Пока одни гости оставались на своих местах, восторгаясь и делясь впечатлениями от прослушанной оперы, другие спешно переходили в соседний зал на ужин. Клэр встала, заметив, как поднялись Сергей с Фёдором. Меньше всего на свете она хотела бы сейчас остаться наедине с юной и чересчур разговорчивой Мэри. Девушка попыталась в очередной раз что-то спросить, но Клэр отвела взгляд в сторону и сделала вид, будто не расслышала.

– Пойдём туда! – Габаев указал пальцем на дверь, в проходе которой толпились люди. – Там, я слышал, сегодня будет целых три горячих блюда, рябчики под брусничным соусом, конфекты, десерт бланманже и много вкусного вина. Пробовал ли ты «Вдову Клико»?

Клэр буркнула что-то себе под нос, думая о другом. Сергею подумалось, что это означало согласие, и он игриво, по-дружески заулыбался.

– Осталось найти наших друзей. Никого не видишь?

Клэр покрутилась вокруг себя, посчитала по головам гостей и снова заметила Лесова.

– Вижу Никиту.

– Ах… всё ещё обхаживает молодую графиню. Да ну бог с ним!

Гусары двинулись к ним навстречу, не сразу заметив, как молодая графиня сорвалась с места и устремилась к выходу из зала.

– Прошу вас более не ходить за мной, сударь! – обрывок пренеприятной фразы донёсся до ушей Клэр и Сергея.

Девушка подобрала платье и убежала прочь. Лесов остался позади. Встретившись с непонимающими взглядами товарищей, он не сразу вернул самообладание. Желваки на скулах злобно заиграли. Поручик протянул руку к проходящему мимо него слуге и схватил не глядя бокал.

– Отчего вы такие мрачные, господа? Идёмте же в залу, найдём остальных да как следует повеселимся!

Клэр застыла.

– И то верно. Поторопимся? – Выглянул из-за фигур Клэр и Сергея Фёдор.

– Что Катрин? – поинтересовался Габаев.

– А что Катрин? – переспросил Лесов голосом, в котором сквозила печаль.

Сергей неудовлетворённо нахмурился.

– Я расстроил её девичьи мечты, видимо, а во всём остальном… Друзья, идём же веселиться! Крайне неучтиво заставлять себя ждать так долго.

Ротмистр тяжело вздохнул, его грудь резко осела и даже золотые шнуры будто потеряли свой блеск. Он взглянул на Клэр, всем своим видом свидетельствуя, что подобного рода ответ прежде ничего хорошего не предвещал.

* * *

Гуляли в этот вечер поистине с царским размахом. Изысканное общество, вино, льющееся рекой, отменные угощения, какие не всегда можно было встретить даже на столе императора, одурманивающая музыка, общение и танцы, танцы, танцы! Клэр едва переводила дух.

Каждый мог найти себе развлечения по вкусу. Среди многогранных, хриплых и звонких, вялых и оживлённых голосов можно было расслышать разговоры о политике и императоре. Каждый раз Клэр старалась ускорить шаг и уйти. Слишком уж долго она была ввязана в эти интриги. При малейшем упоминании о дворцах, императорах, стратегии и долге перед короной её мутило. Каждый считал своей обязанностью осыпать лестными эпитетами августейшую фигуру императора Александра. «Обожаемый», «милостивый», «нежный и любимый отец». Клэр едва ли могла запомнить все добродетели, которые приписывались русскому самодержцу.

Восхваляя одного императора, гости посыпали чёрной золой голову другого. Они сплетничали, осуждали, рассказывали истории и небылицы про императора Наполеона. Клэр этим забавлялась. Забавлялась ложью, которую распространяли одни люди о других, даже не будучи с ними знакомы.

Гнусное лицемерие.

Люди двадцать первого века жалуются на то, что совсем не осталось честности и, что кругом одни лжецы. Наивно полагать, что когда-то очень давно люди были другими.

Товарищи соединились. Едва удалось вырвать Корницкого и младшего Соболева из компании зрелых женщин. Постепенно от душного воздуха, смешанного с вином дыхания и шума начинала болеть голова. Гусары выделялись своими красными мундирами, приковывая восхищённое внимание. Молодые люди стали украшением вечера. Клэр поддерживала с ними беседу, распивала шампанское, смеялась, обсуждала женщин. Она казалась такой же, как они. Беспечной, молодой, красивой. Вечно живой и вдохновенной. Несколько тостов подряд сопровождались в конце приставкой «за императора» и «Виват, Александр!». Клэр вопреки собственной неприязни проговаривала эти тосты искренне, будто речь шла о другом человеке. Действительно, в глазах своих подданных Александр был примером мужества, величия, красоты, добродетели и чести, эталоном справедливого и милосердного монарха – и лишь ярые демократы могли с этим не согласиться. Люди любили того, кем его величество на деле только казался.

Ближе к четырём утра гости разошлись по домам. В зале остались лишь хозяева, близкие друзья и дружная компания молодых гусар. Клэр боролась с сонливостью, желанием закрыть глаза и распластаться на полу. Наконец Фёдор предложил отправиться домой, чтобы не выглядеть чересчур навязчивыми.

– Благодарю вас, горячо всеми нами любимые Сергей Николаевич и Тамара Васильевна, за прекрасный приём! Почтить вас визитом было сплошным удовольствием. Блестящий вечер! А какие рябчики! Вы просто обязаны написать моей дорогой матушке рецепт того дивного соуса, от которого хочется облизать каждую косточку, – всё мурлыкал Корницкий, едва ли не бросаясь на утомлённую пожилую пару с поцелуями.

– Мы крайне рады тебе, Гришенька, и твоим товарищам по службе. Навещайте нас чаще!

– А что же Катрин и Мари? Не выйдут ли попрощаться?

– О-о, кажется, девочки устали и уже разошлись по комнатам.

– Как жаль… Что ж, передавайте им наши самые тёплые пожелания. Сегодня они были особенно прекрасны.

– Непременно, голубчик! Непременно, – почти в один голос сказали Тумасовы.

* * *

– Чудесный вечер. И как можно жить вдали от раутов, подобных этому, вдали от всего этого общества? – не скрывая восторга, рассуждал Исай.

– Господа! Вы видели, как созрели дочери Тумасовых? – Морозную ночную тишину разрезал животный хохот.

– Даже Мари сделалась не такой дурнушкой, какой мы её запомнили в прошлом сезоне, – мгновенно отреагировал Корницкий, расчищая сапогами снег перед собой и подбрасывая сухие пушистые хлопья вверх.

– Не знаю, как вы, но ничего, кроме раздражения от её бесконечной болтовни, я не испытал. Милая, но такой ребёнок.

Клэр всю дорогу чувствовала на себе чей-то прожигающий взгляд, от которого по телу бежали мурашки. С каждым шагом он становился всё тяжелее и тяжелее.

– Ох, как ты заблуждаешься, брат.

– Мерзость, – буркнула Клэр себе под нос, прижимая воротник тулупа к обветренным щекам. От гнева она дрожала так же, как от лихорадки.

– Ну и холод. Ветер грызёт, а не ласкает!

– Скоро уже дойдём.

– Кстати! Сегодня, братцы, мы с Константином были представлены двум юным барышням. Графиням Елизавете Павловне Котляровой и Ольге Семёновне Белозёровой. Обеим по девятнадцать лет. О, какие это девушки! – всё восхищался Исай. – Образованные, нежные. Да рядом с такими ангелами ощущаешь себя безобразным чудовищем – не иначе. Я говорил брату и вам скажу. Что мне страсть как понравилась Елизавета Павловна! Поэтому, господа, я вас по-дружески прошу не вставать между мной и молодой графиней.

– Ну, голубчик, насмешил. – В бредущей сквозь пургу и темноту кучке раздался смех.

– Я серьёзно! Не обижайте моих чувств, господа. Мои намерения самые серьёзные!

– Забыл ты, Исай, главную заповедь любого гусара, – мелодично протянул его старший брат. – Гусар не создан для мирной семейной жизни.

– Вот и ходи холостым всю жизнь, а меня за собой не тяни.

– Не переживай, Константин, мысли о женитьбе рано или поздно выветрятся из его дурной головы. Уж мы-то с тобой знаем это наверняка, – вмешался вдруг молчаливый Лесов и, получив одобрительный кивок в ответ, снова погрузился в молчание.

– Пока мой младший брат ухлёстывал за маленькой графиней, я говорил с отцом Оленьки Белозёровой. Прекрасный человек, хочу заметить. Офицер в отставке. Мы говорили целых полчаса и всё не могли остановиться, будто старые приятели. Через месяц в их усадьбе будет приём, на котором обещается быть сам князь Багратион. Я не смел просить у графа приглашения, но, верите ли, он сам предложил.

– Замолвишь словечко за своих товарищей? – Корницкий прищурил глаза и ещё больше стал походить на прикормленную лису.

– О чём речь!

– Корницкий, что-то ты сегодня не шибко болтаешь о своих любовных похождениях. Или в кои-то веки ты наслаждался самим приёмом, а не женщинами?

– Это уж вряд ли. Я видел, как он уединялся с прехорошенькой дамой. Вот только кто она, дорогой друг?

– Рассказал бы вам, но вы же вновь начнёте меня бранить, – посмеиваясь, отмахнулся он.

Воцарилось молчание. Казалось, все, кроме Клэр и Исая, поняли, о ком пойдёт речь.

– О-о-о… прошу. Только не говори, что снова она… – начал было Габаев.

– Да, она, Ксения Георгиевна Пашковская, жена генерала Пашковского.

– Пашковская?! – с неодобрительным удивлением стали переспрашивать его товарищи.

– Не того ли самого генерала Пашковского? – спросил пробудившийся от мороза Фёдор.

– Того самого, – с нескрываемым достоинством в голосе отвечал Корницкий.

– Гриша…

– Ах! Ну что Гриша? Что Гриша-то? Да, она в браке, какое мне дело? А то вы не знаете, почему замужние дамы наставляют мужьям рога. Её честь – забота генерала, не моя. Если бы он больше времени уделял супруге, то ей бы не пришлось искать утешения в моих объятиях.

– Ох, Корницкий, твоё легкомыслие… Смотри не попадись самому Пашковскому. Он дуэли дожидаться не станет. Прихлопнет тебя, как муху. Сгинешь, а мы о том даже не узнаем, – запричитал Константин, сомкнул на переносице брови и, словно от безысходности, опустил взгляд себе под ноги.

* * *

Софа, на которой разместилась Клэр, казалась в эту ночь ещё неудобнее, чем прежде. Тысячу раз она пожалела о том, что не легла, как большинство, на полу. Ворочаясь настолько тихо, чтобы не потревожить остальных, она удивлялась, как после такого дивного вечера можно было не упасть без сил?

