Первый месяц северной весны со своим непокорным холодом и необъятными сугробами постепенно растворялся, уходя хрустальной капелью в землю. Это время стало для всего отряда слишком беззаботным и бездельным. Стоило ли говорить о ежедневных упражнениях и манёврах, когда они стали обыденностью даже для Клэр? Всё, что они вызывали, – это усталость и тоску. Поэтому, когда в один из дней к ним прискакал корнет из другого гусарского полка с депешей, все завидевшие его тут же повысовывались из своих норок, словно мыши, и с неистовым любопытством стали слушать вести, которые он привёз.

– Ну же, батюшка, – нетерпеливо выкрикнул кто-то из офицеров, и все взоры тут же устремились на жёлтый конверт в руках Малиновского.

– Терпение, братцы. Терпение! – Малиновский деловито пробежался взглядом по написанному, важно пригладил свои густые, с проседью усы и, выдержав невыносимо долгую паузу, наконец продолжил: – Письмо от дорогого нашего Николая Мандрыки.

– Если этот старый дурак сейчас же не скажет, в чём там дело, я вырву эту депешу из его рук, – прошептал рядом с Клэр Корницкий, уперев руки в бока, и с раздражением принялся качаться взад-вперёд. Клэр усмехнулась, но с тем же серьёзным видом продолжила слушать командира, боясь что-то пропустить из-за болтовни друга.

– Два дня назад Пруссия ратифицировала подписанный ранее с Наполеоном договор о предоставлении своей помощи в борьбе с Россией, – путаясь в словах от быстрого чтения, начал Малиновский и крепче вцепился в бумагу. Поднёс её ближе к лицу. Прищурился, словно поверить не мог тому, что видят его глаза. – Наш враг крепнет… Я всегда знал, что у пруссаков кишка тонка дать отпор Бонапарту, – стал рассуждать он вслух, прервав своё чтение, и тем самым вызвал бурю негодования на напряжённых лицах.

– Ты, батюшка, читай!.. Читай дальше! – попросили его хором.

– Нам, соколики, приказано соединиться с другими эскадронами и вступить в Первый кавалерийский полк Уварова, что квартирует в Свенцянах, – смакуя каждое слово, наконец рассказал Малиновский и тотчас же поднял блестящие от новости глаза на офицеров. – А после выдвигаться в сторону Гродно. Сделать это надобно как можно скорее и незаметнее. Всё-таки вдоль границ Пруссии пойдём.

По дому раскатились оглушительные вопли. Радость мгновенно озарила лицо каждого, молодого и старого. Клэр тоже от чего-то улыбалась, хотя причину этого так и не поняла. Она оглядывала обнимающих друг друга друзей, когда в одном из углов заметила сидящего на стоге сена Котова. Он не дёрнул даже уголком губ, не прищурился. Лицо его оставалось по-прежнему серым и отрешённым. Казалось, было лишь два человека, которых эта новость точно не обрадовала: он и Степан Аркадьевич, который с каким-то трепетом и волнением стал искать свою подопечную. Клэр заметила это и стала протискиваться сквозь всплёскивающих руками и до чудного ликующих мужчин.

– Надо бы отписать князю Витгенштейну. Степан, пойдём со мной.

– Сейчас, сейчас! – протараторил он, но упорно продолжил идти навстречу названому племяннику. – Я догоню. Ступай пока без меня.

– Пруссия официально объявила нам войну? – с дрожью в голосе спросила Клэр, наконец подобравшись к своему учителю и заметив, как от её голоса он словно оторвался от своих мыслей.

– Официально она до сих пор целует нам зад, – небрежно и растерянно ответил он и подтолкнул Клэр в сторону двери. – Идём со мной.

– Куда это?

– Идём! – процедил сквозь зубы Степан Аркадьевич и ускорил шаг.

Почти у самой двери их встретил Лесов, сложил руки на груди и преградил дорогу, глядя на обоих испытующе.

– Дай пройти, Никита. Не до тебя сейчас.

– Я иду с вами, – произнёс он тоном, не терпящем возражений.

Клэр переглянулась сначала с ним, а потом и со своим седовласым учителем. Лицо Степана Аркадьевича вытянулось, и от неожиданности он хотел было засмеяться, но сил хватило лишь на вымученную улыбку. Он тряхнул головой, словно ему в глаза лез рой назойливых мух, с осуждением глянул на свою подопечную и тяжело вздохнул, наконец смекнув что к чему. Клэр трусливо вжала голову в плечи и больше не осмеливалась поднять на кого-нибудь из них глаза. Степан Аркадьевич что-то буркнул в густые усы и, махнув рукой, позвал за собой этих двоих, оставшихся у двери.

Втроём они уходили глубоко в залитый молочной дымкой лес, и никто из них за то время не проронил ни слова. Лица были напряжёнными, тусклыми. Казалось, что каждый из них готовится к предстоящему разговору, проговаривая про себя фразы и подбирая правильные слова. Вдумчиво глядели их глаза на тающий под ногами снег, который с каждым шагом смешивался с грязью, превращаясь в хлюпающую кашу.

На опушке, куда вывел их Степан Аркадьевич, было так тихо, что словно тяжёлый камень мгновенно повис у всех троих на груди. Седой гусар недовольно свёл руки за спиной и принялся топтаться на месте, рассматривая виноватые лица Клэр и Никиты. Он ходил взад-вперёд долго, вероятно, полагая, что кто-нибудь из них первым начнёт говорить.

– Ну, потрудитесь-ка объяснить. Что между вами произошло? – наконец обрушился с упрёком Степан Аркадьевич, глядя на них так яростно, что могло показаться, будто он видит каждого насквозь.

– Между нами ничего…

– Цыц! – вмиг прервал её мрачный голос.

– Степан! – Лесов сделал шаг вперёд и вдруг изменился в лице. Вина и робость отступили перед самоотверженностью.

– А ты вообще молчи!.. Герой мой.

– Я знаю.

– Что?.. О чём ты говоришь, никак в толк не возьму.

– Я знаю о ней, о вас. Обо всём, что произошло до вашего приезда.

Степан Аркадьевич скривил морщинистое лицо и, не скрывая своего возмущения, пренебрежительно плюнул себе под ноги. Он резво преодолел расстояние, разделяющее его и Лесова, и отчаянно заглянул ему в глаза.

– И давно ты знаешь?

– Нет.

– Как?

Никита замялся с ответом. Заиграл желваками, сжимая правую руку в кулак, словно готовясь ударить старого дурака за его наглый допрос.

