Был полдень. Мороз ударил с такой силой, что на квартире у Корницкого ходили, укутавшись в верхнюю одежду и одеяла. Проснулись все поздно и без толку проводили время. Кто за книгой, кто, как в случае юного Исая, лениво развалившись в кровати и ковыряя что-то под ногтями; кто, покуривая крепкий персидский табак.

За всем этим утренним маревом из холода, лени и дыма никто так и не расспросил хорошенько, куда же засобирались Корницкий и хмурый юнкер. Лишь Лесов с самого утра не сводил с этой парочки свой любопытный взгляд.

– Я жду внизу, – негромко сказал Корницкий и, накинув на плечи тяжёлую шубу, вышел из квартиры.

Клэр взволнованно натягивала сапог, вспоминая, всё ли уместилось в её ташке[16]. Под массивной шубой никто не заметил у Корницкого саблю. Дуэльные пистолеты были на Пашковском.

– Куда направляетесь? – раздалось вдруг над головой Клэр, и она едва не рухнула, стоя на одной ноге с сапогом в руках. Голос Лесова за мгновение вырвал её из дум и переживаний, что точно морок туманили голову всё утро.

– А-а-а. Нужно решить кое-какое дело, – неумело соврала она.

– Это какое?

– Вам-то что, поручик?

– Ничего. Со скуки маюсь. Гляжу, может, помощь нужна?

Клэр наигранно подавилась и безрадостно, улыбаясь одними лишь губами, посмотрела в глаза Никиты.

– Вы всегда рвётесь помогать только лишь от скуки? – Лесов раздражённо закатил глаза. – Я так и думал. – Клэр продолжила натягивать непослушный сапог.

– Почему же? Ты производишь впечатление человека тихого и беспечного. Ранее я не замечал на твоём лице такого волнения, как сегодня. Всё утро словно на иголках сидишь.

Клэр опешила. Лесов всё больше бесил её. Как некстати была его внезапная любезность.

– От вас, поручик, мне ничего не нужно! – с уже злым оскалом ответила она, прежде чем хлопнуть перед его немым лицом дверью.

Клэр не успела выйти из парадной, а штабс-ротмистр уже позаботился о том, чтобы их встретил экипаж. Девушка приятно удивилась такой находчивости и тому факту, что теперь им не придётся долго ждать на морозе. Клэр пыталась вспомнить, какое расстояние между Мойкой и Чёрной речкой. Когда она преодолевала этот путь, пользуясь метро, то он не казался слишком долгим.

Они ехали безмолвно, каждый был погружён в свои мысли. Клэр теребила пальцы рук от волнения, Гриша глядел в запотевшее окно, за которым было невозможно что-либо разглядеть, прежде хорошенько его не протерев.

В какой-то момент Корницкий постучал рукой по крыше экипажа, и тот тут же остановился.

– Идём, – позвал товарищ, затем дал извозчику денег и велел ждать их в этом месте около часа. Уходя ещё и пальцем пригрозил. Мужик с глубоким почтением склонил голову, а руку положил себе на сердце в знак верности. – Дальше пойдём пешком. Не нужно, чтобы нас видели и, не дай бог, отследили.

Оставшийся путь Корницкий только и делал, что подгонял Клэр, словно ему не терпелось поскорее взяться за оружие или, что ещё хуже, расстаться с жизнью. Она хоть и послушно ускоряла шаг, всё же осуждающе ворчала ему вслед. Юнкер изо всех сил скрывал раскрасневшееся на морозе лицо за меховой опушкой, но суровый, жгучий зимний ветер по-прежнему пробирался за воротник, как бы высоко его ни задирали.

Вскоре Клэр перестала чувствовать ноги в задубевших сапогах и то и дело спотыкалась.

Идти оставалось недолго. За мостом уже виднелись чёрные корявые стволы лысых деревьев и густые пугающие ели в снегу. У Клэр чудовищно разболелась голова. Боль в висках вызывала тошноту, но она шла. Шла вперёд, даже не заикнувшись товарищу о своей напасти, словно сама себя пыталась убедить, что благодаря сокрытой в ней силе способна на большие подвиги.

Они сошли с дороги. Из-за холода на улицах Петербурга этим днём лишь изредка можно было встретить прохожих. В основном то были рабочие и прислуга, которых против их желания и воли отправили по делам хозяева. Город молчал. Звуки исходили лишь от хрустящей на земле корки льда. В леске, куда они с Корницким отправились, Клэр едва узнавала знакомую ей Чёрную речку. В округе не было ни души. Даже животина попряталась. Весна наступала, но вместе с тем казалась такой далёкой, как никогда.

Клэр заметила, как её товарищ замедлил шаг, выправился и непреднамеренно схватился рукой за саблю. Она выглянула из-за его спины и увидела двоих мужчин в чёрных массивных шубах и мохнатых шапках. Издали напоминали они цирковых медведей, стоящих на задних лапах. Слегка искрящийся снег слепил неестественной белизной. Клэр щурилась, но не сводила глаз с огромных тёмных фигур, к которым они приближались.

Пашковский оскорблённо стоял на месте, гордо расстёгивая пуговицы своей шубы, в то время как второй мужчина сделал шаг вперёд, держа в руках небольшой кожаный чемоданчик с дуэльными пистолетами. Он с вымученной учтивостью поприветствовал Корницкого, чего не сделал Пашковский, и, чуть склонив перед ним голову, подошёл к Клэр.

– Пятнадцать шагов? – обратился к Клэр секундант Пашковского, демонстрируя открытый чемоданчик.

– Пожалуйте, – согласилась Клэр и зачем-то дополнительно подкрепила своё согласие, склонённой в поклоне головой.

– Барьер обозначим саблей. – Клэр растерянно оглянулась на Корницкого, без слов выпрашивая оружие, ропща, что своё она почему-то не взяла.

Корницкий заметил волнение своего друга и быстро сообразил, что от него требуется. Резко, но бережно передал он в руки Клэр свой клинок, словно вручал ей не саблю, а дорогое и милое сердцу дитя. Клэр обнажила оружие и, отмерив пятнадцать шагов от установленного секундантом Пашковского барьера, тоже воткнула саблю в землю. Клинок с трудом вошёл в промёрзшую и отвердевшую почву.

Накануне Клэр призналась Корницкому в том, что прежде ей не доводилось изучать правила дуэли и тем более быть секундантом. Штабс-ротмистр ничуть не удивился и за пару минут объяснил основы. Пока Клэр вспоминала, что от неё было необходимо, секундант Пашковского уже с нетерпением ждал ответа с чемоданчиком у её носа.

– На месте по команде или с приближением? – Голос секунданта прозвучал так, словно он уже прежде задавал невнимательному юнкеру этот вопрос, хотя она могла поклясться, что не слышала его. Нужно было решать. Именно от её выбора сейчас зависит судьба Корницкого.

– На месте, – как можно увереннее ответила она и наконец взяла пистолет с красного бархата, которым был обит изнутри маленький чемоданчик.

Клэр уже давно выучилась заряжать пистолеты и всё же почему-то с опаской смотрела на другого секунданта, чтобы удостовериться в том, что всё делает правильно. Мужчина с подозрением оглядывался каждый раз, когда замечал её внимательный взгляд. Он показательно надменно фыркнул, закончив все приготовления, и, подняв пистолет дулом вверх, с нескрываемым почтением передал его в руки Пашковского. Казалось, что он был абсолютно уверен в успехе своего друга и ничуть не сомневался, что Корницкого ждёт печальный конец. Его ледяной взгляд тёмно-карих глаз проводил Клэр к месту, где стоял Корницкий.

Гриша топтался на месте, переставляя ноги будто в танце, и дыханием согревал замёрзшие руки. Он оставался бодрым. Могло показаться, что эта церемония его даже забавляла. Он по-прежнему относился к происходящему словно к игре, в которую забавляются шаловливые дети и которая непременно должна кончиться дружеским рукопожатием. Клэр дивилась этому. Никак не могла объяснить сама себе его поведение. Что, если у него всё же был какой-то план, кроме как просто умереть?