Воевать с бессонницей из-за доносящегося со всех сторон храпа не получалось. Хотя она и чувствовала на себе тощие прозрачные руки дремоты, желанный сон никак не мог овладеть ею.

Клэр медленно поднялась, предупреждая скрип старого дивана, и на ощупь, крадучись прошла в гостиную, чтобы выпить воды. На её счастье, там никто не лёг в эту ночь.

Клэр прикрыла за собой дверь и в полумраке стала искать кувшин с водой, что обычно стоял на краю стола. Огонь из угловой печи почти ничего не освещал, лишь покусывал поленья своим тёплым язычком.

Из окна струился призрачный свет. Лунная тропа задевала край стола и стелилась дальше по полу. Когда глаза привыкли, стало казаться: этого света достаточно, чтобы найти кувшин. Верно. Наткнувшись на него пытливым взглядом, Клэр не раздумывая схватилась за холодную ручку и притянула сосуд к губам. Она пила жадно, неосторожно. Сладкие капли стекали мимо её губ по подбородку и шее.

Когда она уняла жажду, то даже вслух застонала от радости. Возвращаться в постель не было желания. Она развернулась к окну и вгляделась в пушистые снежинки, парящие в пустоте. Стекло казалось немного запотевшим, как будто кто-то совсем недавно на него дышал.

– Не спится?

Дыхание сбилось, грудь сдавило, а тихо постукивающее сердечко тут же пронзил страх, заставив биться громче, быстрее, больнее. Клэр вздрогнула, мгновенно обернулась на источник голоса.

– Прости! Я не стремился тебя напугать.

Клэр узнала голос Лесова, хотя его лица так и не увидела.

– Но напугал! – ощетинилась она и сделала шаг назад. – Почему сразу ничего не сказал, как только я вошёл? – продолжала горячиться она, медленно чеканя каждое слово и стараясь перевести дух.

– Просто я наслаждался тишиной. Решил, что после того, как ты утолишь жажду, я снова останусь один, и никто из нас никому не помешает.

– О-о. Ясно. Что ж… в таком случае не буду мешать.

– Подожди. Прости, если порой я кажусь слишком грубым. Мне нелегко открываться новым людям.

Впервые Клэр услышала от Лесова в свой адрес, что-то, кроме желчи. Слова искреннего сожаления. И это сбило её с толку.

– Эм-м… да, в общем-то, ты и не должен извиняться. Я прекрасно это понимаю. Хотя я уже и не такой незнакомый человек в вашем эскадроне.

– Верно. – Он отпил, но определённо не воду, потому что кувшин всё так же стоял на краю стола. – Так отчего ты не спишь?

– Тебе действительно интересно? Или ты спрашиваешь из вежливости?

– Приятно порой побеседовать с проницательным человеком. Теперь мне действительно интересно. Ведь не случайно именно мы с тобой встретились здесь этой ночью.

– Что, если случайно? – Клэр закачала головой. На губах у неё вдруг заблуждала глупая улыбка.

– Нет, случайностей не бывает. Лишь закономерность. – Поручик вновь повторил свой вопрос, но тоном более требовательным.

– Ничего, о чём стоило бы беспокоиться. Видимо, сказывается бурный вечер и выпивка. Много хорошей выпивки. Обыкновенная чёртова бессонница.

– Вот хорошее средство от бессонницы. – Лесов резко встал и приблизился. Его любопытный взгляд тут же пробежался по ней. В протянутой руке была наполовину пустая бутылка.

– Что это?

– Старая добрая мадера, – ответил он как ни в чём не бывало.

– Распивать мадеру ночью? – удивлённо уточнила Клэр.

– Разве может быть хуже, если уже не спишь? Так хоть, быть может, приведёшь мысли в порядок.

– Именно этим ты тут занимаешься? Приводишь мысли в порядок? – Она взяла мадеру и зачем-то сделала несколько глотков, хотя и не хотела.

Куда подевалось ей хладнокровие? Крепкий напиток ударил сначала в нос, а затем обжёг рот. Клэр выругалась про себя, когда поняла, что поручик заметил её искривлённое лицо.

Однако смеяться над ней он не стал.

– А что тревожит тебя?

– Пустое.

– Пустое не может помешать сну. Это всё из-за Катрин?

– С чего ты взял? – Недвижное прежде, словно мрамор, тело развернулось к окну. Лицо Никиты озарил бледный свет. Точёные черты его профиля в сиянии луны напоминали силуэты гор, царапающих ночное небо. Голос молодого человека вновь сделался холодным, жёстким: Клэр действительно угадала причину его бессонницы и грусти.

– С самого вечера ты сам не свой. Я видел вашу беседу перед оперой. После неё ты выглядел потерянным.

– Дело вовсе не в Катрин. Хотя, признаю, что была б она чуть более благосклонна ко мне – и на одну душевную тревогу стало бы меньше. Я чересчур увлёкся ею и слишком много чувств вложил в наше знакомство.

– Ты же знаешь, что она помолвлена? Она просто не может ответить тебе взаимностью.

– Вздор! Омерзительный фарс! Она подавала мне надежды, и рядом с ней я казался себе лучше, чем был на самом деле… Только сегодня я окончательно убедился, что она лишь играла моим сердцем. Она предпочла деньги, которые мог бы дать и я, и положение в свете, которое я дать не в силах!.. Дурак, – усмехнулся он горько.

– Ходят слухи… Правду говорят, будто ты чужие свадьбы расстраиваешь ради забавы? Некоторые наши товарищи считают, что то же самое ты хочешь сделать и с Катрин.

– Ради забавы? Ха!.. Напротив, я делаю великое дело и приношу себя ему в жертву.

– Это какое же? – Грустный смешок сорвался с губ Клэр.

– Спасаю двух недальновидных людей от неизбежного несчастья и разочарования, которое со временем настигает таких в семейной жизни. Никто так не ненавидит друг друга, как супруги, живущие вместе и без любви.

– С чего ты решил, что ты их спасаешь? Разве ты не рушишь чужие жизни, исходя лишь из собственной прихоти? Не тебе ведь жить с ними под одной крышей, в конце концов.

Клэр чувствовала, что заходит слишком далеко. Её голос едва ли не дрожал, но она упорно продолжала притворяться, что её это совершенно не трогает. По повисшему в воздухе напряжению и затянувшемуся молчанию Никиты становилось ясно, что за причинами поведения поручика кроется нечто трагичное для самого Лесова. Нечто, о чём он никогда и никому не признается и что будет тяготить его до последнего дня.

– С того, что если бы эти двое составляли несчастие лишь друг другу…

Это сказал мальчик. Не мужчина, не гусар лейб-гвардии, а ребёнок: обиженный, раненный теми, кто должен был его беречь. Дни, которые должны были стать для него самыми светлыми в жизни, пропитались страхом, отчаянием и болью.

Клэр нечего было ответить. Жестокий и на первый взгляд чудовищный поступок в одно мгновение вдруг обрёл иной смысл. В словах Лесова прозвучала разрушающе горькая правда, которую не каждый способен принять. До этого объяснения Клэр считала его ужасным человеком, совершающим подлые, непростительные вещи. Разве не у одного бога есть право вмешиваться в судьбы двух влюблённых и заставлять их страдать?

Возможно, именно за это, за естественную потребность говорить людям неприятную правду его так часто называли мерзавцем и подлецом. Конечно, его действия можно расценивать по-разному, но именно в эту минуту Клэр хотелось извиниться за свои предосудительные мысли.

Губы сжались от стыда и неловкости. Слова превратились в груду камней и застряли в горле, не давая вдохнуть.

– Пей ещё. Не стоит меня стесняться.

– Прости, если мои слова тебя задели или обидели. Я… я всё равно считаю это скверным. Однако клянусь больше не осуждать тебя. И не слушать сплетни, которые про тебя распускают. Вот… – наконец пролепетала Клэр, набравшись храбрости.

– Вот же спасибо.

– Так если дело не в Катрин, то в чём?

Лесов перевёл тяжёлый взгляд с холодного окна на Клэр. С интересом оглядел её и, только когда тишина сделалась невыносимой, произнёс:

– Не знаю… ночь другая сегодня. Замечал ли ты когда-нибудь, что одна ночь отличается от другой? – Он сделал ещё шаг к окну.

– Отличается? Ночь как ночь. – Она пожала плечами, допивая остатки мадеры. – Тьма всегда наступает после захода солнца и по природе своей одинакова.

– Вот и большинство людей не замечает… А ведь день каждый раз новый. Пасмурный, холодный и грозный или солнечный, тёплый и нежный. Почему же для ночи должно быть исключение? Я часто ложусь поздно, либо вовсе не ложусь, чтобы увидеть эту разницу. Чтобы почувствовать её. Можешь взглянуть. – Он едва заметно дёрнул рукой, подзывая Клэр к себе. – Всмотрись в небо. Видишь?

Клэр подошла к поручику, и на миг ей показалось, что от него исходит тепло. Энергия, невидимая глазу. Он показывал ей мир таким, каким видел его сам. Прекрасным и жестоким.

Девушка с любопытством вгляделась в темноту за стеклом. Прищурилась. Впилась глазами в улицу ночного Петербурга. В витиеватый узор домов. В дым, валивший из труб. В очерки скованной льдом Невы.

– Сегодня светло, несмотря на весь мрак вокруг, – почти мечтательно произнёс он. – Стоишь иной раз у окна и вдруг понимаешь, что потерял счёт времени. Сколько стоишь? Пару минут? Час? Ночная красота украла это время, но взамен дала что-то большее. Быть может, даже навсегда изменила тебя самого.

– Ты прав, сегодня светлее, чем обычно. Прежде я этого не видел. Или просто не замечал.

– И отчего ночь оказалась в такой немилости?.. Почему мы не проживаем свою жизнь ночью и не спим днём? Почему люди поскорее желают уснуть? Чтобы не видеть в темноте свои выдуманные кошмары? Взять, к примеру, животных. Множество диких тварей выползает из своих нор именно ночью. Лишь они понимают всю прелесть этого времени.

– Но ведь дело же не только в ночи, верно?.. – тихо спросила Клэр, на что Лесов промолчал. – Боже! Забудь, это всё алкоголь. Мне не нужно было пить столько. Прошу, забудь!

– А знаешь… ты мне кое-кого напоминаешь… Да, одного юношу, с которым я некогда был очень близко знаком. Такой же скромный, наивный и доверчивый. Хотелось бы верить, что в отличие от него тебе удастся сохранить в себе эти качества.

– Ты говоришь о себе?