– Это уже не имеет никакого значения.

– Это случайно вышло. Такого больше не…

– Ты клялась мне! Обещала, что никто не прознает, голуба! Сперва он, а где он – там и все.

– Я никому не раскрою вашу тайну.

– Голова моя бедовая… О чём думал дурак, когда соглашался на дамские уговоры!

– Степан, ты действительно можешь быть покоен. Я умру, но тайны этой не выдам.

Степан Аркадьевич взялся искусанными морозом красными руками за голову и безутешно покачал ею, зажмурившись. Клэр боялась вздохнуть. На себе самой она ощутила те переживания и сомнения, что мучили её учителя. Некоторое время она не решалась даже поднять на него свои стыдливые глаза. Только и видела, что чёрные потёртые сапоги в нескольких метрах от них с Никитой. Лесов сделал шаг вперёд. Подошёл к Степану Аркадьевичу и положил ему руки на плечи. Старый гусар замер. Взгляд его сделался чуть спокойнее, и вскоре в нём вовсе утихла свирепая буря.

– За что мне всё это?.. – пожалился он, чуть ли не плача, и потерянно посмотрел Никите в лицо.

– Разве ты бы смог по-другому? – Степан Аркадьевич промолчал, но в том молчании очень громко и отчётливо прозвучало «нет». – Разве оставил бы её там, в поле, одну? – Степан Аркадьевич встретился с Клэр взглядом и тяжело нахмурился.

– Всё рассказала, значит? – вопрос прозвучал с осуждением.

– Так что, Степан? Примирился бы ты со своей совестью, если бы не привёл её к нам?

– Уж что-что, а примириться со своей совестью я точно не смогу, если её убьют! Вы оглохли? Не слышали, что нынче Малиновский сказывал? Войны с Бонапартом нам теперь не избежать. В спину дышит, отродье корсиканское. Ещё чуть-чуть – и на пятки наступать начнёт. Война будет…

Клэр и Никита посмотрели друг на друга взволнованно и согласились с тем, что опасения Степана Аркадьевича оправданны. Ей действительно следовало оставить их. Она смогла бы найти укромное тихое место и переждать бурю там, осесть… Но нет, это было невозможно. Не когда Александр объявил на неё охоту. Не после всего пережитого. Не после того, как она дала своим друзьям клятву. Не после того, как ощутила себя способной и нужной здесь. Да и кто знает, может, даже листовки с её портретом были уже развешаны по всему Петербургу.

Вахмистр и без объяснений всё понял, достаточно было лишь посмотреть на лицо некогда беззащитной девушки. Клэр не молила его оставить её, как после их побега из крепости. Всем своим видом она дала понять, что даже не собирается просить позволения. Если не их полк, то она уйдёт в другой – и уж там-то ни Степан Аркадьевич, ни Лесов уже не смогут ей ничем помочь.

– Голова моя бедовая! Провались оно всё… – Степан Аркадьевич рассёк рукой воздух так, что едва не послышался свист, и, обойдя Никиту, подошёл к Клэр. – Тренируйся лучше. Чаще. В споры не вступай, на рожон не лезь! Котова сторонись… не затевай с ним больше показательных боёв. И прошу, сделай всё, но тайны своей больше никому не выдавай. Не пощадят.

– Всё сделаю, – покорно ответила Клэр, вернув живой блеск своим глазам.

Учитель некоторое время не решался, но в конце концов всё же приобнял её, опустив голову на плечо. От неожиданности девушка едва заметно встрепенулась, и сама не поняла, как обмёрзшими руками обняла крепкое тело. Волосы Степана Аркадьевича насквозь пропахли табаком и копотью костра, чем-то сырым и горьким, но не было сейчас ничего роднее этих объятий и этого странного запаха. Клэр прильнула к его груди, сильнее вжалась, как маленькая девочка прижимается к груди своего отца, желая почувствовать себя в безопасности.

Стало тепло.

Спокойно.

Тихо.

Лишь громко клокочущее сердце бравого гусара нарушало их долгое молчание. С невероятным трудом мужские руки оторвали её от себя. Клэр резко открыла глаза, словно её насильно выдернули из дрёмы, и в одно мгновение греющий душу покой растворился в воздухе, уносясь к кронам деревьев, далеко отсюда.

– Добро! Теперь ступай… вы оба ступайте, – тут же поправил себя Степан Аркадьевич, вдруг вспомнив о стоящем за спиной Никите. – Надо бы собираться в дорогу. Путь через Мшинск с его озёрами и болотами будет долгим.

* * *

Эскадроны собирались в полки. Бодро они покидали своё тёплое и привычное пристанище в окрестностях Царского Села. Квартиры их резко опустели и теперь выглядели заброшенными. Клэр была в одном из тех эскадронов, которые выступали из Софии в сторону Вильны. Около шестисот лошадей медленно тянулись друг за другом, выдерживая расстояние в полдня езды. Это был мощный и внушающий страх поток из двух шеренг, которому не было видно ни начала, ни конца. Лошади практически всегда вели себя смирно. Эти животные с самого рождения привыкали не бояться таких маршей. Но стоило одной кобыле воспротивиться своему наезднику, как тут же рядом бредущие начинали недовольно топтать копытами землю, брыкаться и ржать гортанно, да так сильно, что в ушах потом ещё долго слышался их пронзительный громкий крик. А ведь это был лишь полк лейб-гвардии. Лишь крошечная часть той могучей силы, что вот-вот должна была столкнуться с великой французской армией.

Нога в отвердевшем от мороза сапоге крепко стояла в стремени. Бёдра, с начала пути сжимавшие Гликерию, уже через пятнадцать минут невыносимо заныли. Клэр дрожала от суровых порывов ветра и прятала лицо за ворот плаща, поправляла сползающий на лицо кивер[20] с его непрерывно колышущимся кутасом[21], но держалась прямо. Слишком хорошо и уверенно для девушки, знающей, что грядёт буря, и всё равно стремящейся ей навстречу. Однако теперь она была не одинока. О войне знал каждый. Каждый чувствовал её своей кожей, и каждый второй с нетерпением молился о её скором начале. Мысль о войне зудила, как свежая ссадина, которая только начала покрываться коркой. Солдаты и офицеры любого возраста при каждом удобном и неудобном случае обсуждали последние новости о подготовке двух армий и тем самым вновь расчёсывали эту не зажившую до конца рану до крови.