– Ефременко, да на тебе лица нет! Ну же. Веселее! – приказал он голосом, полным радости. – Сейчас кончим тут и пойдём в кабак к цыганкам.

– Милостивый государь?! – прозвучал вдалеке голос секунданта. Пашковский выжидающе глядел на них с обозначенного места.

– Ну, брат. Даст бог, не последний раз говорим с тобой. – Гриша крепче прежнего сжал своей рукой плечо Клэр, и ей этот жест показался пугающим.

Она решила, что молодой человек вот-вот кинется ей на шею, чтобы обнять, но он этого не сделал. Гордо встал он за обозначенный саблей барьер.

Клэр забыла о холоде; не почувствовала слёз, что норовили выступить от страха за жизнь друга. Она покорно заняла своё место между дуэлянтами рядом с секундантом Пашковского.

– На месте по команде, – выкрикнул стоящий по левую сторону от Клэр секундант. Строго выпрямился и хмурым взглядом стал смотреть на Корницкого.

Клэр тоже смотрела в сторону своего друга. Корницкий что-то тихо шутил на французском, поглаживал свободной рукой светлые усы. Её дыхание замерло. В горле пересохло. Никак она не могла понять, что всё-таки сковало её тело свинцом: умерщвляющий всё живое холод или страх за судьбу Гриши. Клэр была бессильна. Вопреки здравому смыслу, вопреки желанию помешать злу случиться, здесь и сейчас она не могла ничего сделать. Только молиться. Обветренные губы зашевелились, повторяя знакомые слова, как вдруг раздалось чужое:

– По команде раз!.. Раз. – И дуэлянты подняли пистолеты и направили их друг на друга. – Два! – Прошла вечность перед тем, как секундант Пашковского сказал «три». Клэр сжала пальцы рук, сведённых за спиной с такой силой, что они побелели. Почти одновременно раздалось два выстрела. С обеих сторон возникло густое облако от сгоревшего пороха.

Клэр не устояла на месте. Сразу дёрнулась в сторону Корницкого и вдруг услышала его стон. Она обернулась на Пашковского и заметила, что тот был невредим. Он оглядел соперника и протянул пистолет своему секунданту, обозначая, что дуэль окончена и его самолюбие удовлетворено.

– Вот чёрт!..

Клэр подбежала к Грише, который пытался сдержать рукой льющуюся из раны кровь. Снег вокруг него за считаные секунды окрасился в устрашающий красный цвет. Мужчина рухнул на колени, а затем и вовсе утонул всем телом в белом. Улыбка ещё не покинула его бледное лицо, но в глазах уже проступил животный страх смерти. Он громко стонал и закусывал от боли губу, сжимая рукой левый бок.

– Гриша? Гриша? Ты меня слышишь?! Что мне делать? Что… что же делать? Нужен врач… Нужен врач! – обратилась она к Пашковскому, с мольбой взглянув на него. Он с отрешённым выражением лица неторопливо застёгивал пуговицы своей шубы и никак не реагировал на умирающего соперника. – Сударь, вы отомстили. Ваше самолюбие удовлетворено. Прошу вас, помогите. Почему вы молчите?! Помогите, он же истечёт кровью! – Она срывалась на крик, но продолжала поддерживать друга под голову.

– Какое мне до него дело? – наконец ответил мужчина. Его слова ранили Клэр сильнее, чем пуля его пистолета ранила Корницкого. Куда подевалась честь, милосердие и человечность? Клэр была растеряна и не знала, что сказать, как ещё просить его о помощи. Пашковский подозвал своего друга и вместе они ушли, даже ни разу не оглянувшись на раненого Корницкого и оставшегося подле него юнкера.

– Пуля-дура. Чёрт, как больно… А-а-а! Костя, приведи кого-нибудь… Богом молю, приведи извозчика, – рвано, задыхаясь пытался выговорить Гриша, но каждый раз срывался на стон.

– Спятил?! Я тебя здесь не оставлю. Ты замёрзнешь или… или истечёшь кровью пока я вернусь с подмогой.

Голос молодого гусара дрожал. Корницкий без злости, без толики осуждения заглянул в растерянные серо-голубые глаза и с каким-то обречённым пониманием произнёс:

– Ты забыл, где мы оставили этого дурака-извозчика нас дожидаться?

Клэр едва сдержала рвущиеся наружу слёзы. Она не нашла в себе силы ответить умирающему на её руках товарищу, что он прав. Клэр лишь жалобно всхлипнула. Гриша с горьким отчаянием улыбнулся, словно понял всё без слов, и почти сразу вновь застонал от боли.

Нужно было что-то предпринять и сделать это быстро.

– И как это я промахнулся в этого болдырю. Ведь точно прицелился. А-ай!.. Костя, ты своими слезами сведёшь меня в могилу. Молю, беги к нашим!

– Помоги мне, – вдруг приказала Клэр и медленно стала приподнимать Корницкого.

– Ой дурак! Что ты удумал? Мне не дойти… – Его голос таял, пропадая в белоснежной пелене.

– Тебе и не нужно. Просто помоги мне немного. Я постараюсь вспомнить дорогу, но если ошибусь, то ты мне поможешь!

У некогда хрупкой девушки откуда-то возникли силы. Клэр и сама не поняла, как в один миг смогла поднять своими тонкими руками тело мужчины. Не с первого раза, но смогла! Корницкий продолжал кряхтеть, но из последних сил держался за плечо и шею своего юного друга. Клэр округлила спину, нагнулась и пошла вперёд так быстро, как могла идти по мёрзлой земле. Ступни промокли, окоченели от холода, но тело горело; пылало жаром так, что вскоре вспотело, и рубашка под мундиром противно прилипла к коже.

Шаг за шагом она ощущала, как напрягается её живот и спина, как трясутся ноги, как ей самой становится труднее дышать под весом обессиленного тела. Корницкий пытался помочь ей, опираясь ногами на землю, но каждая такая попытка причиняла ему ещё большую боль. За ними по утоптанному сапогами снегу тянулся алый шлейф.

– Вот и на дорогу вышли! Ничего, найдём нашего извозчика, найдём! – Задыхаясь от кашля, радостно проговорила Клэр, но не услышала ничего в ответ. – Гриша? Ты меня слышишь? Нет, нет… только не молчи.

Чёрт!..

Она почувствовала, как его ноги теперь бездвижно волоклись по дороге, как кончики сапог скребли по ледяному стеклу, а сам он перестал издавать протяжные, полные мучений стоны. Клэр надрывно задышала. Подцепила спадающее тело рукой и, согнув свою спину к земле ещё больше, резко ускорила шаг. Это была непосильная ноша. Не для юной девушки, что не поднимала ничего тяжелее мешков с кормом для Гликерии. И всё же Клэр не останавливалась, надеялась, что ещё может его спасти. Быть может, именно эта надежда, именно эти редкие стоны за спиной и придавали ей сил идти дальше. На себе она несла не только чью-то жизнь, но и свою вину.

Петербург стремительно пожирала тьма. Клэр боялась заблудиться, боялась, что от волнения свернёт не туда и будет плутать между мраморными глыбами и закрытыми окнами слишком долго. Во рту пересохло. Так хотелось зачерпнуть рукой влажный, сияющий от света фонарей, снег, чтоб хоть немного утолить жажду. Клэр облизнула сухие губы и больше вниз не смотрела.

Это их квартал! Она уже видела в тридцати метрах от себя здание, у которого остался их экипаж. Гриша по-прежнему ничего не отвечал, а Клэр через толстые одежды так и не смогла почувствовать дышит он или нет. Девушка уже не помнила себя, не ощущала налитых свинцом рук и ног, не отрывала глаз от земли, а когда насильно подняла, то едва не упёрлась носом в стенку их саней. Она бы непременно порадовалась своей удаче, если бы это было сейчас ей по силам. Осипшим голосом Клэр кликнула извозчика, и тот, быстро соскочив со своего места, молча помог усадить умирающего барина внутрь. Клэр не сводила с Гриши глаз. Лицо его безжизненно побледнело, губы плотно сжались. Превозмогая себя, девушка зажимала его рану, сдерживая льющуюся кровь. Так крепко, как только могла. Невзирая на страх и на переполняющий нутро ужас.