– Признаться, в первую встречу я ничего особенного в тебе не приметил. – Молодой человек быстро повернул голову и смерил собеседника оценивающим взглядом. – Однако после… мне стало интересно за тобой наблюдать. Ты не похож на других. Твои глаза говорят, даже когда ты молчишь. Соглашусь с тобой: я действительно в своей поэтической манере решил посетовать на жизнь. Видишь ли, я подобен ночи. Многие не хотят иметь со мной никаких дел, ибо думают, что я негодяй. В моих словах звучит неприглядная и никому не нужная правда.

– Но ведь ты сам провоцируешь их. Сам делаешь всё, чтобы тебя ненавидели.

– Нет. Они так думают. Во мне видят дурное и верят первому впечатлению, ты не стал исключением. – По комнате разнёсся глубокий вздох, а через секунду – рваный смешок. – Будет сокрушаться, мой друг! Нет ничего прекраснее братской дружбы, и я бесконечно рад, что сегодняшний разговор подарил мне ещё одного брата. Позволь обнять тебя.

Клэр не заметила, как оказалась в объятиях Никиты. Сильные руки крепко обхватили её за плечи и сжали так крепко, что она не могла вдохнуть. Зашелестели широкие рукава рубахи. На груди поручика было тепло и уютно, и на мгновение Клэр ощутила какой-то необъяснимый покой.

Одни в пустой комнате. Они стояли так долго, что Клэр сделалось неловко от такой близости. Тело оцепенело, бросило в жар от переполняющего смущения. Ноги словно вросли в пол. Сердце сжалось, закололо, а после, казалось, и вовсе перестало биться. Голос разума умолк.

Внезапный, почти инстинктивный страх разоблачения заставил Клэр наконец очнуться.

– Довольно! – горячо воскликнула девушка и оттолкнула поручика.

Догадался ли он, что Клэр – женщина?

Было сложно не чувствовать на себе тяжесть его прожигающего взгляда. С минуту оба переводили дыхание и молчали.

Из соседней комнаты вдруг раздался вой. Громкий, нарушивший тишину крик заставил молодых людей вздрогнуть и испуганно оглянуться на дверь.

– Ночь двадцатого, – коротко, без каких-либо объяснений сказал Лесов и выбежал из гостиной.

Клэр замешкалась, но только Никита успел скрыться за дверью, она тут же побежала за ним. По пути неуклюже врезалась в стул, и тот с грохотом опрокинулся. Слишком неожиданно покой сменился хаосом.

– Просыпайтесь! Живее! Сегодня двадцатое! – повторял Лесов, добираясь до кричащего во сне приятеля. – Держите его! Держите!

Сперва за столпившейся кучей полусонных гвардейцев Клэр могла разглядеть лишь дёргающиеся в судороге ноги. Кто-то, упав с кровати, взревел точно одичавший зверь, задыхаясь от собственных стонов. Голос надорвался, стал хриплым, и наконец, после нескольких вырвавшихся слов, девушка поняла, что это был Котов.

Это он кричал, не щадя горла. Это он без разбору размахивал руками, задевая своих товарищей. Искажённое пунцовое лицо походило на лицо безумца. Глаза закатывались и не видели обеспокоенных, окруживших его друзей.

Клэр осталась в стороне. Подойти ближе не решилась. Она смотрела на происходящее беззвучно, внимательно, с нескрываемой опаской.

– Что с ним? – сорвалось у неё с губ, но крик тут же заглушил её робкий голос.

– Не стой! Принеси воды. – Степан Аркадьевич сдвинул её окаменевшее тело с места и толкнул в сторону гостиной. Клэр вновь напоролась на проклятый стул. Выругавшись, она схватила кувшин с водой со стола и вернулась назад.

– В этот раз хоть пристрелить не просит. – Корницкий даже в этой ситуации пытался сохранять жизнелюбие.

– Так это уже случалось с ним прежде? – Клэр смочила тряпку водой и приложила к горящему, покрытому испариной лбу Котова. Постепенно его судороги стали слабеть, а тело больше не сопротивлялось попыткам сослуживцев ему помочь.

– Спрашиваешь! Почти каждый месяц двадцатого числа наш Котов впадает в беспамятство. Иногда он старается не спать ночью вовсе, но, видимо, сегодня позабыл о своём проклятии.

– Это не проклятие! – возразил тот низким угрожающим голосом, наконец придя в себя. – Плата…

– Плата за что?

Котов поморщился и отвёл голову в сторону, не желая что-либо рассказывать.

– Глеб Алексеевич, дорогой, да расскажи уже мальчишкам. Не отстанут ведь, не слезут, – упрашивал Степан Аркадьевич, сидя рядом, – сколько ещё сможешь ото всех это скрывать?

Котов посмотрел сперва на вахмистра, а затем оглядел молодёжь. Было видно, что ничего рассказывать он не хотел, потому как каждое поднятое со дна памяти воспоминание причиняло ему невыносимые страдания. Он долгое время мялся, кусал губы и никак не мог произнести то первое слово, которое и начнёт его историю. Все с нетерпением ждали, вслушивались в каждый звук и всматривались в каждое движение лица.

– Что рассказывать… Это сейчас я в чине поручика, а когда-то был ротмистром. Мне однажды довелось командовать эскадроном, большая часть которого состояла из юнцов вроде вас. Двадцатого ноября восемьсот пятого наш эскадрон должен был выступить первым. Вопреки здравому смыслу Михаила Илларионовича, который не раз советовал обойти Мюрата и двинуть сперва артиллерию, наш молодой император решил, что более сведущ в вопросах войны. Мне пришлось следовать этому, – лицо его стало белым, а щёки задрожали от гнева, – абсурдному, идиотскому приказу! Мне пришлось вести толпу молодых гусар в тот адский котёл. Аустерлиц… – с болью выдавил он.

– И что произошло?

– Помню, как на заснеженном холме показалась конница Раппа. Мы кинулись на них с грозными победоносными криками, ещё не подозревая, что это был конец. Мы не знали, что кирасиры разделились, и пока наши солдаты неслись к одним, с правого фланга нас обходили другие. Мы оказались в западне и были разбиты. Никто не понял, как и что произошло, ведь всё случилось в один миг. Их было втрое больше нас. На моих глазах толпа всадников в золотой броне смяла совсем молодых и неопытных солдат. – Котов замолчал. Вместе с ним молчали и все остальные. Внутри всё оборвалось. – Все мы стали одной большой кучей напуганных зверей, – вдруг продолжил он, пытаясь удержать дрожь в голосе, и кадык его дрогнул. – Жестокость затмила всё человеческое, честь, достоинство, воинский устав… мы отсекали куски тел друг у друга, бились, как зверьё, грудью в грудь, даже не задаваясь вопросом, зачем мы это делаем. – Котов замер. – Кровь. Всюду кровь. Так много её было… В какой-то момент на всех нас обрушилась стена из пушечных снарядов. Ядра вырывали солдат из строя, кромсали, стирали в неразборчивую… Наполеону было всё равно, что на том поле и тех прудах, по которым мы бежали, всё ещё находились его воины. Победа имеет свою цену, но иногда она бывает неоправданно высокой.

– Кто-нибудь кроме тебя спасся? – спросил Константин, сочувствующе опустив голову.

– Из всего эскадрона? Немногие. Кажется, ещё с десяток человек. Меня сильно контузило. Двое суток я пролежал в госпитале. Лишь когда очнулся, мне рассказали, что случилось и как закончился бой. Сам же я этого не помнил. Уже много лет, почти каждый месяц я вспоминаю Аустерлиц. Оттого и мой крик. Это напоминание о том аде, в котором однажды мне довелось побывать.

Клэр стало искренне жаль поручика Котова. Да и не только ей одной. Мельком она оглядела сидящего рядом Фёдора, Исая и Степана Аркадьевича. Их лица помрачнели, а к глазам подступили слёзы. Каждый в ту минуту представил себе то, о чём рассказал Котов. Сам же поручик сидел лишённый каких-либо чувств и сил, сморщив лоб. Его измученный взгляд вдруг стал смиренным и ко всему безразличным. Видимо, он давным-давно выплакал все слёзы, что в нём были.

* * *

На квартире Корницкого Клэр с товарищами жила уже больше двух недель. Изо дня в день они хаживали по кабакам и трактирам, заходили после спектакля к актрисам и приводили их к себе в жилище для совместных любовных утех, пропивали свои сбережения, проигрывали их в карты, заходя в гости к дальним знакомым и увеличивали свои долги. Клэр вела себя более рассудительно, хотя и разделяла ту разгульную жизнь, что и её друзья.

Временами Степану Аркадьевичу было тяжело сдерживать её буйный нрав и беречь кошелёк от подобного рода чудачеств. В какой-то момент девушка даже решила, что никому и в голову не придёт заподозрить её в маскараде. И лишь одно никак не давало ей покоя. Разговор с Лесовым той ночью.

Что значили его объятия? Догадывался ли он о том, что она скрывала? Уже долгое время они обходили друг друга стороной, обмениваясь лишь неловкими немыми взглядами.

В один из вечеров, который гвардейцы, за исключением Клэр, Фёдора и Степана Аркадьевича, весело проводили в компании привлекательных и крайне распущенных женщин, пьяный Корницкий расхаживал нагим по дому с дымящейся трубкой во рту в поисках целой бутылки. По его телу стекали капли пота, несмотря на то что в квартире было до чёртиков холодно. Клэр из последних сил не отводила взгляда от его стройной обнажённой фигуры, чтобы не показать своего смущения и не вызвать лишнего подозрения.

– Ладно, эти двое. Но ты-то! – обратился Гриша к Клэр, схватив её за манжеты рубахи. – Идём, там и для тебя красотка найдётся. Что попросту тут штаны просиживать?

– Оставь парня, Гриша, – заступился Степан Аркадьевич, не дав Клэр ответить самой.

– Я лишь пришёл сказать, что сейчас за этой стеной будут распивать вкуснейшее красное бордосское, которое я достал с немалым трудом. – Гриша подошёл к Клэр ещё ближе, наклонился, словно намереваясь поведать какой-то секрет, и девушка, не сдержавшись, отвернулась. – А знаете ли вы, юнкер, что когда пьёшь красное бордосское прямиком с груди прелестницы, то оно магическим образом становится ещё слаще? – Корницкий перешёл на шёпот и облизнул пересохшие губы, как если бы на них оставалась последняя капля того самого вина.

– Прикройтесь, штабс-ротмистр! Нехорошо тут всем срам свой напоказ выставлять! Пойдите лучше позабавьтесь с остальными. Вон какие крики из комнаты доносятся. Верно, без вас никак.

Корницкий обиженно фыркнул, но тут же понял, что одним ртом будет меньше, а значит, и наслаждение его продлится дольше. Он прошёл к окну, взглянул мельком в зимнюю мглу, словно хотел в ней что-то разглядеть, и направился обратно в созданное им царство удовольствий.