Лёгкое волнение всё же иногда проползало в сознание, как червяк в молодое яблоко. Оно извивалось, грызло с трудом собранную в кулак волю. И как бы Клэр ни старалась, вытравить этого червя насовсем не могла.

Степан Аркадьевич ехал от неё по левую руку. Впереди шли Малиновский и Котов. Клэр всю дорогу косилась на второго, не замечая тихие нашёптывания своего учителя. До сих пор девушка плохо знала все обязанности каждого чина в полку. Вот и теперь вместо необходимой учёбы Клэр по-ребячьи отвлекалась буквально на всё, что попадалось ей на глаза. За своими мечтаниями она практически не услышала вопроса.

– Что между вами двоими происходит?

– Что? – вдруг отвлеклась от своих мыслей Клэр, да так резко, что её слегка дёрнуло в сторону, как если бы кто-то неожиданно потянул её за руку. – Между кем?

– Ты знаешь.

– Лесовым? – неуверенно перешла она на шёпот и как можно ближе наклонилась к Степану Аркадьевичу. Он не ответил, а лишь подмигнул в знак того, что она правильно его поняла. – Ничего. – Никита ехал через три шеренги позади них и никак не мог слышать их разговора, однако Клэр всё равно обернулась на него, чтобы в этом удостовериться.

– Не береди ему душу. Ничем хорошим не кончится. Он парень сложный, но честный. Этого у него не отнять. Правда для него не пустой звук. Да и если обещает что-то, то непременно слово своё сдержит.

– Он ничего у меня не просил, а я ничего ему не обещал. Я не собираюсь и не хочу играть на его чувствах. Вдобавок… – Клэр замолчала, на некоторое время выпрямилась, словно на них стали обращать внимание, и только спустя время продолжила: – Я слышал от Сергея, что полк Кульнева должен вот-вот пересечься с нашим.

– Ты это к чему?

– К тому, что я могу найти в нём Мишеля.

– Откуда ты прознала, что князь Равнин в полк вернулся? – Клэр нахмурила рыжие брови, и в хрустальных глазах вдруг мелькнуло разочарование.

– Вы знали?.. И не сказали мне?

– Это бы ничего не изменило. Только хуже сделали бы друг другу.

Клэр не понимала, что в действительности двигало вахмистром. Неужто он взаправду считает себя её отцом, который может принимать решения за неё, как за маленькую девочку?

Клэр едва сдерживала разгоревшуюся в груди ярость. Её пламя горячило кровь и затуманивало разум. Слёзы обиды подступили к глазам. Клэр поморщилась и едва заметно почесала нос, пытаясь прогнать их. Ей нестерпимо хотелось ударить Гликерию по белым бокам со страшной силой и сорваться с места, подальше от Степана Аркадьевича. Но колонна продолжала плестись, обходя лес, а Клэр продолжала сохранять крупицы своей воли.

– Не нравится мне это место. Уже совсем рядом с границей идём. Несколько вёрст – и на постой примут. Однако странное предчувствие… – заволновался Малиновский, не меняясь, впрочем, в лице. Он всё поглядывал на густую чёрную лесную чащу, которая даже при ясной погоде была зловеще тёмной. – Не считаешь ли ты, Степан, что надо соколиков послать на разведку?

– Лучше не рисковать и проверить. Как по мне, так лучше места для засады не найти.

– Верно толкуешь. Я о том же думаю.

Клэр услышала их разговор прежде остальных, и не успел Малиновский закончить, как она затараторила:

– Пётр Христофорович! Прошу дать дозволения мне разведать? – Степан Аркадьевич чуть пошатнулся и в тот же миг подавился слюной. Закашлял, надрывая горло. С каждым новым вдохом или попыткой возразить кашель становился только громче и ещё сильнее царапал.

– Добро, – чуть колеблясь позволил Малиновский, – Только пусть ротмистр за всех вас отвечает. Позови-ка мне его, дружок.

В глазах девушки заискрилась нездоровая радость. Клэр торжествующе улыбнулась и, даже не взглянув на своего названого дядюшку, вывела Гликерию из строя. Лошадь послушно шагнула вправо и уже через мгновение резво шла, срываясь на бег.

Среди бесчисленного множества киверов, прикрытых вощёными чехлами, которые сливались в одно серое пятно, Клэр наконец отыскала Габаева. Подле него ехал и Лесов, и оба они самозабвенно молчали и безропотно глядели вперёд до тех пор, пока не заметили спешащего к ним приятеля.

– Нужно осмотреть лес, – выпалила Клэр, поравнявшись с Никитой и Сергеем. Лошади рядом заволновались, затоптались на месте, беспокойно завертели головами.

– Кто приказ отдал? – спросил безучастно Лесов, и Клэр на секунду пожалела о том, что предложила поехать с ней именно ему, а не Соболевым или Корницкому.

– Малиновский отдал. Только приказал вам, ротмистр, нас повести. И требовал к себе.

– Тебе тоже идти велел? – слегка удивился Никита, а Сергей, услышав это, по-доброму ухмыльнулся.

– Я сам вызвался. Хватит расспросов, вы идёте или нет?!

– Можете направляться к лесу. Я догоню, – ответил Габаев и тут же погнал лошадь к майору.

Молчание Лесова раздражало, а колонна продолжала двигаться вперёд. Ждать ответа было бессмысленно и глупо. Она с укором взглянула на друга, громко цокнула и, резко дёрнув Гликерию за поводья, направилась к границе леса.

Живая ползущая вереница из коней, обозов, полковой артели, знамён и штандартов осталась далеко позади. Клэр гнала свою любимицу нещадно. Пепельная грива развевалась на скаку и непокорными волнами то поднималась к лицу Клэр, то снова падала на крепкую белую шею.

Прыткий юнкер был впереди. С небольшого пригорка на окраине леса девушка оглянулась назад и кроме Габаева увидела поспешающего за ними Лесова. Она выдохнула с каким-то облегчением, усмехнулась мимолётно, так, чтобы никто ненароком не заметил её необъяснимой и непонятной для неё самой радости. Юное девичье лицо повернулось к серой, пугающей до озноба чаще. Корявые голые деревья, всё ещё дремлющие под покровом зимы, невероятно высокие ели с острыми, как копья, верхушками.

Было тихо.