Карета подъехала почти к самой парадной. Они ещё не успели выйти, а Клэр уже пыталась придумать, как ей поднять друга по узкой лестнице на их этаж в одиночку. Стоило им выйти, как у дверей девушка заметила Степана Аркадьевича и Глеба Котова. Если бы не потрясённый вид вахмистра, а затем его отрезвляющий голос, Клэр решила бы, что ей кажется, ведь они должны были быть сейчас в полку. Дядюшка причитал, ругался, осыпал вопросами, а она лишь обессиленно и глупо улыбалась ему в ответ, переполненная радостью.

– Матерь божья! Дружочек! – не пытаясь скрыть ужаса, воскликнул Степан Аркадьевич, увидев изнеможённую свою подопечную и лежащего на её руках Гришу.

– Помогите ему… Пожалуйста. Ему, а не мне, – из последних сил выдавила из себя Клэр, срываясь на кашель.

– Ну скорее, скорее!

Степан Аркадьевич не стал более расспрашивать девушку о случившемся и тут же переложил на себя бесчувственное тело Гриши. Котов без всяких просьб и подсказок кинулся на поиски доктора.

Втроём они поднялись в квартиру. Девушка шла позади, переводя дыхание, цепляясь и подтягивая себя за деревянные грязные перила. Кашель не прекращался ни на минуту. Лёгкие горели. На глазах выступали слёзы. Чудовищно хотелось пить.

Гвардейцы словно и не двигались с момента их ухода. Почти разом они подскочили. Габаев и старший Соболев взяли тело Гриши из рук Степана Аркадьевича и принялись укладывать его на кровать в соседней спальне.

– Что стряслось? Ну же, говори?! – разозлился вдруг Степан Аркадьевич и перепуганно оглянулся на Клэр, застывшую в дверях.

– Дуэль… – тихо произнесла она. Не заметив, как окоченевшие от мороза ноги вдруг перестали её слушаться, девушка на мгновение прикрыла глаза и тут же рухнула на пол.

* * *

– Ну наконец! – раздался взволнованный голос практически над ухом Клэр. – Голуба, как ты?

– Степан Аркадьевич?

– Ну а кто ж ещё? – обиженно ответил он, одной рукой поглаживая её по рыжей головке, а в другой держа стакан воды. Увидев стакан перед своим носом, она жадно схватила его и, опустошив за секунды, попросила ещё.

– Где Гриша? Как он? Он жив?.. – утолив жажду, вспомнила она.

– Корницкий-то? А что ему будет, шельме? Врач уже давно ушёл, пулю вытащил без труда. Жить будет Гришка наш.

– Слава богу. – Клэр тяжело выдохнула, прикрыла ещё уставшие глаза и мягко улыбнулась сама себе. У неё получилось.

– Да, на всё его воля. Но без тебя… боюсь, не выжить было ему. – Степан Аркадьевич задумчиво оглядел её с ног до головы и взял за обмякшую руку. – Как же ты, девочка моя, вот этими ручками смогла его столько на себе тащить? – Он поджал губы, так что густые усы стали касаться кончика носа, и покачал головой.

– Я и сам не знаю… – едва слышно ответила она.

– Окрепли, значит. На наших выходах в лес.

Она попыталась засмеяться. Уголки розовых губ уже дёрнулись вверх, на щеках проявились ямочки, и всё предвещало её звонкий хохот, но боль в горле и ногах ожидаемо не дала этому случиться. Она скривилась, чуть застонала, схватившись за живот, который заныл тянущей болью.

– Что такое? – нахмурился Степан Аркадьевич и с участием придвинулся ближе к лежащей в кровати Клэр.

– Живот… Очень болит живот.

– Ты промочила ноги, сильно замёрзла и тащила на себе мужика если не втрое, так вдвое тяжелее себя. Нужно было тебя врачу показывать, а не Корницкого.

– Ну полно вам, Степан Аркадьевич. Вы лучше меня знаете, что нельзя мне к врачу. А что до Корницкого… я бы не смогла жить, зная, что он погиб по моей вине.

– Не ты же в него стреляла.

– Но я никому не сказала о дуэли, не предупредила и не отговорила Гришу участвовать в ней.

– С кем была дуэль? – Степан Аркадьевич сделал вид преданного слушателя, такого, что умрёт, но сохранит вверенный ему секрет, несмотря ни на что. Клэр несколько колебалась, но в итоге сдалась под доверительным взглядом своего наставника.

– С Пашковским… – прошептала она неуверенно и, словно опасаясь, что Степан Аркадьевич вот-вот повысит на неё голос, отвернула лицо к стене.

– Значит, с генералом тягаться вздумал… А что он?

– Кажется, он удовлетворил свою жажду мести.

– Повезло ещё, что все живы остались. Такое бы началось… упаси бог. И тебе бы, как секунданту, досталось! – Морщинистое лицо Степана Аркадьевича сделалось неприятно серым и суровым. Густые брови сомкнулись на лбу, а желваки задёргались. – Ты же обещал мне!

– Обещал, – виновато произнесла Клэр. – Но и другу обещал и бросить его не мог. – Услышав это, учитель внезапно, словно по щелчку пальцев, снова стал мягким.

– Добро.

– Могу я видеть Гришу?

– Если сможешь встать. Он в своей спальне. В себя пришёл даже раньше тебя, гадёныш.

Смех всё-таки смог вырваться наружу. Клэр тихонько хихикала в унисон со Степаном Аркадьевичем и постепенно чувствовала, как силы возвращаются к ней. Ещё ослабшая, она без его помощи принялась самостоятельно вставать с кровати.

– Сколько я тут лежу?

– Больше четырёх часов.

– Однажды я не приходила в себя несколько дней, – вдруг вспомнила она, как лежала без сознания в поместье у Милановых. Казалось, что это было в другой жизни.

Степан Аркадьевич грустно улыбнулся глазами, но так и не расспросил у Клэр о том случае, словно чувствуя, что для неё это не самые приятные воспоминания.

– Да, кстати, – бодро воскликнул Степан Аркадьевич и вдруг затих, лукаво глядя на больную из-за плеча. Таким взглядом обычно смотрят, когда хотят узнать пикантные подробности или сплетни. Клэр изогнула бровь и сделала вид, будто страстно желает слышать продолжение. – На твоём месте я бы поблагодарил Лесова.

– Лесова? За что это?

– Он был позади тебя и уже хотел войти в квартиру, когда ты лишилась чувств. Если бы не он, ты точно рухнула бы на пол и простым ушибом могло не обойтись.

– Лесов? Как жаль, что именно он стал моим спасителем, – с досадой сказала она и сразу пожалела, что сделала это напоказ.

– Зря ты так. Понимаю, что Никита кажется заносчивым, но…

– Заносчивым?! Да он омерзительный лицемер. Слышали бы вы, что он говорит, когда старших нет рядом.

– Я знаю наверняка, что Лесов говорит не то, что думает на самом деле.

– Больше чем уверена, что, если бы не обстоятельства, вынудившие его мне помочь, он бы даже и пальцем не пошевелил. Но воля ваша. Я поблагодарю его.

– Добро.

* * *

В квартире зажгли свечи, много свечей, и комнаты в мгновение окрасились в тёплый оранжево-жёлтый цвет. Клэр всё ещё тряслась от дневного мороза и никак не могла отогреться. Фёдор заварил ей какой-то целебный отвар из сушёной ромашки, чабреца и мяты, и она, с жадностью вдыхая ароматный пар, не выпускала горячую кружку из рук.

Корницкий, вопреки наказу врача и советам товарищей, встал с постели раньше должного. Он был ещё слишком слаб, но, увидев в комнате юнкера, не смог совладать с желанием крепко обнять его. С трудом Клэр оторвалась от горячего эликсира; поставила кружку на обеденный стол и приготовилась к объятиям. Мягкие, длинные руки обвили её с такой любовью, что она поневоле ощутила себя родной. Корницкий уткнулся носом в плечо своего спасителя и болезненно задышал. От него пахло какой-то настойкой. Видимо, то был запах лекарства, которое прописал доктор. Неловко долго они стояли обнявшись на глазах у остальных и никак не спешили расставаться. Все вокруг облегчённо улыбались, радуясь, что всё закончилось благополучно. Все, кроме Лесова, который вдумчиво и, как никогда прежде хмуро, в одиночестве сидел в углу, глядя на них и записывая что-то в свой дневник.