* * *

24 февраля 1812 года. Пришло время возвращаться в полк.

В последний вечер никто не стал собирать рюкзаки и сумы. Все как можно дольше хотели наслаждаться заслуженным отпуском. Около четырёх часов дня офицеры принялись седлать лошадей. Гулкий топот раздался подобно майскому грому и пронёсся вниз по лестнице. Тяжёлые шубы и шинели делали из ловких гусар неповоротливых медведей. Узенький коридорчик, что вёл к выходу, казался теснее обычного.

Петербург накрыло белой снежной пеленой. Даже бродячие собаки не казали носа на улицу в такой мороз. Прятались в подвалах с крысами. Небо слилось с землёй. Глаза слепил яркий свет, отражавшийся от снега.

Клэр вышла одной из первых. Ей пришлось крайне долго возиться с кожаными ремешками на седле Гликерии. Руки немели на морозе, но до последнего не выпускали клятые крепления. Лошадь нуждалась в уходе. В достойном уходе, который Клэр ещё в силу своих возможностей не могла обеспечить. Заниматься верховой ездой в своём мире – это одно, другое дело – самостоятельно почистить и подковать своенравное животное.

Парадёр Лесова стоял через одну лошадь от Гликерии Клэр. Девушка мастерски притворялась, что ничего необычного не произошло. Подумаешь, два молодых человека распивали мадеру в пустой гостиной; подумаешь, обнимали друг друга так, словно были знакомы уже много-много лет… На глазах у всех они и прежде не особо ладили, не говоря уже о том, чтобы быть лучшими друзьями. Но то и дело девушка выглядывала из-за белых боков своей Гликерии, надеясь на ответный взгляд.

Лесов не замечал её. Или, по крайней мере, виртуозно делал вид, что не замечает. Вероятно, так же, как и Клэр, притворяясь, что несколько дней назад глубокой ночью в гостиной ничего не произошло. Интерес к загадочному поручику возрастал тем больше, чем дольше тянулось это дразнящее молчание.

Дорога в полк показалась легче, нежели в столицу. Мороз стоял не такой суровый, как в день их прибытия. Клэр спрятала уши под шерстяным колючим платком и, насколько это было возможно, натянула фуражку. Ноги, хоть и замерзали в кожаных сапогах, но всё же были сухими. Одному богу известно, как после прошлой поездки девушка не слегла в горячке.

Весь путь Корницкий распевал песни. С каждой фальшивой нотой у всадников улучшалось настроение. Ему было в удовольствие тешить полковых товарищей. Казалось, их смех был его пищей. Каждая улыбка, каждый смешок были ему в радость. Он не чувствовал себя шутом, хоть и выглядел смешно и местами крайне нелепо.

До лагеря все добрались в хорошем расположении духа. Последние несколько часов Клэр едва ощущала твёрдость своих ног, оттого с большим трудом подгоняла лошадь, сжимая её мохнатые, мокрые, покрытые крохотными сосульками бока.

Они прибыли в полк с наступлением ночи. Из знакомой, чуть покосившейся избушки на протоптанную в снегу тропинку лился свет. Густые белые клубы дыма вырывались наружу из печной трубы. Теперь эта армейская лачуга не выглядела так убого и угрюмо, какой казалась в первый день.

Клэр увела свою лошадь подальше от всех, опасаясь, что, слезая с неё, она может не устоять на ногах. Ни к чему было давать друзьям хоть малейший повод сомневаться в её силе и мужественности. Животное едва могло фыркать от усталости, стояло покорно, смирно и лишний раз не шевелилось, а Клэр всё мешкала. Боялась рухнуть от бессилия. Она уже давно перекинула левую ногу на одну сторону с правой и всё сидела, точно примеряясь.

– Ноги подводят? – Голос прозвучал так резко, словно в грудь предательски ударили. Страх ухватился за рёбра; вцепился в них, сжал до боли.

Клэр уже хотела спрыгнуть, но вздрогнула от неожиданного звука и полетела вниз. Ахнув, она зажмурилась и смиренно приготовилась к позорному падению, однако сильная рука подхватила её и удержала.

– Не переживай. После долгой дороги с непривычки ноги становятся едва ли не каменными или, что ещё хуже, немеют.

Лесов не видел её распахнутых глаз в кромешной темноте. Заметь он их, вероятно, разгадал бы её секрет. Девичий взор безропотно уставился в мужское лицо, поцелованное тёплым светом из окна.

– Спасибо. – Благодарность прозвучала неловко, отстранённо, почти холодно, хотя на самом деле Клэр была бесконечно рада его появлению.

– Послушай, мне должно…

– Нет! – почти испуганно прервала его Клэр. – Не надо, поручик. Я знаю, что вы хотите сказать. Я очень ценю ваши глубокие чувства ко мне, но… – Виновато поджав губы, она молилась, чтобы Лесов правильно понял ход её мыслей.

Он тут же переменился в лице.

– Хочу, чтобы ты не обольщался на свой счёт. В мои планы не входило открывать душу перед первым встречным. Так вышло… Всему виной выпивка. То, что я до сих пор никак не задел тебя публично, говорит лишь о моём безразличии к твоей персоне, но никак не о тёплых чувствах. Мы служим вместе, на этом всё. – Лесов слегка кивнул головой в своей гордой манере.

Клэр опешила.

– Что? Ты сейчас серьёзно? – Она и глазом не успела моргнуть, как резко перешла на «ты». – Какого чёрта ты пытаешься казаться таким грубым?

– Скучно… неужели тебя смогла уязвить такая малость? Я такой, какой есть. Что прошло, того не воротишь, но извиняться я не стану ни за свои слова, ни за объятия, даже если они показались тебе чересчур дружескими. Не хочу в своих же глазах выглядеть предателем.

Клэр обиженно хихикнула. Смешок показался ей самой нелепым, и она опять стала корить себя за девичью дурость и наивность. Недолго они стояли без слов, бросая немые взгляды то друг на друга, то на проходящих неподалёку однополчан.

– Холодно. Лучше пойти внутрь. – Лесов снова смягчился и помог закрепить коня Клэр в стойле. Она тем временем снимала свои вещи с седла.

– Если тебе на всех плевать, то иди уже до конца! – сказала она и дерзко прошла мимо, нарочно задев его плечом.

В доме образовалось столпотворение. Казалось, что деревянное строение прогревает вовсе не печь, а пропитанное табаком и выпивкой дыхание офицеров, которые вернулись сюда раньше их компании. Взгляду предстал с десяток гусар, каждый из которых занимался своим делом.

Клэр принялась высматривать место, на котором расположилась в прошлый раз, но то оказалось занято другими. Она могла пристроиться рядом с кем-то из своего окружения, но по привычке стала искать именно Степана Аркадьевича.

– Что клювом щёлкаешь? – Вахмистр нашёл её раньше. В его руках были неразобранные сумы с вещами, которые он брал с собой. – Усаживайся уже хоть куда-нибудь. Вон, давай к Соболевым. Там, я смотрю, как раз места для двоих хватит.

Клэр грациозно, словно козочка, перепрыгнула через вытянутые ноги почивающих гусар и быстро заняла свободное место, швырнув ранец с вещами рядом с Исаем. Только стоило всем немного освоиться и расположиться, как раздался громогласный и ободряющий голос Корницкого.

– Messieurs![9] Предлагаю отметить наше объединение и наконец провести посвящение наших троих новичков. – Гриша прокричал это, схватив тёмно-зелёную бутылку, которая несколько секунд спустя пошла по кругу, пока в конечном счёте не дошла до Клэр.

Девушка вопросительно косилась на Степана Аркадьевича и одновременно поражалась энергичности своего товарища, который, словно и не был в долгой дороге.

– Отличная идея! Уж давно пора было, – поддержал его Габаев, доставая из-за пазухи трубку и мешочек с табаком.

– Исай, о каком посвящении идёт речь? – Клэр спросила это так тихо, что юноша не сразу услышал её за разговором с братом.

– Брат рассказывал, что это, такая их выдумка. Традиция. Уже никто не припомнит, кто и когда её придумал, но следуют ей по сей день. Считается, если справишься, то и служба твоя будет яркой и почётной. Я даже тренировался, – признался младший Соболев.

– Сейчас начнут объяснять правила, – вмешался Константин и заботливо принялся успокаивать Клэр и брата. – Не переживайте. Мы вас поддержим.

Поставили дополнительные лампы, так что вокруг стало слегка коптить чёрным дымом. Многие скинули с себя ментики и доломаны и остались в одних мятых рубахах.

– Пора бы начать уже посвящение! – выкрикнул кто-то из шумного роя. Толпа зароптала. Начала стягиваться со всех углов ближе к центру.

– Юнкера: Михаил, Исай и Константин, вы трое, выйдите ко мне со своими саблями, – сказал майор Малиновский.

Клэр и Исай разом переглянулись и резко повернулись к мужчине, который появился так же неожиданно, как и всегда уходил.

– Так ты тоже не проходил ещё этого посвящения? – спросила Клэр, будучи уверена в обратном.

– Не успел до сих пор.

– Ну же, иди, – поторопил Степан Аркадьевич. Простояла бы Клэр минутой дольше, так вахмистр верно бы подтолкнул её в спину.

– Ваша задача внимательно смотреть на Котова. Любезный друг, прошу, продемонстрируй.

Поручик грозно насупил брови и уверенно вышел в центр. Прочие гусары отодвинулись назад, тесня друг друга, прижимаясь и возбуждённо наблюдая за происходящим. Котов держал в руке оголённую саблю.

– Здесь проверяется ваша гусарская воля. На словах всё запредельно просто. – Малиновский достал хрустальную рюмку на коротенькой ножке и бутылку крепкой настойки, запах которой ещё долго чувствовали новобранцы. – Вам надобно разместить до краёв полную рюмку на сабле. Разумеется, так, чтобы ничего не пролилось. – Пока майор рассказывал молодым гусарам о последовательности действий, Котов синхронно с ним демонстрировал всё на деле. – Саблю с рюмкой неторопливо подносите к губам и, не придерживая второй рукой, выпиваете содержимое. Затем саблей подбрасываете уже пустую рюмку в воздух. Когда она полетит вниз, вам нужно будет срубить её ножку.

Клэр не сводила беспокойного взгляда с Котова. Мгновение, и рюмка уже лежала на устеленном соломой полу без нижней своей части. «Мне ни за что так не суметь», – подумала девушка в тот же миг и ощутила, как от волнения скрутило живот.

– Всем всё ясно?

– Ясно, Пётр Христофорович!

– Добро. Кто начнёт первым?

– Так пусть Исай и начинает, – весело выкрикнул в пьяном угаре Корницкий. – Ему, поди, Костя уже давно рассказал, что к чему.