Ни первое пение пробудившихся птиц, ни хруст веток и шорохи диких зверьков не нарушали густую тишину. Казалось, её можно потрогать, так осязаема и тяжела она была. Сделалось неспокойно. Клэр боялась, но против воли приказала Гликерии пойти вперёд. По спине пробежал неприятный холод, и всё тело вдруг тут же задрожало. Девушка нахмурилась, отругала себя за трусость без причины. Приказала самой себе быть храброй. Приказала не идти на поводу у тревожности.

Страх не прошёл. Он усиливался по мере того, как она шаг за шагом входила всё глубже в лес. Деревья замерли, словно ветер, их раскачивавший, вдруг исчез. Клэр пригляделась, прислушалась.

Ничего. Пустой страх.

Тут никого не было.

Она вскинула с облегчением голову и увидела, как необъятные еловые ветки нависали над ней и почти касались лица. Подул едва ощутимый ветер и с деревьев посыпались хлопья снега. Они вихрем закружили в слабых солнечных лучах, заблестели, разлетаясь россыпью крохотных снежинок в разные стороны. Клэр, заворожённо, с детской радостью неожиданно для себя произнесла вслух:

– Как же красиво…

– Костя?..

– Я здесь, – как можно громче отозвалась Клэр на голос Сергея и нехотя оторвала взгляд.

Кивер сполз на лоб и почти полностью закрыл ей глаза. Она взяла поводья в одну руку, а другой стала судорожно поднимать головной убор вверх. Золотой кутас выскочил из чехла, заплясал от резких движений и, словно издеваясь, замаячил перед самым лицом Клэр. Как же ей в эту минуту хотелось выбросить его к чёрту.

Габаев ехал вместе с Лесовым. Оба они внимательно осматривали всё на своём пути. Заглядывали под каждый куст и холмик, в отличие от их юного друга, который, стоя на открытой местности, всё это время возился с кивером.

Они шли уверенно, но внезапно одновременно затихли. Остановились, изменились в лице. Клэр поняла, что что-то не так.

– Пригнись! – крикнул Никита, и от ужаса в его голосе Клэр мгновенно обхватила шею Гликерии и прижалась к ней всем телом.

За спиной раздался выстрел.

Запахло порохом.

Зашуршали ветки.

Раздались крики и свист.

Гликерия волновалась, месила ногами землю, кружась на месте, как волчок. Миг растянулся, стал невообразимо долгим. В страхе Клэр едва смогла открыть до боли сжатые веки, но, пересилив себя, увидела, как Никита и Сергей уже направляют в её сторону пистолеты.

Выстрел.

Ещё один.

– Не стой! Отходи! – крикнул один из них, но Клэр даже не попыталась сдвинуться с места.

Застывшие от ужаса и холода пальцы вдруг обвили поводья и натянули их, словно струны. Ноги крепко устроились в стременах. Клэр оторвалась от шеи лошади, выпрямилась и, преодолевая первобытный страх, обернулась. Примерно в десяти метрах от неё стояли двое солдат. Ещё двое лежали на земле. Нет, они точно не были простыми разбойниками. Клэр слишком хорошо помнила, как выглядели разбойники, сбежавшие из соседнего поместья у Милановых.

Свободная рука потянула за эфес сабли. Счёт шёл на секунды. Пока один из солдат перезаряжал свой карабин, другой уже целился в юного гусара.

Страх отступил. За один короткий миг он сменился яростью, жестокостью. Необузданной и неукротимой жаждой крови. Такой обжигающей, доводящей до исступления, что Клэр почувствовала её пламя в своей груди. Она погнала Гликерию вперёд на пеших солдат. Натёртое до зеркального блеска железо отразило её до ужаса спокойное лицо. Она стремилась навстречу смерти так отважно, словно и не видела направленного на неё оружия, что вот-вот должно было выстрелить.

Второй солдат понял, что не успеет зарядить карабин, когда их с Клэр разделяла пара шагов. Он кинул оружие себе под ноги и, жалобно крикнув что-то приятелю, бросился в лес. Второй солдат всё же спустил курок. Поздно. Ничто уже не могло его спасти. Выстрели он в Клэр чуть раньше, она бы не успела за короткий миг преодолеть пролегавшее между ними расстояние.

Клэр не закрыла глаза. Даже бровью не повела, когда одним взмахом крепкой руки рассекла неприятеля от шеи до груди. Лицо незнакомца изуродовал страх. Кровь хлынула вверх и окропила лошадь и мундир. Бездыханное тело рухнуло под своей же тяжестью, и Клэр не успела достать увязший в нём клинок. Снег вокруг окрасился в ярко-красный. Прежде глаза Клэр уже видели кровь, но никогда до этого дня кровь не проливалась от её рук.

Первым… Он был первым.

Габаев промчался рядом, догоняя второго солдата, а девушка даже не подняла на него взгляд. Она также не заметила, как к ней подъехал Лесов, слишком кровожадно смотрели голубые глаза на мертвеца, слишком были им заняты. Никита спешился, быстро заговорил, но звук его взволнованного и сбивчивого голоса не достиг разума Клэр.

Он без сопротивлений стянул девушку с лошади. Снял забрызганный кровью чехол с кивера. Встряхнул несколько раз напряжённое тело, но так и не смог обратить на себя внимание.

– Что?! Зачем? – внезапно встрепенулась Клэр, и возмущённый голосок вдруг пробился сквозь густую негу мыслей, когда лицо обтёрли колючим снегом.

– Ты в порядке?! Почему ослушался приказа? Тебе было сказано отходить! – Клэр хлопала ресницами и ничего не понимала. – Боже мой! – чуть ли не плача просипел он и притянул её к себе. Дрожащая рыжая головка покорно упала на его плечо, а взгляд всё норовил ещё раз обратиться на лежащее рядом тело.

– А Сергей?

– Он в порядке. О себе подумай. И перестань уже смотреть на него!

– На кого? – блаженно переспросила Клэр, словно взаправду не понимала, о чём говорит Лесов.

– На того, кого ты убила.

Лицо Клэр на глазах стало бледно-зелёным. Гримаса отвращения извратила его и сделало некрасивым, почти отвратительным. Живот сжался в тугой узел, и к горлу стали поступать первые позывы тошноты. Она коротко хмыкнула с горькой улыбкой на устах, словно попыталась возразить Никите, но тут наконец поняла, что всё-таки произошло.

И её стошнило.

Сдерживаться уже не было сил. Лесов с пониманием отвернулся, не желая смущать ещё сильнее.