Без умолку все допытывались о том, что же всё-таки стряслось днём, что стало причиной дуэли да и с кем она была? Корницкий недолго сопротивлялся расспросам. Когда похвалы всякого рода перестали ласкать слух юного героя, Гриша упал на жёлтую оттоманку и, закинув ногу на ногу, важно и со знанием дела принялся рассказывать обо всём с самого начала.

Клэр устало, но с умилением слушала его рассказ, пропуская мимо ушей все интимные подробности свиданий с мадам Пашковской. Граф упивался тем, что в итоге всё же переиграл недалёкого мужа. Он рассказал обо всём. И о том, как супруга генерала Пашковского неоднократно жаловалась на чёрствость и безразличность своего мужа, и о том, как была счастлива, находя утешение в руках обольстительного гусара лейб-гвардии. А молодые офицеры жадно вслушивались в каждое острое его слово и хотели ещё, ещё. Они представляли себе наяву всё то, что он пережил за последние дни, а воображение дорисовывало за них недостающее. Жизнь без кутежей и балов по определению становилась скучной и безрадостной и вот теперь, даже когда на кону стояла жизнь их лучшего друга, они без стеснения наслаждались рассказом о случившемся.

– Но, господа… Повторю ещё не раз, что отныне своей жизнью я обязан нашему безусому фендрику. Костя, за тебя! Ура-а-а, господа! – Радостное громогласное «ура» тут же подхватили остальные. Корницкий опустошил очередной бокал с вином и, айкая, встал, едва удерживая равновесие. – Люблю тебя, брат! – Клэр сморщилась, видя как ей навстречу стремятся пропитанные вином губы и усы. Она заранее приготовилась, изобразила тошноту, но не отошла в сторону и со смирением приняла дружеский поцелуй.

– А ведь и не скажешь, что такой сильный, – с одобрением сказал Габаев, оторвав ото рта дымящуюся трубку.

Клэр застенчиво кивнула ему в ответ и взяла со стола бокал. День выдался слишком тяжёлый, и не только потому, что сейчас Клэр всё ещё неважно себя чувствовала. Страх потерять одного из присутствующих здесь вдруг для неё самой сделался невыносимым и непонятным. До этого дня она и не могла представить, что настолько привязалась к каждому из них. И что никогда до этого дня она не знала настоящей дружбы.

Клэр села у окна и временами, уставая от громких и бурных диалогов между молодыми людьми, оборачивалась в сторону улицы. Кажется, её тело снова стало тёплым. Наконец прошёл озноб. Вино стёрло последние признаки душевной тревоги, и Клэр попыталась расслабиться. Вновь захотелось спать, но она не могла встать и как ни в чём не бывало уйти в комнату. Она ждала, когда все насытятся разговорами о мирском: выпивке, женщинах, их рогатых мужьях, деньгах, политике и обо всём том, что могло бы заинтересовать молодёжь во все времена. Она ждала, чтобы уходя обратиться к нему. К Лесову, что так и остался задумчиво и угрюмо сидеть в одиночестве с бутылкой в руке. Сегодня он был слишком молчалив. Не проронил ни одной язвительной шутки, не сказал ничего обидного и задевающего за живое, хотя Клэр подмечала массу тем и поводов для этого.

Почему он молчал?

– Лесов? Ты ещё здесь, друг? – заботливо обратился к нему Константин с другого конца комнаты, как только Клэр подумала о Никите. От неожиданности она вдруг встрепенулась, столкнулась с ним взглядом и перевела глаза на Соболева, словно и не глядела в сторону безмолствующего угла.

– Где мне ещё быть? – равнодушно и холодно отозвался он, снова сжав губами горлышко мутно-зелёной бутылки.

– Что ж ты, батюшка, невесел, буйну голову повесил? – По небольшой и душной комнате словно бусины рассыпались звонкие смешки.

– Можно подумать, это ты сегодня чуть было богу душу не отдал. – Корницкий наигранно и даже с усмешкой перекрестился, запрокинув голову к потолку.

Лесов по-прежнему молчал, и в том молчании витало что-то тревожное и мрачное.

– Пожалуй, спать пойду. Действительно, я сегодня лишний на вашем празднике. – Никита стал медленно вставать с кресла, как Клэр тут же вскочила со стула и приблизилась к нему.

– Спать? Так рано? – слегка расстроенно пролепетал Фёдор, словно их уход означал, что и остальным пора расходиться.

– А вы чего это? Вдвоём спать идёте? – бросил шутку Гриша, но над ней посмеялся лишь один Исай, и то по своей глупости.

Лесов снисходительно смотрел на Клэр и без слов задавал тот же вопрос; почему вместе с ним встала и она.

– Я жутко устал. Тоже собирался идти на боковую. Вы уж простите мне.

– Ну что ты! Конечно, конечно ступай! Будь здоров, – пожелали ей вслед.

Они оба ушли в общую комнату и стали готовиться ко сну. Молчание поручика становилось всё тревожнее и постепенно начинало выводить из себя. Лесов пропустил Клэр вперёд, а сам ещё некоторое время стоял в проходе. Он осторожно прикрыл дверь, чтобы доносящийся шум не мешал сну. В комнате была одна узенькая кровать, на которой обычно спал Корницкий и иногда Лесов. Клэр мешкала, намеренно делала вид, что что-то ищет в сумке и никак не может это найти, ожидая, что Лесов первый займёт постель, а она устроится на полу. Таким образом они бы оба избежали какой-либо неловкости. Но Лесов всё никак не шёл в сторону застеленного ложа.

– Будет справедливо, если ты займёшь её сегодня, – неожиданно мягко произнёс Лесов, и Клэр озадаченно оглянулась. Он стоял перед ней с доброжелательным выражением глаз и с заведёнными за спину руками походил на совсем стеснительного мальчика. Неестественно большие глаза смотрели на неё как-то иначе, чем прежде.

– Что? – Волнение заставило наконец оторвать руки от сумки.

– Ты прекрасно слышал, что я сказал. В голос вернулось привычное недовольство. – Ты по праву заслужил хорошенько выспаться.

– Благодарю, – ответила Клэр так, словно стала его вечным должником.

– Не нужно меня за это благодарить. Это ты у нас герой. – Он швырнул на пол одеяло и, стянув одной ногой с другой по очереди сапоги, стал укладываться, взбивая перьевую несвежую подушку.

– Не только за это. Степан Аркадьевич рассказал мне, что ты не дал мне упасть сегодня. Да, да, я знаю, что ты скажешь, – прервала она сама себя и подошла к Никите ближе и уже стояла практически над ним, лежащим. – Ты скажешь, что это пустяк, но… Спасибо!

– Пожалуйста.

– Вот… Тогда доброй ночи.

– Ты всегда спишь в доломане? – От этого вопроса кровь застыла в жилах. Обездвиживающее чувство страха холодом пронеслось по коже.

– До сих пор не отогрелся. Холодно у нас. – Клэр по-дурацки улыбнулась, хотя знала, что в темноте Лесов этого не увидит.

– Не настолько, чтобы спать в мундире.

– Мне показалось, что ты перестал ко мне цепляться.

– Поверь, это я ещё и не начинал.

Клэр чересчур громко вздохнула. Недовольство отразилось на лице и в голосе, но Лесова эти обстоятельства нисколько не беспокоили. Напротив, Клэр показалось, что он впервые за целый вечер ожил и стал собой.

– Всё в толк не возьму зачем?

– Зачем – что? – упиваясь её возбуждением, прошипел он.

– Зачем ты делаешь всё, чтобы тебя ненавидели? Зачем ты притворяешься худшим из людей? Тебе так нравится бесить других?