– Исай? – Юноша резко кивнул командиру, тряхнув кудрявой каштановой головой и тут же сделал уверенный шаг. – Саблю вперёд, – приказал Пётр Малиновский и протянул Исаю рюмку с напитком.

Молодой гусар прекрасно скрывал своё волнение, в отличие от Клэр, у которой от беспокойства затряслись ноги, а лицо сделалось бесцветным. Исай скинул с себя доломан, оглянулся на старшего брата, принял полную напитком рюмку из рук командира и поставил её на блестящий металл. Опустошить было самым простым. Настойка без препятствий залилась в рот.

Вдох.

Выдох. Грудь замерла. Бросок. Высоко взлетел пустой сосуд, завертелся неуклюже в воздухе. Взмах руки и клинок вмиг отсёк половину от летящего вниз хрусталя. Осколки разлетелись по углам дома, а радостный визг тут же заполнил пространство. Довольная улыбка не сходила с лица юноши. Исай вновь взглянул на брата, пытаясь найти в нём признаки одобрения.

Костя был горд. Хоть внешне он и оставался спокойным, яркая вспышка в глазах выдавала неподдельную радость за младшего брата.

– Прекрасно, юноша! Прекрасно! – повторил несколько раз Пётр Христофорович и по-отцовски хлопнул Исая по плечу. – Кто следующий?

– Костя, давай, иди! – Корницкий с любовью, хоть и в своей манере, поддержал юнкера.

Казалось, что теперь новые друзья радели за её успех, как никогда прежде. Это знание воодушевляло и придавало сил. Клэр переступила через лежащие на полу осколки и уже протягивала руку Петру Христофоровичу. Рюмка с настойкой оказалась у неё. Сабля была наготове. Девушка осторожно, затаив дыхание, поставила рюмку на благородный металл и оглядела внимательные, следящие за ней взгляды мужчин. Боязнь ошибиться затмевала разум и волю. Каждое её движение с самого начала было неуверенным и обречённым на провал.

Напиток оказался чересчур крепким. Не успела она выпить и половины, как едва не раскашлялась. Рот наполнился вязкой горечью, и показалось, словно горло обхватили раскалённой рукой, так что не получалось вдохнуть. Привкус сушёного яблока ещё некоторое время не сходил с языка.

Рюмка наконец опустела.

Бросок. В висках кольнуло. Рука слишком резко дёрнулась с места. Слишком поздно. Полупрозрачное пятнышко быстро поднялось вверх и так же быстро рухнуло на пол.

Клэр сделала попытку попасть по цели, но хрусталь бесследно исчез в стоге сена, так и не встретившись с её клинком.

Это и был тот провал, которого боялась Клэр. Кто-то зло посмеялся её поражению, словно у неё не было ни единого шанса. Кто-то стал перешёптываться. Кто-то с неподдельным сожалением вздохнул.

Она не знала, что говорить, как оправдываться за свою неудачу. Стыд заставил вмиг протрезветь. Глаза бесцельно уставились на чёрные сапоги.

– Не горюй, соколик! – Пётр Христофорович вышел к юнкеру и понимающим голосом произнёс: – Не у каждого выходит. Тем более с первого раза. Ты молод, когда-нибудь и у тебя получится.

Слова утешения ковыряли рану и причиняли боль сильнее, чем осуждающие взгляды. Она могла это сделать, это было ей по плечу. Что же помешало?

Горький ком засел под ключицами. Уж лучше бы её ругали. Лучше бы сейчас Лесов или Котов выкрикнули какую-нибудь унизительную шутку или просто посмеялись над ней. Всё лучше, чем эта жалость.

Вслед за Клэр пошёл последний новобранец, с которым девушка лично не была знакома. Не осталось сил наблюдать за тем, справится он или нет. Не осталось желания здесь находиться. Она накинула тулуп на худые плечи и вышла из дома. Побег расстроенного юноши не требовал разъяснений. Все прекрасно понимали, почему он ушёл, и даже не думали его останавливать.

Чистый морозный воздух облегчил дыхание. Накатывающиеся слёзы обиды тут же высохли и не полились по горячим розовым щекам. Из головы не выходили мысли о том, означал ли её промах дурное предзнаменование. Что, если это и был знак того, что в один момент её маскарад закончится трагедией?

Серебряная луна в небе казалась практически полной. Такой мистической и величавой. Клэр вдруг задумалась о том, как давно она здесь. Как много времени прошло с похорон бабушки Элжиры. Казалось, что целая вечность лежала между тем днём и этим мгновением. Она не справилась сейчас, и всё, что ей оставалось, – это смириться. Она всегда так поступала. Чем этот случай отличался от остальных? Она смирилась с тем, что её предал любимый, человек, которому она безропотно вверила своё сердце, понадеявшись, что его будут беречь. И не только смирилась, но и простила. Она смирилась с тем, как бесчестно и подло с ней поступил Франсуа. Она смирилась с тем, что император Александр открыто говорил ей о том, что она лишь способ достижения целей, что у неё не может быть иных чувств, кроме всепоглощающего чувства долга и любви к своему отечеству.

Нужно смириться и теперь.

Нужно… Но как же громко колотилось горячее молодое сердце в груди, как же часто путались мысли, как же кричала душа о том, что хватит! Хватит мириться с судьбой, хватит мириться с людьми, неудачами и обстоятельствами. Этот обряд был фарсом, сущей глупостью, но не сейчас, не для неё и не после того, как она всю жизнь отдавала себя на волю случая.

Как никогда прежде, Клэр с необъяснимым рвением, с неумолимым жаром захотелось доказать прежде всего самой себе, чего она на самом деле стоит. Отступить, сдаться сейчас, означало бы остаться прежней навсегда… слабой, беспомощной, жалкой.

Холод привёл мысли в порядок. Разум сделался ясным, и морок, что застилал глаза, вдруг резко спал. Клэр уже не помнила всех тех событий, что вели её к этому признанию, но именно сейчас, глядя на эту недосягаемую, бесконечно прекрасную луну, девушка наконец осознала, что этот мир именно то, что она искала всю жизнь.

Здесь её место. Вопреки всему.

Чудно… бред сумасшедшего.

Плевать!

Пока товарищи освистывали ещё одного новобранца, не сумевшего пройти, как и Клэр, испытание, она уже оголила саблю и вышла в центр к Петру Христофоровичу.

– Найдётся ли для меня ещё одна рюмка? – сказала она так чётко и непоколебимо, что у командира неволей приоткрылся рот.

Все замолчали. Обратили на неё взор.

– Второго раза никто никому не даёт! Сможете опробовать свои силы, юнкер, уже со следующими новобранцами, – проговорил Глеб Котов с каким-то неприкрытым омерзением и недовольством.

– Сегодня я могу стать первым, кому выпадет такой шанс. – Юркий безусый малец пренебрежительно отвернулся от поручика Котова и с горящим, умоляющим взором обратился к своему майору: – Прошу вас, Пётр Христофорович! Всего один раз, и пусть уже судьба рассудит.

– Почему мы должны ради одного юнкера менять наши устои?!

– Во-первых, дорогой Глеб Алексеевич, до сего дня никто о втором шансе и не спрашивал. А во-вторых, всё меняется. И мир, и мы, и устои наши. Почему бы в самом деле не дать ему второй шанс? Раз уж он так пылко о нём просит.

– Однако, Пётр Христофорович… – Котов не успел договорить, как его бесцеремонный, вызывающий тон вновь прервали.

– Воля твоя, дружочек. – Малиновский с азартом, почти по-приятельски улыбнулся, подмигивая Клэр, и та тоже расплылась в счастливой улыбке. – Один раз! А более не проси.

– Гляди, Константин, второй раз облажаешься! – крикнул кто-то с издёвкой, и несколько гусар захохотали. Клэр не придала этому значения, слишком внимательно всматривалась в рюмку на холодном клинке.

– Настойка слишком крепкая, не пытайся, друг. И в первый-то раз в голову ударила, а уж во второй, – сказал ротмистр Габаев, закусив чубук.

Алкоголь вновь полился по губам. Обжёг ещё сильнее, чем раньше. Глубокий вздох. Такой глубокий, что грудь тревожно заныла. Голова выдержала крепость выпивки. Глаза пылали яростью, решимостью, словно та луна в небе придала веры в собственные силы. Желание Клэр доказать самой себе, на что она способна, было гораздо больше обиды и страха нового поражения.

Рюмка оторвалась от сабли, взлетела так стремительно, что едва не коснулась потолка. Провернулась несколько раз вокруг себя. Ринулась вниз. Рука не дрогнула. Тут же направилась навстречу скользящему по воздуху стеклу.

Клинок рассёк его в центре. Ножка по-прежнему не отделилась от шляпки, но всё же раскололась, разлетаясь на мельчайщую сияющую крошку.

Кто-то посчитал, что она лопнула от сильного удара. Однако теперь Клэр была победителем, и судить её не имело никакого смысла. Пространство наполнилось радостными криками, ругательствами, визгами и роптанием. Клэр и сама вскрикнула от рвущейся наружу радости.

Она оглянулась на Малиновского и взглядом поблагодарила его за второй шанс. После отыскала Степана Аркадьевича. Вахмистр сбил руки, хлопая в ладоши от гордости.

– Решил не мелочиться с ножкой и разбить всю рюмку сразу? – вырвалось у Лесова, который почему-то оказался у Клэр за спиной. Как давно он стоял позади?

– Ура Константину за его упорство и дух! Ура нашим гусарам! – всё кричал без остановки пьяный Корницкий. – «Поведай подвиги усатого героя, о муза, расскажи, как Кульнев воевал, как он среди снегов в рубашке кочевал и в финском колпаке явился среди боя…»[10] – стал напевать он, и все тут же поддержали его задорное завывание.

– Может, в штосс сыграть? – тихо, точно боясь кого-то потревожить, спросил Фёдор, присев в углу на пустой бочке.

– Филя, ну какой штосс? Деньги лишние появились, что ли? – тут же вступил Габаев. – К тому же с Корницким играть – заранее дело гиблое.

– Неужто вы, милостивый государь, намекаете, что я нечестно играю?

– Помилуйте, любезный! Помилуйте! Я говорю это прямо.

– Хочется скуку развеять. Шалость бы какую сделать, да только не придумаю какую. – С весёлой физиономии Корницкого сошла хмельная улыбка.

Клэр принялась распивать с Исаем и Константином. На душе воцарился блаженный покой. Движения с каждым глотком становились все более неуклюжими, а речь – едва понятной.

– Костя!

Клэр обернулась и столкнулась взглядом со Степаном Аркадьевичем.

– О! Дорогой мой дядюшка. Угощайся! – вежливо протянула она кружку с вином к седым усам.