– К мертвецам привыкнуть нужно. – Он подошёл к окровавленному трупу и хладнокровно выдернул застрявшую в теле саблю. Кровь засочилась ещё быстрее. Никита зачерпнул рукой горсть снега, сжал его и обтёр клинок. – Нужно возвращаться и доложить о случившемся. Дождёмся Сергея.

Клэр лишь кивнула в ответ, но за её молчанием Лесов практически сразу распознал слёзы.

– Немедленно прекрати! Ты себя погубишь, – пригрозил он, развернув её к себе.

Она содрогалась всеми клеточками своего тела. Руки, губы, каждый волосок. В глазах читалось сожаление и страх, а в голове крутилась одна и та же фраза:

«Я убила человека».

* * *

Сергей быстро нагнал сбежавшего от них солдата. К его возвращению Лесов позаботился о том, чтобы на лице Клэр не осталось слёз. Она забрала свою саблю из рук Никиты, надела кивер и как ни в чём не бывало, вскочив на коня, угрюмо последовала к полку вслед за друзьями. Желание оглянуться на оставшихся в лесу мертвецов было нестерпимым и слишком осязаемым. Невидимой тяжёлой рукой оно тянуло плечо и голову в их сторону, но в момент отчаяния Клэр всё же находила в себе силы не смотреть.

Во рту всё ещё чувствовалась горечь. Руки по-прежнему дрожали, а в голове, вопреки воле, стали всплывать ужасные картинки из прошлого: лежащая в гробу бабушка Элжира; худое тело Франсуа с пробитой насквозь грудью и рассыпавшимися на снегу чёрными волосами.

Им навстречу выехал Малиновский. Никогда ещё Клэр не видела его таким грозным. Мрачный взгляд и сомкнутые на переносице, густые с проседью брови предвещали что-то крайне недоброе. Он почти с отвращением оглядел бормочущего что-то на своём языке лазутчика и стал осыпать всех троих вопросами. Сколько их было, удалось ли кому-то сбежать. Пока Габаев чеканил одно слово за другим, Клэр и Лесов сосредоточенно молчали, глядели сквозь продолжавшую свою путь колонну.

– Что же… поздравляю тебя, Константин, с боевым крещением! Твой дядька может тобой гордиться. – Пётр Христофорович повернулся всем своим немолодым телом к Степану Аркадьевичу и одобрительно кивнул.

– На моём мундире вражеская кровь. – Клэр вмиг обратила на себя внимание всех, кто стоял рядом с ней. Её голос сделался невесомым, тонким, почти хрустальным. Казалось, что он вот-вот разобьётся и затихнет навсегда. Дрожь и холод спорили между собой в произносимых ею словах.

– Так носи её с гордостью, пуще любой медали!

К вечеру того же дня, как и полагалось, их полк дошёл до временных квартир. То был небольшой городок близ Риги с трудным для простого русского солдата названием – Якобштадт. Каждый коверкал его на свой лад. Не успели офицеры въехать в город, как Корницкий тут же дал распоряжение своему денщику и ротному ординарцу похлопотать о хорошеньком месте для остановки. Измученная днём Клэр была невнимательна и совершенно не следила за тем, кто куда идёт или едет. Её потоком несло вместе с остальными. Однако, когда денщик Корницкого вскоре вернулся с блаженной улыбкой на морщинистом лице, девушка слегка ободрилась. Она уже предвкушала чистую кровать и тёплый ужин, хотя аппетита не было вовсе.

Габаев во всеуслышание расхваливал молодого юнкера. В мельчайших деталях, со всеми подробностями, ровно и без кровожадного волнения он при каждом удобном случае описывал друзьям произошедшее с ними в лесу. Степан Аркадьевич был угрюм и взволнован. Сидел молча в углу, чтобы не показывать всем своих переживаний. Почти сразу, когда он увидел выходящих из леса Клэр, Лесова и Габаева, который волочил за собой перепуганного до смерти лазутчика, он всё понял. Опытное сердце в тот же миг почувствовало, что случилось. На глазах у всего полка Степан Аркадьевич не мог кинуться к своей наречённой дочери, не мог утешить, прижать к груди, расспросить, не ранена ли она. Ему оставалось только смотреть вместе с остальными и смиренно ждать, когда она сама всё расскажет.

Наступила ночь. Их приняла на постой строгая, но гостеприимная семья, офицеры уже успели занять свои комнаты, однако Клэр и Степан Аркадьевич так и не смогли обмолвиться и парой слов. Седой гусар осмотрел её по-родственному, похлопал по испачканному кровью ментику, словно пытался смахнуть с него вековую пыль, и посоветовал сегодня же его почистить. Клэр равнодушно кивнула, сняла его с плеч, но решительно отказалась заниматься этим до завтрашнего дня.

В ушах гудело. Во рту до сих пор было сухо, и девушка тихо попросила у Фёдора воды. Светловолосый юноша тут же обернулся, бросив всё, чем занимался до этой просьбы, улыбнулся добродушно и тут же нарочито громко принялся искать на дне сумки флягу с водой.

– Эй-й! Что это ты там делаешь?

Клэр подняла глаза на весёлого Корницкого и чуть не подавилась большим глотком.

– Пью.

– Это я вижу. Но что ты пьёшь?

Гриша подошёл к ней, без церемоний выхватил из её рук флягу и поднёс к носу. Его лицо сморщилось, как заветренная слива.

– Вода… Так я и думал. Не годится!

– Что не годится? Живо верни, не до шуток сейчас. – У Клэр не было сил играть в его игры. У неё не было сил ни на что.

– Таким храбрецам, как ты, просто противопоказано пить воду!

– Я не храбрец!.. – устало и с отвращением к самой себе возразила Клэр.

– Готов поклясться, что человека ты убил впервые. – Клэр угрожающе и раздражённо уставилась прямо ему в глаза. Постепенно его озорной огонёк утих, и он понял, что был прав. – Прости. Глупая шутка. Я это о чём… – Он протянул руку Косте Соболеву, и тот, словно ожидавший этого сигнала, тут же вложил в его ладонь бутылку.

– Что это?

– Ром, – между прочим ответил Гриша и вздёрнул бровь. – Вкусный, выдержанный. Берегли для другого случая, но… посовещались и поняли, что сейчас он необходим как никогда.

– А Малиновский?

– Мы здесь дня на три, не меньше. Ничего не случится, если ты на одну ночь позволишь себе забыться. Ты же и сам знаешь, что так будет лучше… и легче.