Этот вопрос не требовал ответа, но Лесов молчать не стал.

– О, да-а-а… Ещё как нравится. Особенно нравится бесить тех, кто со мной не откровенен.

– Что ты имеешь в виду?

Сон как рукой сняло. Клэр была готова уйти, лишь бы не находиться в одной комнате с тем, кто без особых на то причин изводил её. Его голос стал ей чужд и противен.

– Сегодня утром, когда вы с Корницким второпях уходили, я спросил, нужна ли тебе помощь. Ты солгал мне.

– Чем ты смог бы помочь? О дуэли никто не мог знать, кроме нас двоих.

– Ты боялся?

Клэр нахмурила лоб и снова удивилась его умению из грубого тут же становиться нежным и внимательным.

– Конечно, я боялся за Гришу.

– Не за Корницкого, – пояснил он, всё же повернувшись к юнкеру лицом и снизу глядя на кровать. – Ты боялся дуэли? Самой смерти как она есть? Неужели не страшно было взглянуть в её пустые белые глаза?

– Не знаю, как мне нужно ответить, чтобы не получить от тебя очередной упрёк. – Лишь сказав это, Клэр прочувствовала, как же это грубо звучало со стороны. Сперва она даже порадовалась этому, но уже через мгновение сожалела о том, что ляпнула.

– Прости. Я думал, что мы наконец нашли с тобой общий язык. До сегодняшнего дня я не предполагал, что ты способен на такие жертвы по отношению к кому-то из нас. Это по-настоящему ценно в наши дни. Пообещай, что отныне ты станешь чуть больше мне доверять?

Клэр была в растерянности. Опешив и не зная, куда деться от его слов, от его просьбы и извинений, она просто согласилась, кивнув в пустоту, и судорожно завернулась в одеяло так, словно оно могло укрыть не только пробивающее на дрожь тело, но и смятённую душу.

– Обещаю над этим потрудиться.

– Доброй ночи.

Это произошло снова. Клэр и Лесов вновь вдвоём прощупывали ночную тишину. Клэр не знала, ощущает ли он то тяжёлое, накалённое искрами тёмное облако, которое возникало между ними всякий раз, когда они оставались наедине. Да, она давно приняла как факт его склочность и мелочность, но почему-то ей казалось, что это лишь наносное. Она вспомнила слова Степана Аркадьевича, вспомнила о том, как Никита любовался луной той ночью и с какой нежностью и трепещущим сердцем превозносил её красоту.

Нет, плохой человек не может носить прекрасное внутри себя. Ей стало отчего-то жаль его. Казалось, он действительно сам не понимает, чего хочет, а его бесслёзное горе рано или поздно погубит всех вокруг, включая и его самого.

* * *

Было позднее утро. Клэр открыла глаза и тихо, словно притаившаяся в засаде кошка, стала осторожно поворачивать голову влево, чтобы увидеть, спит ли ещё Лесов или нет. На полу лежало свёрнутое валиком кремовое одеяло, убраны все вещи и никакого следа Никиты. Девушка не сразу поняла – обрадовалась она увиденному или, напротив, огорчилась. В комнате не было никого, кроме неё, а из гостиной напротив доносились негромкие голоса. Она осторожно встала на ноги; ноющая боль в животе так и не прошла до конца. На цыпочках она дошла до двери и бесшумно повернула медный потёртый ключ в замке. Потом уже быстро, пользуясь своим уединением, она бросилась к ранцу с вещами. Её тело чесалось от грязной рубахи, которую не удавалось сменить после вчерашних событий.

Одним движением она сбросила с себя доломан, смердящую потом и табаком рубаху и остановилась на тканевом кушаке на груди. Она и не помнила, когда ослабляла его хоть на мгновение. Шершавые пальцы прикоснулись к рёбрам. Сдавленная и покрасневшая от тугой повязки кожа с еле заметными царапинками заныла, зачесалась с такой силой, что Клэр долго и нещадно тёрла её ногтями, словно намереваясь содрать. Избавившись от ткани, Клэр наконец задышала свободно и легко.

Вот если бы не этот ужасный запах грязного тела, который стал ещё сильнее, ещё отвратительнее и из-за которого ей сделалось стыдно за себя, то утро было бы как никогда чудесным. На небольшой тумбочке стоял графин с водой и белая фарфоровая тарелка. Клэр отыскала в ранце полотенце и, смочив его как следует, наспех обтёрла тело. Она мечтала о горячей ванне. С тоской вспоминала, как готовила ей ванну в Тюильри Жюли; как добавляла соль, чтобы тело источало благовонный аромат розы. От усталости и досады она швырнула влажное полотенце на тумбочку и принялась снова перетягивать грудь пропахшей потом тканью.

Её женская суть была скрыта. Вновь в висящем на стене пыльном зеркале она увидела юношу, худого и смазливого.

В гостиной все, кроме Фёдора, неподвижно сидели вокруг стола. Высокий тучный парень носился как ошпаренный от стола к шкафу, от шкафа к своей походной сумке и хлопотал по готовке то ли завтрака, то ли уже обеда.

– Филя, ради бога, ну не маячь!

– Сергей верно говорит, – поддержал Константин, – присядь-ка с нами. Всё что нужно и так на столе.

– Присядь-ка с нами! – по-доброму фыркнул Фёдор, двумя руками поднося к столу небольшой потёртый и поцарапанный самоварчик. – Хотите сказать, что травяного чая с пастилой вы не желаете? Тем лучше, мне больше достанется!

– Да выпей ты его хоть залпом, свой чай!

– Вздор, господа! Вы бы без моего чаю уже давно все простудились бы.

– Mon Dieu! Ouvre les yeux de ce malheureux[17], – взмахнув рукой, промурлыкал Корницкий и с нежным чувством посмотрел в лицо дорогого приятеля.

– Опять шуточки у тебя, Гриша, – слегка сжав губы, сказал Фёдор, и его лицо сделалось ещё круглее, чем прежде.

– Не серчай на него, Филя! Думаю, Корницкий и сам знает, что это его проклятие, – наконец присоединилась к разговору Клэр, всё ещё стоя в дверном проёме.

– Костя! Проходи скорее… мы уже думали идти будить тебя, – с сияющей искренней улыбкой и по-детски наивными преданными глазами сказал Фёдор, после чего быстро поставил в центр стола самоварчик и одной рукой со скрипом отодвинул для Клэр стул.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Корницкий, пытаясь сохранить жизнерадостность, но при этом голос его сделался немного обеспокоенным и сбивчивым.

– Il me plaît que ce soit toi qui t’en sois enquis…[18] Я в порядке. Тело ноет, и слабость в ногах ещё осталась, но… намного, намного лучше. – Клэр приятно удивилась тому, как легко она перешла на французский. Уроки Франсуа не прошли зря. Воспоминания о нём вызвали мурашки. Не самые приятные воспоминания; не самый приятный человек, но она всё ещё жалела его.

Девушка подвинула стул ближе и села рядом с Сергеем и Исаем. Перед ней лежала хрустящая булка хлеба, пышная, с румяной корочкой и нарезанная длинными кусочками, жирное сливочное масло, вяленое мясо и малиновое варенье с пастилой к чаю. Живот громко заурчал. Габаев вежливо улыбнулся, а Исай слишком был занят намазыванием масла на хлеб, так что, вероятнее всего, и не слышал этого.

Утро было сонным. От одного лишь взгляда на гранитные петербургские тучи болезненно сжимались виски. Клэр не сразу заметила отсутствие Степана Аркадьевича и Котова.

– А?.. – лишь успела заикнуться она, как послышался спокойный голос старшего Соболева.

– Степан и Глеб выехали-с засветло. В Петербурге были-с с поручением и обратно поспешили вернуться к Малиновскому, – ответил Константин, добавляя эту проклятую «с» ради забавы.

– Ясно.

– Степан Аркадьевич велел отдыхать тебе побольше и, если станет вдруг худо, тут же сообщить ему, а то и на почтовых сразу в полк ехать. Хотя зачем в полк?.. Верно, лучше сразу отправиться в госпиталь.

