких плечах тощую фигуру Гриши было для Фёдора делом пустяковым. От его веса он даже не качнулся в сторону, так и остался стоять на своём месте.

В руках каждого оказался кусок хлеба и жареного мяса, которое Фёдор выторговал на армейской кухне. Вахмистр раздал всем по глиняному стакану с напитком. Клэр долго не могла отвести взгляд от извивающихся лазурных язычков, всё время норовивших выпрыгнуть за край. Первый тост по традиции говорил вахмистр. Мужчина, имя которого Клэр всё никак не могла вспомнить, вытянулся, гордо задрал подбородок и, приложив левую руку к груди, произнёс тост:

– За здоровье его величества государя императора Александра Павловича! – негромко провозгласил он. – Ура!

Огонь в стакане погас, но Клэр так и не решалась поднести напиток к губам. Крепкий и терпкий запах ударил в нос, ещё когда его только разливали.

– Чего медлишь? – с ухмылкой спросил Корницкий, осушив стакан и даже не поморщившись.

У Клэр же голова шла кругом. Она перевела взгляд с жжёнки на друзей и заметила, как каждый из них с нетерпением смотрит на неё.

Делать было нечего. Девушка зажмурилась и боязливо поднесла стакан ко рту, как если бы в нём был яд. Раскалённое жидкое золото растеклось по горлу и обожгло грудь. Лицо исказилось, и Клэр чуть было не вскочила с бревна и не пустилась прочь. Она едва сдерживалась, чтобы не выплюнуть эту дрянь к чёртовой матери: слишком уж сладкое и до ужаса крепкое питьё с привкусом ананаса, смородины и яблок.

Клэр закашлялась. Лицо окрасил румянец. По голове словно стукнули молотком.

– Боже мой! – только и смогла выдавить девушка между посвистываниями и аплодисментами друзей.

– Что, братец, это тебе не вино на балах распивать?

– Как вы это пьёте… от такого и умереть можно.

– Молодость не боится смерти! – прикрикнул Гриша и потянулся за добавкой.

– Один стакан жжёнки – и поэтом может стать любой, – сказал старший Соболев, метнув взгляд на Лесова. – Только не серчай, мой друг! Ты знаешь, до твоего таланта никому из нас и вовек не дотянуться. – Никита не ответил, но по выражению его задумчивого и хитрого лица было видно, что он польщён.

Клэр привстала и ради любопытства заглянула в чан с жжёнкой. Глаза испуганно выпучились, и девушка едва ли не возмутилась тому, что напитка совсем не стало меньше.

Впереди была целая ночь в компании нескончаемого запаса жжёнки и сумасбродных гусар. Что могло бы быть хуже для девушки, которая выдаёт себя за одного из них?

Клэр почувствовала, как вновь закружилась голова. Подавила рвотный позыв, подползающий к горлу, когда Габаев любезно протянул ещё один полный стакан. Кто-то теперь стоял, кто-то дожёвывал мясо с хлебом. Клэр пожалела, что съела всё сразу и ни крошки не оставила на закуску. Она угрюмо опустила голову и, пересиливая дрожь в руках, смотрела сквозь стакан.

– Ты в порядке? – вдруг раздалось слева от неё, да так тихо, что юнкер не сразу понял, был ли это вопрос ему или же кто-то разговаривал между собой. Клэр устало подняла глаза и встретилась взглядом с Никитой. В свете костра он казался очень красивым, даже непроницаемые чёрные, как бездна, глаза больше не отталкивали. Его голос был бархатным, чересчур нежным и заботливым. К такому Никите Лесову привыкать оказалось тяжелее, чем к тому, с которым Клэр изначально познакомилась.

– Угу.

– Ты не обязан пить, если уж так не понравилось.

О чёрт… Лесов действительно в эту минуту был дьявольски хорош. Никому ночь не шла так же сильно, как ему. Или Клэр просто уже была слишком пьяна, чтобы искать в нём изъяны.

– Эй! Что это ты такое болтаешь?! – с вызовом завопил Корницкий, возражая. – Ещё как обязан. Это, вообще-то, всё для него!

– Для меня?

– И для меня! – почти обиженно напомнил Исай и сделал два глубоких глотка.

– Одно мгновение, – попросил Гриша, сыграв пальцами перед своим лицом так изящно, что если бы в этот момент в его руках действительно был музыкальный инструмент, то из него бы полилась красивая мелодия.

– Что он задумал? – Клэр вновь повернулась к Лесову, но тот не ответил, даже уголками губ не дёрнул.

Корницкий, Габаев и Соболевы о чём-то разговаривали с вахмистром. Клэр подозрительно прищурилась, поставила стакан с жжёнкой себе в ноги и свободными руками обхватила себя за колени.

– Благодарствуем, Аркадий Семёнович! Малиновскому только не проболтайтесь о том, что ром стащили из его запасов.

«Точно! Аркадий Семёнович!» – Клэр посетовала, что сама так и не вспомнила имя ещё одного своего вахмистра.