Клэр сомневалась, но всё-таки взяла из рук Гриши бутылку и посмотрела на Степана Аркадьевича. Тот кивнул и поспешил выйти на свежий воздух подышать. Он казался беспомощным, словно никак не мог её поддержать. Словно в его памяти всплыл тот мучительный первый раз, когда и от его руки кто-то погиб. Вслед за ним практически сразу вышел Лесов. Он долго курил отдельно от других, что-то усердно записывал в дневник и ни на кого не обращал внимания. Даже Клэр не вызывала у него интереса. Вокруг неё сейчас и так было достаточно людей.

На лицах друзей читалось сочувствие, точно каждый из них хорошо себе представлял те страдания, что переживал их дорогой юнкер. Даже юный Исай сидел и смотрел из-за угла серым тяжёлым взглядом, как будто ему не раз приходилось бывать в бою.

Бутылка передавалась по кругу из рук в руки. Одно и то же горлышко обнимали по очереди совершенно разные губы. Клэр не стеснялась, не брезговала. С этими людьми она разделила бы что угодно.

Не успела Клэр опомниться, как вместе с друзьями глоток за глотком приговорила целую бутыль. Ром был поистине хорош. Терпкий и крепкий настолько, что уже после второго глотка у Клэр стал заплетаться язык. Голова приятно закружилась, а беспокоящие её до сих пор мысли стали гаснуть. Клэр хотела верить, что ей стало безразлично. Что отнятая ею жизнь ничего не стоила и никому не была нужна. В конце концов, ведь это не она первой направила оружие. Ведь это не она караулила в лесу, поджидая их. Её действия оправданны. Это война.

Впервые после случившегося в лесу Клэр улыбнулась. И эта улыбка была лучше слёз.

Ночь в этом скромном двухэтажном деревянном доме, вдали от центра города, была тёплой и спокойной. Не было того лишнего шума от разъезжающих по мостовым экипажей, песен и бодрых весёлых криков, исходящих от трактиров и рестораций. Не встретить было и прохожих на улицах меж домами. Казалось, вся окраина погрузилась в сон, стоило последнему лучу солнца погаснуть на западе.

Совсем рядом горел камин, и треск прогорающих брёвен ласкал слух. Клэр безмолвствовала, сидела с поникшей головой и тихо слушала, о чём говорят другие. Очень быстро о её печали стали забывать, видимо, решив, что выпивка сделала своё дело и главные душевные муки остались у юнкера позади.

Корницкий взбудораженно рассказывал о своём имении, о том, как маменька с папенькой всё норовят его женить каждый раз, когда он возвращается домой, оттого он и не навещает их часто. Габаев сдержанно, но с какими-то свойственными ему упоением и гордостью вспоминал родные края и как будто печалился. В юности практически каждое лето он приезжал в Кисловодск, пока однажды не познакомился с гусаром лейб-гвардии, поведавшем ему о жизни в Петербурге и службе в императорском полку. Без особых усилий он поступил в полк юнкером, и так началась его военная карьера.

– Одна встреча, а как после неё изменилась вся моя жизнь. Даже не узнал бы, если бы взглянул сейчас теми глазами на себя настоящего.

«Одна встреча, а как изменилась моя жизнь», – всё повторялось у Клэр в голове. Снова и снова.

Мишель!

Мишель… как наваждение зазвучало в голове его имя. Неумолимой рекой потекли воспоминания о давно минувших днях. Они шумели и плескались волнами, мучая разум до дрожи реальными картинками. Их первая встреча, дуэль на безымянном озере, день, когда они вернулись туда снова… Первый поцелуй. Клэр самой себе казалась глупой и обречённо наивной.

Соболевы с теплом вспоминали близких. Их фамилия хоть и относилась к древнейшему княжескому роду, однако особыми заслугами или богатством они похвастать не могли. В Тобольской губернии у них было поместье, две сотни крестьянских душ и дача. В своё время их отец сильно задолжал в карты, и дачу пришлось заложить. С тех пор азартные игры были в семье под строжайшим запретом. Рассказывал в основном Константин, а Исай внимательно ловил каждое слово, точно слушал детскую сказку. Увидев его блестящие глаза, юноша потрепал брата по курчавой голове, и Клэр не могла не заметить большой золотой перстень на его безымянном пальце. Грубый, с внушительным ярким рубином – его передал Константину отец, как своему первенцу и старшему сыну. Нести службу с таким перстнем было не всегда удобно, поэтому чаще всего Константин носил его вместе с крестом на груди или хранил в специальной кожаной шкатулке.

Кто-то одёрнул рукав доломана, и Клэр повернулась направо. Она не заметила, как Исай подсел к ней.

– Да-а-а?.. – спросила Клэр без интереса, а в голову уже закралась догадка о том, что младший Соболев мог у неё спросить.

– Ты очень храбро повёл себя сегодня. Мне, признаться, ещё не доводилось… ну, это… – говорил Исай урывками, то и дело поглядывая на Клэр, – ну, убивать. Жалко, что на твоём месте оказался не я. Уж я бы без каких-либо сожалений лишил жизни всех этих поганых лазутчиков!

– Я не понимаю, к чему ты ведёшь?

Исай мялся. В волнении облизывал пересохшие губы и словно стыдился собственного вопроса. И вдруг, набравшись смелости, с жадным интересом пододвинулся ещё ближе и произнёс:

– Расскажи, что ты почувствовал? Ну, когда сабля прошла через тело врага?

Врага.

Или всё же простого человека?

Клэр словно ударили в грудь огромным молотом. Дыхание сбилось, всё внутри сжалось. Она пыталась вдохнуть поглубже, набрать так много воздуха, как могла. После дёрнула плечом, пытаясь сбросить свежие воспоминания.

– Ты куда? – спросил Габаев, когда Клэр попыталась самостоятельно подняться, несмотря на слабость от выпивки. Она потупила взгляд. Стеклянными пустыми глазами уставилась сперва на с нетерпением ждущего её ответа Исая, затем на Сергея.

– Ром кончился, а день выдался чудовищным. Я пойду спать.

– Ты вроде расположился на втором этаже? Лестница крутая, может, тебя проводить?

– И то верно, а то герой наш шею ненароком свернёт. – Корницкий едва мог шевелить губами. От этого его подшучивания больше походили на заботу.

– Лучше следи, чтобы никого не стошнило, как в прошлый раз. Сам дойду. Доброй ночи.