– Со мной всё хорошо. Не стоит волноваться.

Давно Клэр не чувствовала такой заботы. От чрезмерного внимания к своей персоне она вдруг сделалась застенчивой и лишний раз стыдилась взглянуть в глаза своим товарищам. Практически весь завтрак она не поднимала головы, словно окружающие её люди были ей больше незнакомы. Затем она вдруг вспомнила о Лесове. Ей показалось странным, что его надменный голос ещё ни разу за это утро не сказал в чей-либо адрес чего-нибудь колкого.

– А Никита тоже отъехал с ними? – как бы без особого интереса спросила она, пережёвывая хлеб с маслом, словно это было сделано только для того, чтобы нависшее молчание прервалось и товарищам снова было о чём поговорить.

– Лесов-то? О нет. Наша птица с самого утра полетела к своей новой избраннице.

– Избраннице? Можно поподробнее? – Клэр заметила, как ещё мгновение назад скучающие офицеры неожиданно оживились и всецело были готовы слушать. Никогда бы Клэр не могла подумать, что сильнее пожилых женщин сплетни любят только молодые мужчины.

– Лесов давно не посвящает нас в свои интрижки. С этой бедняжкой, как мне помнится, он познакомился на приёме у Белозёровых. В каком-то новомодном клубе по подписке сегодня сбор. Со слов Лесова, объект его обожания тоже будет там.

– Ну, наш голубчик сам виноват… Такое событие пропустит, – с важным видом сказал Корницкий, медленно отхлёбывая чай с блюдца.

– Гриша! Опять ты чай пьёшь, как деревенщина! А ещё граф… – брезгливо насупился Габаев, демонстративно взяв чашку с блюдца и поднеся ко рту.

– В сотый раз повторяю! Меня так учила пить чай моя добрая нянюшка, царствие ей небесное, – перекрестившись свободной рукой, продолжил Гриша. – Вот ты, Сергей, не веришь, а он вкуснее делается.

Габаев вздохнул и стал вспоминать, о чём они говорили.

– Так, а что за событие? – Клэр удивилась тому, как её кратковременное отсутствие вдохновило молодых людей на различные авантюры, в которые она не была ранее посвящена.

– Сегодня идём к актёркам. – С глазами, как искрящийся во время взрыва порох, в торжествующем предвкушении поделился с ней Корницкий.

– К актёркам, значит, – намеренно невесело сказала Клэр, изобразив болезненный вид. – Ты разве уже полностью окреп, мой друг?

– Поверь мне, друг, в этом деле важно лишь, чтобы одна часть твоего тела была крепка. – Все, кроме Фёдора и Клэр, залились смехом. Габаев ещё пытался некоторое время сдерживать хохот, но и он вскоре сдался.

– Это отвратительно, – заключила Клэр, скривив рот.

– Это природа, с которой тебе рано или поздно придётся примириться. Не будь ханжой. В твои годы я напрочь оставил все добродетели и пустился в жизнь весёлую, в жизнь блаженства и женских ласк. И если есть шанс оказаться под юбкой прелестницы, никакая рана не сможет мне помешать! Вот так!

– Фёдор… и ты пойдёшь?! – Клэр заметила, как у бедняжки Фёдора затряслась губа. Он, возможно, и хотел ответить «нет», но долг перед друзьями сделал из него покорного раба, который до своей свадьбы был просто обязан делить с ними и невзгоды и радости, подобные этим.

– У Фили выхода нет. Конечно, он пойдёт! Ты это… ну-ка перестань тянуть его на свою целомудренную сторону, – практически приказал Гриша, но сделал это, как всегда, шутливо.

– За него решать я не вправе. К тому же я прекрасно проведу время в одиночестве. Может, и сил наберусь, а то твоя туша на моём горбе мне всю ночь снилась, даже там покоя не давала.

– Вот и отлично, друг мой юный. Ты посиди, отдохни, а после ложись спать. Мы прибудем поздно, так что можешь не ждать нас.

– Я и не собирался, – съязвила Клэр, обнажив зубы. Корницкий стал для неё прекрасным учителем в подшучивании.

* * *

Клэр считала минуты до отъезда своих друзей. Мысль о том, что она впервые за долгое время останется одна и её уединение никто не нарушит, окрыляла. Чем больше слабость в теле сходила на нет, тем сильнее Клэр её симулировала. Она опасалась, что, увидев её, товарищи, в бодром и здоровом расположении духа, тут же принудят идти с ними. Девушка же этого никак не хотела, поэтому практически сразу после трапезы она сослалась на недомогание и прилегла на оттоманку. Минуты казались часами. Утомительно долго для Клэр длилось время сборов молодых людей. Только к восьми Исай натягивал второй сапог, а Фёдор нарочито медленно застёгивал последнюю пуговицу под шеей. Клэр бесстрастным взглядом провожала их, лёжа на оттоманке, а про себя приговаривала: «Ну скорее, скорее».

– Можешь не вставать, – заботливо сказал Исай, одним из последних выходя из квартиры, – мы закроем тебя на ключ.

– Да, да… хорошо. – На оттоманке разворачивалась целая драма. Клэр запрокинула голову назад и прикрыла лицо рукой, изображая ухудшающееся с каждой секундой самочувствие.

– Может, с тобой остаться? – вдруг предложил Фёдор, и Клэр чуть было не подавилась слюной.

– Полно, Филя! Всё с ним хорошо! – разубедил его Корницкий, хлопками выталкивая из дверного проёма необъятное в мохнатой шубе тело друга.

– Да, да! Не волнуйтесь за меня.

Клэр дождалась, пока ключ совершит оба оборота. Она слышала, как его вынули из замка; как раздался отдаляющийся топот на лестнице. Она взглянула на дверь, подскочила с оттоманки и шмыгнула к окну. Молодые люди ожидали экипаж и, дождавшись, скопом завалились внутрь и уехали.

– Боже! – сорвалось у неё с губ в приступах блаженной радости.

Первое время тишина казалась ей чуждой, некомфортной и пугающей. Что-то внутри неё с подозрением сжалось, а после и вовсе задрожало. Дом был полностью в её распоряжении. Уединение, впервые за столь долгое время давалось ей тяжело, но с каждой минутой она всё сильнее и сильнее утопала в нём и чувствовала лёгкий, едва ощутимый привкус свободы.

Клэр подошла к входной двери и услышала лишь скрип половиц от своих тихих шагов. Рука схватилась за белую ручку; дёрнула. Дверь действительно была закрыта, и волнение вдруг отступило.

Жужжание мужских голосов больше не отвлекало женские мысли. Женские… Клэр уже стала забывать, что это значит – быть женщиной. От неё всё так же отвратительно пахло.

«Ванна!» – торжествующе подумала она, и у неё чуть не выступили слёзы счастья. Спотыкаясь, она побежала в комнату; вынула из лежащей на полу сумки всё необходимое для купания: чистую рубаху, кальсоны, мыло, гребень. На пути в ванную она посетовала, что вода будет комнатной температуры, градусов семнадцать, не выше. Лишь Корницкий и Фёдор знали, как вызвать управляющего домом и велеть нагреть воды. Клэр этим вопросом никогда не интересовалась, да и зачем, когда согретую воду по взмаху руки приносят тебе сами.

Она мигом стянула с себя верхнюю одежду. Доломан, ментик, чакчиры… всё оказалось неприлично разбросано по комнате. В квартире было жутко холодно. Хрупкое и бледное женское тело окончательно озябло в тонкой рубахе. Волосы на руках и ногах тут же вздыбились, словно кожу кто-то погладил рукой. Клэр собрала вещи в кучу и понесла в комнату для купания. Разложив всё необходимое вокруг себя, отправилась за водой. На её удачу, запаса было достаточно, и девушка отлила необходимое количество в кувшин из общего ведра. Босая, она доскакала обратно, изо всех сил стараясь не расплескать ничего по пути.

Рубашка упала на сырую табуретку рядом с кушаком. Клэр задержала дыхание, опустившись в холодную воду, и спустя пару минут начала натирать себя жёсткой мыльной мочалкой. Ей всё ещё чудился мерзкий запах грязного тела.