– Тебе уже хватит, дружок. Завтра подъём ранний. Если продолжишь пьянствовать, головы не соберёшь поутру, – всё тараторил он с притворным осуждением.

– Господа! Прошу м-нуточку внимания! Сергей Петрович согласился снова п-казать нам своё мастерство, – запинаясь, выкрикнул Корницкий и неуклюже вскарабкался на стог сена.

– Просим! – поддержали хором братья Соболевы.

– Доброволец? – ровно сказал Сергей. Он склонился над своим ранцем и некоторое время усердно в нём что-то искал.

Клэр стала поднимать руку вверх. Хотела вызваться. Хотела в очередной раз показать друзьям, из какого теста слеплена. По плечу пролетел толчок. Рука упала вниз, а за спиной раздался уверенный голос Никиты.

– Я сегодня побуду твоей мишенью.

– Кто только не мечтал сделать тебя своей мишенью, мой друг, – с любовью произнёс Габаев. – Прошу! – провёл он рукой, указывая на стену.

Пока Клэр возмущённо прожигала поручика взглядом, Лесов уже нащупывал спиной деревянные брусья, из которых была выстроена стена. Габаев развернул небольшой кожаный свёрток. Что-то в нём блеснуло.

– А с-слабо настойки в этот раз выпить вместо вина? – бросил вызов Корницкий не выпуская бутылку из рук.

– Вы, право, друзья, повздорили…

– Лесов? – словно требуя одобрения, обратился к нему Габаев, на что получил гордый кивок. – Ну как знаешь, брат.

– Ты, главное, не промажь, – попросил Никита и только сильнее прижался плечами к бревенчатой стене. Тёмные глаза зажглись. Через них было видно, как борется внутри страх с отвагою и как что-то глубокое, неистовое подобно столпу из дыма и пепла прячет душу во мраке.

Ротмистр одним глотком опустошил протянутую ему рюмку, поморщился. Вложил в левую руку короткие ножи. Правой замахнулся прицеливаясь.

Пока Клэр разглядела остриё, направленное в тело Лесова, Сергей уже совершил первый бросок. Нож воткнулся в бревно слева, чуть ниже рёбер. В первый раз девушка не успела испугаться. Всё случилось слишком быстро, да и алкоголь притупил чувства. Но на следующий бросок она смотрела в оба. Перестала дышать, боясь, и в то же время тайно желая увидеть, как один из этих ножей вонзится в молодое тело.

Следующий нож не заставил долго ждать. Резво полетел к своему брату. Глухо застрял в стене у бедра. Третий оказался чуть правее кисти.

– Не шевелись! – приказал Сергей и в то же мгновение метнул последний нож.

Лесов не моргнул, когда острый металл замер у его виска. Клэр же дёрнулась. Чуть привстала на месте от страха, но тут же опустилась обратно, переживая, что кто-нибудь это заметит.

– Браво!

– Вот чёрт! И как тебе это удаётся?! Лесов, ты там живой?

– Живее всех живых. – Тот театрально отстранился от стены, стараясь не задеть телом лезвия. Всплеснул руками, побуждая всех ему рукоплескать.

Лесов принимал восхищения, наслаждаясь тем, что снова оказался азартнее своих сослуживцев. Самодовольная ликующая ухмылка сделала лицо устрашающим. Молодость не боится смерти…

Он явно знал о том, что будет делать Габаев. Он знал и нарочно помешал ей встать на его место. Но почему? Этот вопрос терзал её весь оставшийся вечер. Что заставило его, зная об опасности, добровольно пойти на риск? Слепая уверенность в своих силах, жажда смерти или вера в судьбу?

– Братцы, а позвольте мне спеть! – вдруг раздался из-за угла бойкий, звонкий голос, который, вероятно, попросил позволения ради приличия, а не потому, что действительно ждал его от своих товарищей, поскольку тут же начал затяжную свою песню.

– Миланов… –  недовольно протянул Корницкий, который был его младше лет на десять, – избавь нас от сего несчастья. Вечер так хорошо начинался!

– Друг мой, ты несправедлив и жесток. Разве можно порыв страсти так на корню рубить?! Воля твоя, но я настроен решительно!

– Моя воля не слышать твоего кислого завывания.

– Почему сразу завывания? Да, стихи мои, возможно, не так хороши, как у моего братца, и уж тем более не лучше стихов Никиты, однако внимания заслуживают безусловно.

Клэр не прислушивалась к этому диалогу до тех пор, пока не прозвучала знакомая фамилия. Миланов! Это точно был не Пётр. Да и голос совершенно не похож на его. Должно быть, это муж Мари, который как раз находился на службе во время её пребывания в поместье.

Девушка с любопытством не сводила с него глаз. Такой же светловолосый, как и его младший брат. Но, пожалуй, цвет волос – это единственное, что делало их похожими друг на руга.

– Ну не Давыдов ты! Куда тебе! – вмешался Степан Аркадьевич. – Завтра ранний подъём, сударики мои! Коль хочется ещё кому-то погарцевать да песни поорать, милости просим за дверь. Там-то уж холод быстро отобьёт у вас желание открывать рот. Всех же остальных прошу на боковую.

* * *

Она снова не могла уснуть. Из избы никак не выветривался дым от табака. Пахло спиртным, мочой, сырым сеном. Кто-то, напившись, сидел в углу со свечой на бочке и шёпотом беседовал с товарищем по душам, покручивал усы, тёр глаза, борясь с дрёмой и допивая остатки из бутылок.

Клэр чувствовала нарастающее давление внизу живота, но выходить на мороз не было никакого желания. В очередной раз она пожалела о том, что не была мужчиной: некоторые спокойно справляли нужду прямо в доме.

Нехотя она вылезла из-под шубы, натянула сапоги и скользнула мимо храпящих, ворочающихся тел. Прикрыла лицо, защищая его от коварного холода. Старые ржавые петли протяжно застонали, но так никого и не разбудили.

Клэр тихо вышла, успела сделать лишь несколько шагов, когда недалеко от дома снова заметила знакомую недвижимую фигуру. На этот раз она знала наверняка: перед ней Лесов. С той самой ночи они так толком и не разговаривали, и больше всего она хотела сейчас остаться незамеченной. Но снег предательски захрустел под ногами, выдавая её.

– Может, хватит красться?

– Я хотел отлить. Не буду же я в самом деле нарушать твою идиллию своим журчанием.

– Какие манеры… Ты мне нисколько не мешаешь.

– И всё же. – Она уже было повернула назад, но вдруг замерла и всё же спросила: – Мне показалось или ты нарочно не дал мне сегодня стать мишенью для Сергея?

– О чём ты? – Демонстративно он вынул трубку изо рта и произнёс: – Играть со смертью с недавних пор вошло у меня в привычку. Не хотел, чтобы почести доставались кому-то ещё. Особенно такому, как ты.

Какое наглое и неприкрытое лукавство!

– Хочешь сказать, ты это сделал ради себя?

– Я хочу сказать, что ты ставишь себя выше других и думаешь, раз ты хочешь всем понравиться, то и все вокруг мечтают понравиться тебе, – ядовито прохрипел он, смотря ей в глаза сквозь мрак и снова закуривая трубку.

– А ты нет?

– Бесспорно, я ставлю себя выше других. Неэгоистичные люди пусты и бесцветны. Но я не из тех дураков, которые нуждаются во всеобщей любви. Да, и по большей части на людей мне плевать.

– Вот же совпадение: ты стал таким колким со мной именно после той ночи.

Лесов приблизился настолько, что стал ощутим тёплый запах дыма. Его взгляд был строгим, почти что осуждающим. На секунду Клэр стало страшно: что он собирается делать? Лишь самообладание позволило ей врасти ногами в землю и не сделать трусливый шаг назад.

– Вздор, после той ночи я стал прямолинейным. Ты всего-навсего лучше узнал меня. Поспрашивай у наших. В один голос скажут, что я вечно такой.

* * *

Компания снова собиралась в город. Подошло время, когда Белозёровы давали бал в честь приезда князя Багратиона. Нужно было прибыть в Петербург заранее, чтобы с дороги привести себя в порядок. В путь собирались исключительно молодые. Котов сослался на головную боль, Степан Аркадьевич остался по долгу службы помогать Малиновскому и приводить бумаги в порядок. Он всё ворчал, пока Клэр складывала вещи. Друзья посмеивались, слыша, как он читает ей нотации.

– Ну же. Перестань, дорогой мой Степан Аркадьевич. Я и сам знаю о том. Обещаю в споры не вступать и быть крайне бдительным.

– И осторожным! И прошу, не лезь к Лесову.

От неожиданности Клэр даже выронила из рук принадлежности для умывания и гребень. Леденящее возмущение прокатилось по всему телу и застряло где-то на кончике языка.

– Что? Он тут при чём?

– Он расспрашивал о тебе невзначай. Кем я тебе прихожусь и как давно ты на службе. Потом и товарищи мне говаривали, мол, не раз видели вас за болтавнёй ночью.

– И что с того?

– А то, что беседы ваши показались им не очень дружественными.

– Когда кажется, креститься надо, – проворчала она и насупилась, как дитя.

– Я тебе своё мнение сказал. – Степан Аркадьевич слегка дёрнул её за край рукава, притянул к себе ближе и испытующе заглянул в глаза.

– Я всё понял! Сомневаюсь, что он догадывается о чём-то.

* * *

Всю дорогу Клэр была молчалива. Казалось, что даже Лесов говорливее, нежели она. Бёдра крепко сжимали мохнатые бока Гликерии. Руки свободно лежали на седле. Взгляд устало тянулся от одного всадника к другому. Холод пронизывал до костей. Много раз она сетовала на то, что отправилась с ними, а ведь могла лежать в тепле под шинелью и слушать дивные истории Степана Аркадьевича. Как пошло шутили молодые люди, как грязно ругались они, наконец отделившись от старших по званию! Корницкий спросил о чём-то интимном, но она не ответила, только закатила глаза, всем своим видом показывая, что не желает поддерживать этот разговор.

Небольшая тёплая квартира Корницкого казалась царскими хоромами. Клэр была уверена, что наутро сляжет в горячке. От холода онемели пальцы на ногах и руках. Очень хотелось согреться травяным чаем, но вместо этого Габаев разлил вина.

– Может, хоть подогреем? – предложила Клэр, обняв себя руками.

– Жжёнки[11] бы.

– Хочу заметить, мы давно её не готовили. Будет крайне досадно, если такой чудесный напиток утратит популярность ещё в самом начале, – откликнулся Гриша из соседней комнаты. Стоило печке хоть немного прогореться, как он тут же встал напротив неё, чтобы погреть ягодицы и не отходил ещё очень долго.

– Так где фруктов взять? Тоже бы не отказался.

– А жжёнка – это?..