Не пройдя и половины, Клэр стала пенять на свой острый язык. Помощь действительно ей бы сейчас не помешала. Она едва держалась на ногах, а перед глазами всё плыло от скопившихся слёз. Девушка отвернулась к стене, когда первые капли покатились по щекам. Все движения казались ей самой вязкими, медленными. Она со всей силы кусала губы и, ухмыляясь в темноте, понимала, что не чувствует боли. Не чувствует ничего. Ни радости. Ни горя. Ни вкуса жизни. Ничего.

Лестница осталась позади. Перед Клэр было две двери, слабо освещённые двумя свечами в канделябрах на стене. Ещё некоторое время она простояла, таращась на них и вспоминая, в какой из двух комнат разместилась.

– Кажется, мне сюда. – Голос прозвучал убедительно, и Клэр вдруг поверила сама себе.

В комнате царила кромешная тьма. Кое-как нащупав на столе у окна подсвечник, она вернулась в коридор и дрожащей рукой зажгла свечу.

– Гораздо лучше.

Клэр ни на секунду не покидала мысль о том, что её ослабевшая рука вот-вот обронит несчастный подсвечник. Пожар в первом же доме, их принявшем, – не лучшая благодарность за гостеприимство. Она снова подошла к столу и аккуратно поставила свечу, подвинув её в центр. В комнате стало светлее, и Клэр теперь обратила внимание на кожаный свёрток, что лежал совсем рядом, прикрытый стопками прочих книг. Она не сразу поняла, что это было.

Дневник Лесова.

Клэр видела, как Никита вышел вместе с ним вслед за Степаном Аркадьевичем, но не видела, как зашёл в дом обратно. Верно, он оставил его здесь и снова куда-то сбежал.

Любопытство разрасталось, словно ядовитый плющ, который цеплялся своими хваткими, ловкими стеблями и мешал рассуждать здраво. Что же он так старательно в него записывает? Клэр взяла дневник, положила его перед собой и провела тяжёлой рукой по гладкой кожаной обложке. Пальцы решительно потянулись к страницам, но в миг, когда внутренний голос решительно крикнул «стой», девушка отпрянула, испугалась того, что там хранится. Испугалась гнева Лесова, когда он узнает, что кто-то посягнул на его откровения самому себе. Рука отдалилась так резко, точно обожжённая яростным пламенем свечи.

Она стояла неподвижно и не сводила потухшего взгляда с дневника, хотя сама уже думала совершенно о другом. Мысли, тёмные, поглощающие и жестокие заполонили собой всё явственное и осязаемое. Что-то чудовищное и зияющее отравляло душу, и Клэр вновь стала воскрешать в памяти истошный крик умирающего под её саблей солдата. Если бы её кто и видел в эту минуту, то точно бы решил, что она потеряла всякий рассудок. Лицо её болезненно побелело, чуть приоткрытые сухие губы дрожали, будто собиравшиеся что-то сказать, а глаза, лишённые радости и блеска жизни, не выражали ничего, кроме одиночества и пустоты.

– Любой другой бы прочёл.

Клэр взвизгнула от страха. Сердце подпрыгнуло до самого горла и, казалось, в нём и осталось, забившись так быстро, что девушка не слышала ничего, кроме его мятежного трепетания. Голос во тьме прозвучал так неожиданно и дерзко, что Клэр подскочила на месте, задев рукой лежавший на столе дневник. Скорее всего, её крик продолжался бы и дальше, если бы чья-то холодная рука вмиг не остановила его, прикрыв ладонью рот.

Из глаз девушки почти сразу хлынули горячие слёзы. Из последних сил она оторвала от себя сдерживающую ладонь, когда поняла, что это был Никита.

– Прости меня. Прости… я вовсе не хотел тебя пугать.

– Что ты здесь делаешь?! – стыдясь своих слёз, Клэр отвернулась и наспех принялась вытирать мокрые щёки.

– Я не знал, что ты тоже расположилась в этой комнате. Вон мои вещи. Не думай, что я преследую тебя.

– Разве я это говорила?

– Клэр… что с тобой? Не поверю, что это я напугал тебя до слёз. Я почти уснул, не сразу заметил, как ты вошла.

– Всё в порядке…

– Гусары не плачут, когда всё в порядке. – Его голос во мраке ночи казался упоительным. Словно Клэр пели на ночь колыбельную, от которой с каждым словом становилось легче и спокойнее. Он был мягким, по-детски щекочущим и лёгким, и Клэр становилось странно слышать его таким. За каждой паузой она ждала чего-то колкого, ядовитого, но Никита будто полностью изменился. – Ты из-за него ведь, верно?

– Из-за кого?.. – Она упорно продолжала прикидываться, словно не понимает хода его мысли. Но если быть честной, Клэр всеми силами пыталась отсрочить эти болезненные, цепляющие за живое, слова.

– Убитого тобой солдата. Ты ведь поэтому плачешь? Тебе его жаль…

Клэр сдержалась. Шмыгнула пару раз носом, но не расплакалась ещё сильнее. Чувства хорошо спрятались под золотыми шнурами доломана. И хоть боль разрасталась внутри подобно скверне, хоть и пожирала всё нежное и человеческое в душе, девушка не склонилась перед ней.

Голова всё ещё гудела, а тело по-прежнему неровно стояло, покачиваясь из стороны в сторону так, словно его сдувало штормовым ветром.

– Мне жаль не его, а себя, – бесстрастно ответила она и поблагодарила себя за то, что наконец набралась мужества в этом признаться. – Ему уже всё равно, а мне жить с этим до конца дней.

– Будет ещё хуже. Он был первым, но далеко не последним.

Клэр повернулась лицом к Никите, сделала шаг навстречу и оказалась так близко, что даже в свете одной крохотной свечи хорошо видела его глаза. Чёрные, угольные, внимательные и, по не понятной для неё причине, заботливые и даже нежные. Он не отрываясь смотрел на её измученное переживаниями лицо, переводя взгляд то на влажные щёки, блестящие от жёлтого огня, то на губы, которые были приоткрыты и которые готовились вот-вот что-то сказать, но всё молчали и молчали.

– Я прошу тебя ещё раз… откажись от всего этого. Ты не найдёшь в такой жизни счастья. Она погубит тебя. Уезжай!.. Уезжай далеко! Как можно скорее. Я помогу тебе с бумагами, у меня есть влиятельные друзья, которые без промедлений и лишних расспросов…

Его мольба и чрезмерная настойчивость стала забавлять. Клэр взглянула на него с грустной улыбкой. Вдохнула тёплый запах его духов, опустила взгляд на пухлые розовые губы, над которыми возвышались закрученные на кончиках усы, и со смешком вдруг спросила:

– Вы, граф Лесов, за жизнь мою переживаете или же видеть меня больше не можете? Признайтесь, барахтаюсь тут у вас под ногами… службе поручика мешаю. Без меня проще было?