Тонкие пальцы убрали за уши мокрые тёмно-рыжие пряди, которые лезли на лоб. Клэр вылила на себя чистую воду и завершила наспех организованное купание. Потянув руку к табуретке, она вдруг осознала, что за бурной радостью забыла взять полотенце.

– Серьёзно?! – возмутилась она, ругая саму себя за рассеянность.

Пришлось натягивать рубаху на мокрое тело, чтобы окончательно не замёрзнуть по дороге в комнату. Клэр раздражённо нахмурилась и принялась искать в ранце злополучное полотенце. Наконец руки нащупали мягкий свёрток. Она решила, что будет лучше закончить переодевания в ванной, тем более что и некоторые её вещи остались там.

Клэр одёрнула промокшую и напрочь слившуюся с телом рубаху, прижала к животу полотенце и покинула комнату. Девушка уже беззаботно шла в нужном ей направлении, когда услышала позади себя какой-то звук. По спине пробежала дрожь. Решимости хватило лишь на то, чтобы обернуться. Клэр сделала это необдуманно. Неверно… Однако было поздно. Руки, что держали полотенце, скользнули вверх в попытке прикрыть виднеющуюся из-под рубашки грудь.

В дверях девушка увидела его. Лесов застыл на месте, как и она. От него веяло холодом. Он стоял тихо, боясь пошевелиться, и почти испуганно смотрел на неё. На уставшем лице изобразилось столько чувств, что нельзя было точно сказать, рад он или опечален, сочувствует или злорадствует, боится или возмущён.

Для Клэр это был конец всему.

Всё пропало.

Это осознание заставило её сорваться с места.

– Постой! – крикнул Лесов, бросившись следом, скидывая по пути шубу.

Она успела затворить дверь, но сильными рывками Никите ничего не стоило вырвать её из петель. Клэр присела на мокрый пол и в леденящем ужасе спрятала лицо в дрожащих ладонях.

– Пожалуйста, открой эту чёртову дверь!

– Не могу… – пропищала она не своим голосом. И куда делся тот дерзкий и остроумный тон, которым она ежедневно противостояла Лесову?

– Тебе никуда не деться. Нам нужно поговорить.

– Не уверен, что это хорошая идея, – по привычке сказала Клэр от лица мужчины и недовольно закатила глаза.

– Признаться… – Голос Лесова стал нежным и как будто заботливым. Прежде Клэр никогда не слышала его. – Я уже некоторое время догадывался о тебе, то есть о вас… но… – он растерянно цокнул, подбирая слова, – но не знал, как же вывести тебя на чистую воду. Ведь, согласись, это серьёзное обвинение, будь ты взаправду… – Лесов остановил себя, так и не закончив мысль, а вместе с ней остановилась его рука, которая всё это время толкала дверь.

Клэр услышала, как он тоже опустился на пол. Тишина сделалась мучительно тяжёлой, но разорвать её ни у кого из них не получалось. Девушка корила себя, ругала, цеплялась пальцами за короткие волосы. Всё могло быть иначе. Она должна была взять полотенце сразу, успеть одеться до приезда Лесова или – что ещё лучше – поехать с остальными к актёркам и сидеть где-нибудь в углу вместе с Фёдором, как это быва-ло и раньше. Но ничего уже не исправить. Никита узнал её секрет.

– Я выйду. Мне нужно время, – проговорила Клэр.

– Я не тороплю.

Она вытерла тело полотенцем, наспех промокнула волосы, сменила рубаху на сухую и облачилась в красный гусарский мундир.

Сделать первый шаг было для Клэр настоящим испытанием, но, чем больше она медлила, тем больше страх овладевал ею. Набравшись решимости, она всё же отворила дверь и с недоверием вышла из комнаты, точно запуганный заяц к голодному волку.

Перед Лесовым снова стоял его соратник. Безусый юнкер Никита долго не находил слов. Явно оробев, он стоял, разминая замёрзшие руки и хлопая длинными густыми ресницами, как десятилетний мальчишка перед девочкой, которая стала его первой любовью. Стыдливо разглядывал её, пытаясь теперь в стоящем перед ним молодом гусаре, вновь увидеть женские черты. Это воспоминание было хрупким, призрачным, каким-то ненастоящим, сказочным. Несколько раз его губы приоткрывались в попытке что-то сказать, но с них не сорвалось ни звука.

– Я должна объясниться, – запинаясь, произнесла Клэр.

– Боюсь, что в вашем случае одних объяснений будет недостаточно.

– Всё не так, как может показаться на первый взгляд.

– Неужели? – Тёмные глаза Лесова по-прежнему в недоверчивом смятении глядели то на Клэр, то на мокрый пол. Казалось, что он так и не смог решить для себя, как всё-таки обращаться к ней после того, что узнал.

– Пожалуйста… пожалуйста, не смотри так на меня!

– А как прикажете на вас смотреть, сударыня? Поделитесь опытом, что в этом случае полагается делать и о чём говорить?

– Прошу поверь мне! Я не хотела обманывать вас всех, но…

– Поверить? Вам? – Ранящий смешок вдруг вырвался из груди. – После стольких дней, что вы наглым образом устраивали этот маскарад, дурача нас? – Его голос креп с каждой секундой. Мгновенно он сделался строгим и требующим объяснений любой ценой.

– Я не выбирала такую участь. Я не выбирала такую жизнь. У меня просто не было выхода.

– А что Степан? Неужто вы поволочились в полк за ним? – По лицу Никиты отчётливо было видно, что он сам не поверил своему абсурдному предположению.

Клэр почувствовала, как что-то практически осязаемое и острое вонзилось в грудь. От обиды перехватило дыхание, а горло беспощадно сжалось и некоторое время не могло воспроизвести ни звука. Серо-голубые глаза сделались мрачными и злыми настолько, что, взглянув в них, Лесов наверняка понял, что ошибся.

– Не смей клеветать на него! – сквозь стиснутые до скрипа зубы процедила она сердито.

– Хорошо… Прости. Расскажи мне всё. Без утайки. И с самого начала. Быть может, я пойму и смогу помочь, хоть и не знаю до сих пор, чем в такой истории можно помочь.

* * *

Холодная, покрытая светло-зелёными обоями стена была разрисована чёрными кривыми тенями от стоящих за окном деревьев. Острые ветки пугали своими резкими движениями, наползали словно мрак. Они то поднимались к потолку, то снова опускались, наклоняясь в такт свистящему февральскому ветру. Рядом пыхтела печь и трещали поленья, а большую комнату освещали всего лишь две почти догоревшие свечи.

Двое одиноких людей в эту морозную ночь, казалось, стали чуточку ближе. Их фигуры разместились рядом на укрытом одеялом полу, поджав от холода ноги. Было невыносимо странно глядеть друг другу в глаза, сядь они напротив. Лесов не перебивал. С тяжёлым, но тихим дыханием улавливал каждую деталь, вслушивался в невероятную и такую трагичную историю юной и прежде ему незнакомой девушки. Несколько раз Клэр сама прерывала себя, чтобы посмотреть, действительно ли он её слушает и как выглядит его лицо в этот момент. Один сапог тёр другой от переживания, но Клэр продолжала; рассказывала всё: о жизни во дворце и о службе императору Александру; о Мишеле, которого она полюбила с первой встречи и которого считала погибшим долгое время; о коварстве Франсуа; о Наполеоне. Обо всём, кроме своего кольца, которое она незаметно для себя самой нервно крутила на пальце.

– Теперь из ваших разговоров я знаю, что Мишель прежде служил в вашем отряде.

Лесов выдержал долгую паузу. Настолько долгую, что Клэр было решила, что он вот-вот встанет и уйдёт. Молчать легко и непринуждённо Лесов не умел. Или это Клэр ещё не научилась с ним молчать. Его молчаливость, его спокойствие тяготили, они были холодными и глубокими, как пустой колодец, а собственные слова отражались в нём эхом.

– Я был там, – сказал он наконец и вдруг смело повернулся к ней лицом. – В тот вечер на приёме у Милановых. Я тоже был там.