Вопросу Клэр не удивился лишь Фёдор. Или не показал удивления, чтобы не задеть. Он вообще никогда не обижал других своим мнением, считая, что каждый вправе думать и чувствовать по-своему.

– Ты сейчас всерьёз? Жжёнка – это ведь напиток богов. Самый что ни на есть гусарский напиток.

– Ты никогда её не пробовал? В училищах теперь с этим строго? – раздался у Клэр над головой голос Константина.

– Юнкера теперь не те… – с издёвкой произнёс Лесов, смакуя вино.

– Я буду рад однажды её попробовать, – поспешила ответить Клэр, проигнорировав поручика.

– По приезде в полк приготовим специально для тебя. Будет грустно, ежели тебя убьют, а ты так и не попробовал жжёнки.

– Да… – хором согласились остальные.

Они разошлись по комнатам. Клэр осталась в гостиной и прилегла на тот же небольшой диванчик, на котором спала в прошлый раз. Вино согрело внутренности, пусть и не сразу. Шерстяное одеяло кололось, но долгожданному сну это не помешало.

* * *

Клэр до колик в животе было смешно наблюдать, как каждый раз суетятся её товарищи, готовясь к очередному рауту. Она могла поклясться, что дамы при дворе Александра так не беспокоились о своём внешнем виде, как эти молодые люди. В ход шли всевозможные притирания, помады для волос, духи, от сильного запаха которых Клэр часто становилось дурно.

Корницкий с ночи позаботился о своих волосах и накрутил несколько прядей на папильотки. Утром он бережно и долго укладывал локоны.

Каждый достал новое бельё и почистил мундир. Клэр делала вид, что подшивает ментишкет[12], а сама краем глаза наблюдала, как в отражении Габаев искусно бреет лицо, обходя свои длинные роскошные чёрные усы.

На сборы ушло по меньшей мере три часа. В дверях взволнованно толпились семеро гусар. Клэр перенимала их привычки и всем своим видом показывала, что, как им, ей очень важно одобрение света и, в частности, юных барышень. Она поправляла топорщащийся накрахмаленный воротник, приглаживала гребнем волосы и всё время оглядывалась, словно боясь что-нибудь забыть.

Дом тех самых Белозёровых находился на другом конце города. Компания разделилась, поймав свободные экипажи. Клэр была вместе с Лесовым и Фёдором. Всю дорогу они ехали в тишине. Фёдор молчал, вероятно, из-за своей природной застенчивости, Лесов, потому что ему так хотелось, а Клэр, потому что заранее знала, что разговор выдастся бессмысленный. Она смотрела в окно, при качании касаясь плеча Никиты. По тому, как он периодически вздыхал, можно было догадаться, что подобные прикосновения ему неприятны. Клэр всеми силами старалась не обращать на это внимания.

Оба экипажа приехали в одно время. Корницкий и Костя Соболев вывалились из кареты, едва сдерживая смех и рвущиеся наружу слёзы. Как потом выяснилось, их повеселила шутка Габаева, сказанная с особой грузинской манерностью. Исай в силу своей юности её не понял, почесал затылок да и пошёл себе дальше, в то время как бывалые гусары, шедшие в обнимку, пытались унять неконтролируемый, сбивающий их с ног хохот.

Внутри их встретил любезный мужчина. Подозвал несколько человек из прислуги, чтобы те приняли у господ офицеров их вещи, а после проводил гостей в залу к хозяевам.

– Скажи, любезный, а их сиятельство князь Багратион уже прибыли? – спросил Исай, вытянувшись и нарочито понизив голос.

– С минуту на минуту ждём-с.

В глаза тут же бросились дамы. «Боже мой! Как они прекрасны», – думала Клэр, когда мимо неё в очередной раз проходили нарумяненные барышни. Одна краше другой. Камни и жемчуг теснили их тоненькие шейки. Головы украшали диадемы, перья и шпильки.

– Ох, почаще бы бывать на приёмах с участием таких важных особ. Que Dieu ait pitié de ma débauche en ce jour, et qu’il me pardonne ma nature[13], – промурлыкал Гриша, облизывая губы.

– Костя, Исай. Так где хозяева этого райского места? Представьте нас! – раздался голос Лесова, ожившего как по волшебству.

– Эй, любезный! – обратился Корницкий к лакею, поглаживая его рукой по плечу. – Нас обещали представить твоему барину.

– Сию минуту, – сухо ответил мужчина, словно желая поскорее откреститься от настойчивого гусара.

– Поспеши, голубчик! Поспеши!

– Мы же не будем стоять здесь толпой, пока к нам выйдут? – с нетерпением спросил Исай. Оглянулся на мимо проходящих девушек и побагровел от смущения, когда те ему мило улыбнулись.

Увидев его пунцовые щёки, старший брат снисходительно окинул его взглядом. Отрадно было наблюдать их крепкие братские узы. Их любовь друг к другу. Константин и сам не стал шутить над его неопытностью. А когда об этом решился пошутить Корницкий, то он тут же свёл всё на нет.

– А вот и наш хозяин, – под нос пробормотал Исай, завидев идущего навстречу отца семейства.

– Семён Карлович! От всей души благодарим вас за приглашение, – сказал Костя, сделав к нему шаг.

– Вот уж сколько вас тут, красавцев! Рад. Всегда рад доблестным офицерам в своём доме. А вот и моя Оленька! Душа моя, подойди, пожалуйста, я тебя представлю, – сказал он дочери, шедшей в соседнюю залу. – Это наши гости. Помнишь этих господ? Виделись давеча у Тумасовых.

Высокая, статная, темноволосая девушка заморгала чёрными глазками, несколько раз хотела потянуться к своим волосам, но на половине пути останавливала руки в воздухе.

– Счастливы знакомству с вами, мадемуазель! – почти выкрикнул Корницкий, за что получил неодобрительные взгляды в свой адрес.

– Вы очаровательны Ольга Семёновна! – сказал Исай и тут же стал озираться вокруг в поисках её подруги Елизаветы. Друзья заметили его прыть и едва сдержались от смеха.

– Что же вы в проходе стоите? Прошу вас, проходите. Князь Багратион должен прибыть с минуты на минуту.

В зале было людно. Корницкий практически сразу отправился на поиски выпивки. Исай и его брат Костя остались в обществе Марии Семёновны, а все остальные, включая Клэр, стояли, наблюдая за происходящей оживлённостью вокруг. Сергей всё нашёптывал что-то Лесову, и Клэр не могла не заметить, как угрюмое серое лицо вдруг приобрело цвет. Что же смогло разогнать грозовые тучи с лица Никиты?

Взгляд неосторожно упал на его губы. Когда Клэр подняла глаза, то встретилась с глазами Лесова. Должно быть, он заметил её пристальное внимание. Девушка смутилась. Покраснела. Резко выгнула спину и дёрнула рукой назад. Практически сразу раздался девичий вздох.

– О! Прошу меня простить, мадемуазель, – принялась оправдываться Клэр ещё до того, как окончательно успела обернуться к девушке, что стояла рядом.

– Будьте повнимательнее, сударь! А то ещё кого-нибудь собьёте с ног, – прошипела раздосадованная барышня, энергично взмахивая веером.

– Сударыня! – вдруг раздался уверенный, но спокойный голос Лесова. Заметив, как лицо молодой особы прояснилось, поручик представился, а затем ангажировал красавицу на следующий танец.

– Извольте.

Поручик поклонился, выправил плечи и задумчиво улыбнулся. Вместе они ушли в другую залу, оставив Клэр позади.

– Этот ჰეკი[14], – выругался Габаев, – никогда не остановится!

– Ты полагаешь, что Никита всегда знакомится с хорошенькими женщинами только для того, чтобы чуть позже их унизить? Полагаешь, он испытывает от этого удовольствие?

– Не знаю, братец. Никто не может знать того, что творится у Лесова в душе. Даже он сам.

– Может, однажды он действительно полюбит кого-то по-настоящему. Он как-то сказал мне, что расстраивает свадьбы из благих намерений.

– Из каких?.. Благих? Ну-ну. – Габаев поправил чёрные усы, а затем прищурился, словно выглядывал кого-то. – Странно, что он начал с тобой откровенничать. Будь осторожен. – Ротмистр тряхнул головой, точно избавляясь от ненужных мыслей. – Тебе принести выпивки?

– Нет. Благодарю.

– Не стесняйся! Здесь можно пить и есть вдоволь. – Сергей оголил белые зубы в ободряющей улыбке и покинул Клэр.

Она вновь оказалась одна. Страх одиночества обошёл её стороной. Пора этого волнения миновала. Последний раз она чувствовала себя одинокой в толпе, когда была в Зимнем дворце. Многое изменилось с тех пор. Клэр поправила свисающий с левого плеча ментик, пригладила и без того гладкие волосы и не спеша прошла по коридору. Вдруг гости оживлённо загудели и направились в бальную залу. Топот. Вздохи. Множество голосов превратилось в неразборчивое жужжание. Приехал! Приехал князь Багратион!

– Где тебя носит? Скорее идём! – раздалось возле уха Клэр так громко, что она в испуге подпрыгнула.

Исай с Костей чуть ли не за руки потащили юнкера вперёд, чтобы успеть к речи великого полководца. Он был их кумиром. Кумиром многих. Его уважали. Боготворили. Боялись.

Гости столпились вокруг высокой фигуры в тёмно-зелёном мундире. Даже золотые шнуры и пышные эполеты были не способны отвести внимание от самого генерала. Клэр затаила дыхание. В школе она немного читала о князе Багратионе, но его портрет ей запомнился почти в деталях: гордый взгляд выразительных карих глаз, благородные черты лица и густые вьющиеся чёрные волосы. Клэр восхищалась им ещё тогда. Ещё в те дни, когда перелистывала страницы учебников.

Постепенно восторг сменился печалью, горечью и сожалением. Сожалением за ту судьбу, которая ему уготована. Если бы она поведала князю о том, что Бородинская битва станет для него последней, поверил бы он ей? Был бы осторожнее? Принял бы решение не участвовать в ней вовсе? Разумеется, нет. Клэр смотрела в доброе радостное лицо и отказывалась верить, что его жизнь прервётся после сражения под Москвой.

Душа раскололась надвое. Сердце в груди превратилось в тяжёлый камень.

– Ты чего таким хмурым сделался? Словно призрака увидел, – бестактно напал на Клэр Исай, заметив её выражение.

– Исай. Отстань ты от парня! – попросил его брат. – Не каждый день видишь князя Багратиона.

Рядом с ним стояли офицеры высоких чинов. Их аксельбанты растянулись на всю грудь, ордена блистали в мерцании свечей. Гости ещё долгое время приветствовали высокопоставленных особ громкими овациями, и после торжественной речи приём был открыт.