Клэр на мгновение поставила себя на его место. То упоение, с которым она провоцировала Никиту на грубость, на колкое слово в ответ, словно заполняло брешь в душе. Заполняло ту пустоту, наедине с которой становилось нестерпимо одиноко и страшно.

Он растерялся, отвёл глаза. Клэр могла поклясться, что теперь он боится взглянуть на неё. Никита попытался незаметно сглотнуть скопившуюся слюну, но получилось предательски громко. Щёки юноши, наверное, покраснели от смущения, но, на его счастье, ночь скрыла это.

– Вы правы… без вас было проще, – сказал он на одном выдохе и затих, наблюдая за тем, как стеклянные от выпивки глаза Клэр пытаются заглянуть внутрь его души.

Всё случилось внезапно, вспыхнуло, точно сухая веточка в раскалённой печи, и в секунды обратилось в неостановимый пожар. Тонкие женские руки вдруг сорвались с места, ухватились за синий кушак на поясе и притянули своё тело к мужской груди. Никита замер, когда ощутил тёплые, пропитанные ромом губы на своих.

Секунда.

Две.

Бог знает, как долго Клэр целовала его, едва держась на ногах и в бреду желая, чтобы он вернул поцелуй. А Лесов не отвечал. Стоял сжавшись, словно мальчишка, и изо всех сил старался не поддаваться её пьяной страсти. Со стороны могло показаться, что он спорил сам с собой и сам себе запрещал эти чувства. Клэр улыбалась ему в лицо, вздыхала так близко и становилась всё настойчивее в своих желаниях.

Он нахмурился.

Тяжело задышал.

Чуть не заплакал от боли в груди и, наконец, сдался. Руки Лесова обхватили её гибкую талию, скользнули по изгибу и ловко нырнули под доломан, коснувшись рубахи. В его безмолвном ответе было столько чувств, столько силы, энергии и нежности, что казалось невероятным сдерживать такую волну столько времени.

Практически одновременно они опустили руки на мундиры друг друга и судорожно, нетерпеливо стали расстёгивать пуговицу за пуговицей. Комната наполнилась короткими вздохами в перерывах между поцелуями. У Клэр заплетались пальцы и горели губы. Она всё возилась с доломаном Лесова, а её собственный уже с грохотом был отброшен на деревянный пол. Под ногами заскрипели половицы. Сапоги затопали на месте, нещадно стуча металлическими шпорами.

Никита дотронулся губами до её шеи, настойчиво опустился ниже, к ключицам. Со всей страстью водил он рукой по нежному лицу и шелковистым, отливающим медью в свете крохотного огонька, волосам. Девушка расстегнула последнюю пуговицу и помогла Лесову снять плотно прилегающий доломан. Она и прежде видела его обнажённым, но никогда до этой минуты не находила его стройное тело таким красивым. Под всеми слоями гусарского мундира оно казалось совсем тонким – ни выпирающих мускулов, ни широких плеч.

Пальцы поручика ощупью нашли край воротника на рубахе Клэр, крепко сжали его, натянули ткань, и одним движением с треском разорвали её, оголив бледные плечи. Из Клэр вырвался жалобный всхлип, и она на миг смутилась собственного вида. Грудь, как и прежде, была перевязана чёрным кушаком, и стоило Никите опустить на неё руку, как он тут же остановился. Девушка не сразу заметила это, всё продолжала целовать его, нескромно опуская руки вниз.

– Нет, – произнёс он так тяжело и измученно, что казалось, его голос был выкован из свинца. Клэр не сразу поняла, о чём он. – Ты пьяна… – продолжал он неуверенно, словно это вовсе не было истинной причиной, по которой он отступил.

– Пьяна, да и что с того? Ты ведь тоже этого…

– Только не так! – возразил он и замотал головой, укрываясь от её пламенных поцелуев.

– Не понимаю… – Клэр с болью в сердце и обидой в глазах оторвалась от него и попятилась.

Лесов виновато опустил голову, попытался выровнять дыхание и усмирить стремящееся наружу молодое, бешеное сердце. Наступило полное и непроницаемое молчание. Гнетущее чувство горечи не давало Клэр заговорить первой.

– Я могу понять твои чувства. И мне действительно жаль. Ты… Ты даже не можешь себе представить, чего мне это стоит. – Он вдыхал воздух так жадно, словно не мог никак надышаться. Оголённая грудь тяжело поднималась каждый раз перед тем, как он начинал говорить. – Но поверь, завтра ты об этом пожалеешь, а я не смогу этого пережить.

С длинных ресниц на щёки упали слёзы. Тихие, горькие. Стыд сковал горло, и она всё не решалась ответить Никите, да и что сказать – не знала. На душе сделалось так отвратительно от собственных действий, мыслей и чувств, что она так же молча резко встала с кровати и попыталась сорваться и убежать что есть мочи прочь. Рука Никиты обхватила запястье, и Клэр осталась на месте, не успев даже дойти до двери.

– Нет. Я уйду.

Он зацепился взглядом за перемотанную грудь и посмотрел на рваную тряпку, что ещё мгновение назад была рубахой. Нахмурился. Отпустил её руку, будучи уверенным, что она останется стоять рядом. Одним движением он снял с себя рубашку и надел на неё, не принимая возражений. Его тело было слишком худым, болезненным. Совсем, как у незрелого юноши. Однако в груди юноши билось сердце мужчины. Страстное, храброе и отчаянное.

Уходя, он забрал со стола свой дневник; поцеловал Клэр руку, а она сделала вид, что не заметила этого. Её голубые глаза смотрели в ночную пустоту сквозь мутное стекло и даже не моргали.

Произошедшее быстро привело в чувство, и выпитый ром уже не так дурманил голову. Клэр слышала, как с первого этажа доносились песни, ругань на французском и смех, заливистый, мелодичный, чистый, как горный ручеёк. Губы не прекращали пылать от поцелуев. Рубаха Лесова грела запахом табака и его любимыми духами, которых он никогда не жалел. Цитрусовые ноты. Лаванда. Клэр уткнулась в неё лицом и уснула с беспокойством о том, что с этих пор она навсегда будет им презираема.