Когда его силуэт растворился в ночи, Корницкий подошёл с остальными к сидящим Клэр, Лесову и Фёдору и с улыбкой сказал:

– Сегодня ты показал самое важное качество истинного гусара.

– Умение пить жжёнку? – почти с истерикой предположила Клэр.

– Ты не умеешь её пить. – Снисходительные взгляды мужчин уставились на Клэр, и ей стало неловко. – Сегодня ты показал способность бросить вызов даже тогда, когда с наибольшей вероятностью знаешь, что потерпишь поражение. Гусары не знают страха. Поэтому именно мы первыми несёмся в бой на врага. Смерть боится, когда за ней бегут. А мы не бежим, мы скачем! – Клэр затаила дыхание.

– Мы хотим, чтобы ты стал нам братом не только по оружию, но и по крови, – добавил Константин и, обойдя Клэр, присел рядом. – Разумеется, если ты сам этого хочешь.

– Конечно хочу, – не раздумывая, ответила Клэр и в нетерпении заёрзала на месте.

– Хорошо.

Все гусары собрались в круг перед костром. Виски сжимались от выпитого алкоголя, а живот крутило с каждой секундой томительного предвкушения. В какой-то момент Клэр поймала себя на том, что уже длительное время её плечо плотно прижимается к плечу Никиты. На секунду ей показалось, что и он подумал о том же, потому как они разом отстранились друг от друга в смущении.

Габаев присел последним, и стоило ему вступить в круг, как он тут же вытащил из ножен кинжал, который всё это время красовался у него на поясе. Рукоять засияла в бликах огня, металл стал похож на кусок обработанного янтаря. В центре рукояти соблазнительно и завораживающе играли маленькие зелёные камушки. Их цвет удавалось разглядеть только изредка, в момент, когда рука Сергея гордо направляла кинжал к пламени, демонстрируя всю красоту оружия горцев.

– Сегодня ты, Константин Ефременко, рождаешься заново… – начал Корницкий, вдруг остывший и сделавшийся до смешного серьёзным, каким прежде никогда не был.

– С этого дня и до самой смерти ты становишься нашим братом, – продолжил старший Соболев, и Клэр вдруг вздумалось пошутить, но улыбка тут же пропала с её лица при виде таких же вдумчивых взглядов у всех остальных.

Это было действительно важно для её друзей. Исай наконец принял спокойный вид. Стало ясно, что подобное посвящение он уже проходил ранее.

– Мы клянёмся беречь твою жизнь ценой своей и полагаем, что ты разделяешь наше убеждение. Будешь ли ты верен нам так же, как верен самому себе?

– Буду, – от неожиданности чуть припозднилась с ответом Клэр.

– Клянёшься ли ты перед лицом смерти, что отдашь свою жизнь за любого из нас?

– Клянусь.

Клэр не ожидала, что эта клятва сорвётся с её губ так легко. Жить ради кого-то всегда казалось ей куда более трудным, чем отдать за кого-то жизнь. Однако девушка знала, что, и не будь этого обещания, она всё равно пожертвовала бы всем, что у неё есть, ради спасения собравшихся здесь людей.

Габаев был первым. Крепкая смугловатая рука потянулась в центр круга. Ладонь не дрогнула, когда по ней скользнул острый холодный металл. Кожа рассеклась, и из свежей раны тут же полилась кровь. Она захлюпала, зашипела. Заблестела в свете по-прежнему яркого костра. Потянулась к земле и окрасила белый снег под ногами. Порез был глубокий, Сергей не щадил себя даже в такую минуту. Что горцу эта царапина?

За ним последовали остальные. Нож передавали из рук в руки и уже через минуту каждый сидел с окровавленной ладонью в ожидании Клэр. Алое пятно постепенно растекалось, увеличивалось. Ненасытная земля впитала каждую пролитую каплю и требовала ещё. Лесов сделал надрез одним из последних и с толикой сомнения заглянул в лицо Клэр перед тем, как передать нож. Ему не почудилось. Её глаза отчаянно молили о помощи. Стакан крепкого питья придавал уверенности, и всё же она боялась. Боялась, что не сможет навредить себе сама под пристальными взорами друзей.

Лесов ничего не спросил. Взял её руку и глазом не моргнув хладнокровно, но осторожно скользнул по белой коже. Клэр стиснула зубы, но даже не пискнула. Даже сейчас Никита был нежен. Его рука успокаивала. Лишь короткий облегчённый всхлип вырвался из её груди минутой позже. Спустя время Клэр задумалась, был ли он вызван болью от саднящей раны или же самим прикосновением друга.

Корницкий одним из первых вытянул руку вперёд. За ним последовали Габаев, Соболевы, Фёдор. Клэр положила окровавленную ладонь сверху, и тут же её руку накрыла рука Никиты.

Сложенные вместе.

Ставшие одним.

Пирамида из плоти и крови торжественно возвышалась перед молодыми лицами.

– Наши жизни навечно связаны. Отныне и до последнего вздоха.