От нахлынувших воспоминаний Клэр побледнела и с большим усердием пыталась не выдать своих чувств. Не хватало ещё, чтобы поручик усомнился в стойкости её духа. Тогда бы о её пребывании в полку можно было бы наверняка забыть. Сердце заныло, когда девушка стала возрождать в памяти тот злополучный вечер.

– Вас зовут Клэр. – Стоило Лесову произнести её имя, как от неожиданности девичье нутро содрогнулось. Как же долго никто не называл её родным именем! – Я помню вас на балу. Белые ангельские крылья, нежное струящееся платье, огненные локоны. Помню ваш отважный вид, когда князь Равнин на ваших глазах расправился с теми разбойниками. – Клэр вдруг показалось, что Лесов говорит всё это через силу; что за всеми этими равнодушными фразами скрывается досада. – Я никогда бы не стал защищать князя в таких делах, но должен сказать, что он говорил о вас весь следующий вечер и день. Если вам, конечно, угодно это знать, – добавил Никита, нарочно сделав голос твёрже, словно пытаясь скрыть свою ранимость.

– Какая теперь разница… Не знаю, свидимся ли мы когда-нибудь. Не уверена, что его чувства ко мне всё ещё сильны. Почему он отправил меня одну в Петербург? Почему уже пару месяцев не даёт о себе знать?.. Не отвечай, это мои глупые мысли, и только. Вероятнее всего, он меня давно забыл и занялся более важными делами. Служба государю всегда была для него важнее, чем я. – Клэр опустила обречённый взгляд на потёртый паркет и обняла руками согнутые колени. – Ты сказал, что догадывался обо мне?

– Это так.

– Что меня выдало?

– Раз уж у нас выдалась ночь откровений. – Он попытался отшутиться, но так и не смог сделать это наравне с Корницким и тут же почувствовал себя глупо. – Есть в вас, юнкер Ефременко, какая-то невидимая глазу, но ощутимая нутром природная нежность. Иногда я замечал в твоём взгляде почти материнскую любовь, когда ты смотришь на каждого из нас. Вдобавок… вчера, когда ты потерял… когда ты потеряла сознание, я обхватил твоё тело так крепко, что почувствовал…

– Не продолжай, – перебила его Клэр, сконфуженная от подробностей.

– Ты не можешь здесь оставаться, как бы то ни было.

– Станешь мне мешать? Отдашь меня в руки императору даже после всего, что я тебе рассказала? Хоть ты всячески стараешься сделать из себя всеми ненавистного мерзавца, я знаю, что ты не так плох, как сам о себе почему-то думаешь.

– Ты не знаешь меня.

– Рада, что мы снова перешли на «ты». Да, не знаю… как и ты сам себя, вероятно.

– Вздор! Ты немедленно соберёшь вещи и уедешь отсюда! – В голосе зазвенела сталь. Никита сделал угрожающее лицо, но Клэр нарочно не посмотрела на него.

– Ты всё же плохо слушал меня. Я обречена! И если тебе так хочется решать мою судьбу и судьбу Степана Аркадьевича, которого ты потопишь вместе со мной, то валяй! Я устала бежать. Всю свою жизнь бегу от чего-то и кого-то. Больше я бежать не стану.

Клэр наконец поняла, что ей действительно нечего терять; что от безысходности своего положения она наконец перестала бояться того, что её раскроют и предадут суду.

– С чего ты взяла, что император до сих пор ищет тебя?

– О-о… я убеждена, что он не просто ищет меня, но и желает мне смерти вне пределов крепости. Я же была его агентом… Мне известно о нём так много. О нём, о его делах, о его людях. Оставлять меня на свободе ему смерти подобно. Наш император ослеплён своим величием и не остановится ни перед чем, чтобы спасти себя и отечество. Если он достанет меня, то наверняка убьёт.

Лесов мялся. Он раздражённо поднялся и заходил по комнате, размышляя над тем, что делать с Клэр. Стук сапог выводил из себя ещё сильнее, чем его угрюмый вид. Лесов думал, и было видно, что решение давалось ему крайне тяжело. Он направился к буфету, открыл стеклянную дверцу и неаккуратно достал бутылку с фирменной настойкой Габаева.

– Баба-гусар… – почти с презрением буркнул он и поднёс бутылку ко рту.

Клэр смотрела на его стройную фигуру исподлобья. Смотрела и никак не могла понять, что он чувствовал, отчего так переживал сейчас. Была ли всему виной честь мундира или же за его беспокойством скрывалось что-то большее?

– Кто ещё знает? – спросил он ровно и, как прежде, безучастно, словно алкоголь приглушил его горячий нрав.

– Никто. Только ты и Степан Аркадьевич.

– И… хочешь сказать, не страшно тебе тут в компании мужчин? Тебе доставляет удовольствие участвовать в наших пьянках, смотреть, как мы забавляемся с женщинами?

– Неужели пойло Сергея так быстро ударило тебе в голову? – гордо и ни капли не смущаясь отразила она.

Лесов с всплеском поставил бутылку на пол и одним движением поднял до сих пор сидящую на полу Клэр на ноги.

– Ты считаешь, это остроумно?! Ты никак не хочешь понять, что тебе опасно здесь находиться! Что с тобой сделают, если узнают? Ты думала об этом? Женщине не место в полку… Можешь плохо кончить. А мне останется лишь до конца дней винить в этом себя… за то, что не отговорил тебя, дуру.

Клэр не вырывалась; сжалась, как котёнок, в тонких, но сильных руках Никиты. Его громкий крик наконец показал ей истину. То, что им двигало и что он всячески пытался ото всех скрыть.

Лесов переживал за неё. Это чувство было настоящим, не притворным, в отличие от всего остального, что он делал. Клэр слышала это в его голосе, видела в карих полуночных глазах, и отчего-то ей вдруг сделалось спокойно, словно теперь она нашла себе защитника и, что самое главное, друга.

– Вчера я протащила на себе Корницкого, чем спасла ему жизнь. Я не боюсь ничего, тем более вас. Вы все за то время, что я служила с вами, стали для меня братьями, которых у меня отродясь не было. Поверь, если и есть для меня где-то безопасное место, то это подле вас. Я гусар, Никита. Хочешь ты того или нет.

– Не думай, что если ты смогла разбить чёртову рюмку на посвящении, то тут же стала гусаром. – Его губы дрогнули, сдерживая желание зло улыбнуться.

– Может, отпустишь меня наконец? – Лесов взглянул на свои руки, которые до сих пор сжимали воротник красного доломана Клэр, и мгновенно их расслабил, смущённо закивав головой. – Можно? – Клэр указала взглядом на недопитую бутылку, что стояла на столе.

– Слишком крепкая.

– Ты забыл, я уже не раз пила эту настойку с вами. – Клэр улыбнулась на одну сторону и соблазнительно прикусила губы, выпрашивая выпивку.

– Я точно в бреду!.. Бери, если хочешь.

Клэр знала, что настойка Габаева была не для всех; что она долго привыкала к её крепости и прежде цедила крохотными глотками, боясь обжечь горло. Но сейчас она должна была удивить Лесова, должна была дать хоть маленький повод думать, что она сильная, что способна нести службу наравне с мужчинами. Тонкая ручка крепко обхватила горлышко бутылки. Губы вцепились в холодное стекло, и Клэр жадно принялась пить, запрокинув голову.

– Тебе хватит, – вмешался Лесов, не имея больше сил смотреть, как она насильно вливает в себя грузинскую чачу. – Я сказал: достаточно! – За три шага он преодолел расстояние, пролегавшее между ним и Клэр, и выдернул бутылку из её руки. Она попыталась возразить, но лишь громко закашляла, переводя дыхание.

– Я могу остаться? – умоляюще спросила Клэр и схватила Никиту за плечо.

– Да, – выдавил он, сглотнув слова, что вертелись на кончике языка.

– Обещай, что не выдашь меня! Я не прошу понять меня, спасать и тем более оберегать… но я хочу быть уверена, что эту тайну я могу тебе доверить.

– Я умру с этой тайной. А оберегать вас отныне стало для меня священным долгом.