* * *

Дамы не раз посылали молоденькому и обаятельному юнкеру заинтересованные взгляды, ожидая, что он подойдёт и представится. Клэр понимала это. Она чувствовала, как решительные, горящие мечтой о замужестве глаза прожигают её одиноко блуждающую по зале фигуру. Конечно, барышни хотели завладеть вниманием привлекательного гусара. Молоденькие, стройненькие, с мраморной кожей и влажными глазами. Они могли очаровать на этом празднике кого угодно. Но только не Клэр. Порой она злобно ухмылялась, когда видела их озадаченные и полные разочарования лица. Невольно она сравнила себя с Лесовым. С тем, чьё поведение презирает и осуждает, стоит только дать повод.

«Бедняжки. Они так стараются».

Все товарищи разбежались по залам, и найти хоть кого-то из них оказалось весьма трудно. Минуя комнату за комнатой, пройдя массивные золочёные канделябры на стенах, вазы с пышными свежими цветами, тёмные картины, написанные маслом и похожие одна на другую, Клэр вдруг оказалась в достаточно уединённом месте. За долгое время мимо неё пробежала лишь парочка детишек примерно лет восьми. Девочка в персиковом платьице с крохотными рюшами и бантиками на груди играючи зазывала за собой мальчишку помладше её, который, держа деревянного коня в руке, нехотя шёл по коридору. Заметив Клэр, девочка резко смутилась, через силу поприветствовала её и захихикала невпопад детским писклявым голоском, схватив мальчика за рукав сюртука и потянув за собой прочь из коридора. Юнкер не смог сдержать нежной девичьей улыбки при виде этих детей. Что-то женское, заложенное в неё природой, порой упорно напоминало о себе.

Она поправила спадающие на лоб рыжие волнистые пряди волос и этим же движением смахнула с губ минутную нежность. Снова два алых лепестка сжались, а выражение лица сделалось серьёзным, совсем как у мужчины. Горделивым, хмурым, бесстрастным.

Неподалёку послышался оживлённый разговор. Клэр зацепилась за обрывки фраз, которые доносились до неё. Задержала дыхание, прислушалась. Вдали от громкой музыки было нетрудно разобрать, за какой именно дверью вёлся разговор, тем более что некоторые из этих дверей были приоткрыты. Клэр, тихо переступала от одного входа к другому и вдруг застыла. Завязался спор между двумя мужчинами. Их голоса были сдержанными, но ни малейшего намёка на дружелюбие или хотя бы учтивость. Они спорили изнурительно долго. Тон одного из них стал заметно повышаться. Уже через пару минут эти двое разговаривали, как заклятые враги. Раздражённо, с надрывом.

– Корницкий!.. – вдруг расслышала Клэр среди облака несвязных фраз, значение которых никак не могла понять.

Что руководило ею в тот момент, когда она решила, что её дорогому другу нужна помощь? Она не знала, но тем не менее не задумываясь ввалилась в комнату. Белая дверь раскатисто хлопнула и отскочила от стены шумно, глухо и содрогаясь. В испуганном взгляде Клэр читалось сожаление, однако сжатые в тонкую полосочку губы даже не раскрылись, не пропустили и короткого слова в качестве извинения.

– Вы ещё кто такой?! – спросил незнакомец, направив на Клэр стальной прожигающий взгляд.

– Ты что тут забыл? Уйди ради бога, не до тебя сейчас, – протараторил Корницкий лишь мельком взглянув на стоящую в проходе Клэр.

– Милостивый государь!.. Неужели его проступок так серьёзен? А если и так, то он непременно принесёт вам свои извинения. – Клэр наивно и храбро старалась разрешить ситуацию миром, как и учил её Степан Аркадьевич, но озлобленные серые лица никак не хотели становиться добрыми. Они требовали мести. Стало ясно, что честь одного из мужчин была сильно задета. Настолько сильно, что смыть обиду можно было лишь кровью обидчика.

– Юнкер, извольте удалиться и больше не вмешиваться в дела, которые вас никоим образом не касаются!

Оскорблённый мужчина был выше Корницкого на голову, а Клэр почти на две. Он казался могучим и нависал над гусарами, как грозовая туча над крохотным домиком. Его речь секла не хуже сабли в бою. Каждое его слово сопровождалось колющим раздражением в голосе, испепеляющим взглядом чёрных глаз из-под густых лохматых бровей, которые делали его бледное осунувшееся лицо ещё более устрашающим.

– Я удалюсь только вместе с другом, – настойчиво ответила Клэр, но тут же заметила, что Корницкий также не был рад её помощи.

– Я ни за что не стану приносить извинения. Не после того, что вы мне только что наговорили.

Мужчина был вне себя от ярости. Его лицо налилось кровью, вспотело и исказилось в неприятной гримасе. Могло показаться, что выходкой Клэр он был взбешён больше, чем проступком Корницкого.

– Я бы и не принял извинения от такого подлеца!

– Подлеца?! – вспыхнул Корницкий и от взбешённого выражения его лица Клэр стало ещё страшнее. Видеть Гришу в таком состоянии точно не к добру. – Вы знаете, что за этим следует. Но… на выбор секундантов нужно немало времени.

– Боитесь, что в полку узнают?! – надувшись, бросил Пашковский с такой ядовитой усмешкой, точно плюнул Грише в лицо.

– Ха! Вот ещё. Хочу покончить с этим как можно скорее. Завтра на Чёрной речке в три.

– Кто ваш секундант?

– Он. – Корницкий прочертил взглядом невидимую линию, на конце которой стояла Клэр.

Мужчина равнодушно оглянулся и, удовлетворённый, вышел из комнаты.

Клэр стиснула зубы, задержала дыхание, чтобы дать высокому мужчине в чёрном фраке пройти. За спиной Клэр послышались ругательства на французском, но чем дальше незнакомец отдалялся, тем менее различимы они становились. Она вопросительно глядела на Гришу; пыталась поймать взгляд, чтобы наконец он объяснил, что здесь произошло.

– Вот же… Мerde! Merde! Merde![15] – выругался Гриша, брызнув слюной, как только убедился, что их осталось двое. Потом вдруг ожил, словно сдерживающая его удавка резко ослабла, и недовольно вскинул голову. – Костя, какого чёрта ты здесь?! Кто просил тебя вмешиваться?

– Прости меня, – проблеяла Клэр, широко открыв глаза. – Как лучше хотел.

– Извинений тут мало, мой юный, любопытный друг. Злой рок или Божья воля, но быть тебе моим секундантом.

– Что? Нет! Ты серьёзно полагаешь, что?..

– Отказа я не приму. Ты, Константин, мой должник отныне.

– Да подождите штабс-ротмистр! Пойдём расскажем остальным о случившемся?!

Корницкий скользнул сапогом по паркету и резко прижал Клэр спиной к стене. Одной рукой он ухватил её за плечо, другой лихорадочно размахивал перед самым лицом, тревожа воздух в комнате. Девушка, сама того не замечая, зажмурилась, точно нашкодивший кутёнок, и виновато опустила голову.

– Нет! Нет! Нет! Даже не вздумай. Даже не-взду-май, слышишь?! – нервно воскликнул он. – Никто из наших не должен прознать о случившемся.

– Ну почему? – вытянула она из себя жалобно, боясь, что Корницкий вот-вот влепит ей оплеуху.

– Потому, что этот господин тот самый Пашковский, за чьей женой я волочился. И не только волочился, мой друг. Он прознал о том и прав в своём гневе.

– Пашковский… – задумчиво повторила Клэр. – Гриша… тебе же не раз говорили, что с Пашковским в такие игры играть не следует.

– Что сделано, то сделано. Ради бога, хоть ты не читай мне нотаций. – Заметив, как его товарищ впал в уныние, Корницкий тут же крепко обнял его, похлопал по плечу и весело добавил, будто ничего важного не произошло: – Полно! Сегодня такой чудесный вечер, Костя. А какая отменная выпивка… – промурлыкал он, положив руку на сердце, и оттого ещё сильнее возмутил Клэр своею беспечностью.

– Гриша?..

– Старый граф явно не скупился на добротное вино. Не всё же нам злаковое пить. От него уже тошно делается. Ну-ну! Всё о Пашковском думаешь? Пустое, не стоит он твоих слёз. То, видимо, твоя первая дуэль? Верно говорю?

– Первая, – нехотя ответила Клэр, выходя из комнаты, а сама принялась поднимать со дна памяти их дуэль с Мишелем.

– Оно и видно, что первая. Когда их у тебя будет на счету столько, сколько у меня, то ты поймёшь, что… а впрочем, не бери в голову. То будет завтра, а сейчас идём же веселиться.

– Весельем и до этого не пахло, а как же веселиться прикажешь теперь?

– Выпей побольше.

* * *

Снова Исай и его старший брат вздорили всю дорогу, пока ехали в санях на квартиру. На этот раз спор зашёл о князьях Багратионе и Барклае-де-Толли. Константин, будучи человеком уже опытным в военном деле и прекрасно разбирающимся в этом ремесле, пытался доказать брату, что Барклай принесёт намного больше пользы русской армии, чем прославленный своим бесстрашием Багратион, которого он и сам безмерно уважал. Исай, словно обидчивый, безмозглый мальчишка, с раскрасневшимся от злости лицом на все лады оскорблял шотландского полководца, ссылаясь на слухи, бродившие в свете.

– Да уймитесь вы оба! – уже не в силах сдерживаться, прервал их Лесов.

На этот раз Клэр ехала в компании Соболевых и всё того же Лесова. Весь путь она молчала. В голове была лишь одна мысль… мысль о завтрашней дуэли Корницкого. О дуэли, о которой ни один из товарищей даже не догадывался.

– А с тобой что? – Клэр глядела в пустоту, сквозь сидящую напротив фигуру Исая, и не сразу сообразила, что вопрос был адресован ей.

– Что? – переспросила она слегка растерянно.

– На тебе лица нет. – Лесов с подозрением взглянул на товарища, словно стараясь угадать то, о чём он умалчивает.

– Ничего. Вечер сильно измотал.

– Если этот «вечер» носит женское платье и мило улыбается, тогда всё ясно, – попытался пошутить Исай. Признаться, делать это он никогда не умел.

– Кажется, радости подобного рода сегодня достались исключительно Никите, – подхватил его брат.

Клэр сделала вид, что не поняла, о чём они говорят, но ощутила, как плечи Лесова напряглись.

– Расскажешь? – с жарким любопытством спросил Исай и в предвкушении подался вперёд, чтобы лучше слышать.

– Отчего бы и не рассказать. – Лесов дьявольски улыбнулся, чуть прикрыл тёмные, блестящие в ночи глаза и кончиком языка провёл по обветренной губе, как бы пробуя на вкус сладость от предстоящего рассказа.